Грустные люди

– Диана! Ты? – знакомый голос за спиной заставляет вздрогнуть. Мне это точно снится. Она просто физически не может быть в Нью-Йорке, в том же отеле, да ещё накануне Рождества. Санта-Клаус где-то налажал. – Я, – разворачиваюсь на носках и утыкаюсь взглядом в лицо, которое предпочла бы больше никогда не видеть, – а вот ты здесь как? На другом конце земли? – Ну, у меня тут... Перебиваю: – Специально приехала, да? Дети сдали? – Честно? Да, потому что в Москве к тебе не подступиться. Вечно строишь баррикады. А я соскучилась, – хмурю брови, и она идёт на попятную: – По детям! Ты куда сейчас? – Вообще я собиралась где-нибудь выпить. Настроение то ещё говно. – Можно с тобой? – Ты же не отвяжешься, да? – Правильно понимаешь, – усмехается победно, и я тут же начинаю жалеть, что согласилась. Но уже поздно. Да и прошлое, наверное, стоит... уважать? Садимся в первом же попавшемся баре, заказываем пиво, и пока несут – я с интересом её рассматриваю. С интересом исследователя, а не влюблённого – изменилась? Не изменилась? Постарела? Больше, чем я? Нет, почти не постарела, только причёска другая – теперь каре и неровный блонд. И все те же пухлые губы, ровные белые зубы, бронзовая кожа и россыпь веснушек на носу – то, что мне когда-то в ней нравилось. – Как ты живёшь? – спрашиваю почти заинтересованно, и ведь мне действительно не всё равно – почему-то. – Нормально, работаю много. А на личном тишина, если ты об этом. – Я не о личном, – раздражение тут же хватает за горло, и я тороплюсь смыть его глотком пива, – я вообще. – Вообще все стабильно. А ты как? – Я хорошо. – Нашла кого-то? – Да. – И как, серьезно? – откидывается в кресле, смотрит нагло и насмешливо – провоцирует. – Очень, – отвечаю твёрдо, но в голосе невольно проступает горечь: ты сегодня так ни разу и не написала. – И кто она? Молодая? Красивая? Успешная? – Не молодая, но красивая и успешная. – И ты её прямо любишь? – Прямо люблю, – отвечаю с вызовом, как будто что-то доказываю, сама себя тут же за это проклиная, – больше всех на свете. – На Свете? – Давай без сарказма, окей? – Ты с ней, да? Опять с ней? – произносит так обречённо, что мне даже становится её жалко. – Да, если тебе так нужна эта информация. – Господи, Динь, – прикладывается к бокалу, – что ты в ней нашла? Она же сука такая. И ты, и я это знаем. – А кто не сука? Может, ты? Или я? – Мы с тобой суки с претензией, – довольный смешок, который заставляет меня сморщиться, – а она глупая, бездарная и при этом считает себя мессией. Просто комбо. Черта с два ты меня переиграешь! – Зато знаешь какой секс, – наклоняюсь к ней и понижаю голос, – каждый день, да во всех позах... За это можно и потерпеть... недостатки всякие... – О, у бабули ещё есть порох в пороховницах? – Побольше, чем у некоторых. – Гадина ты, – ставит бокал на стол и невзначай касается руки, – и почему я так сильно тебя люблю? – Понятия не имею. Не люби, никто не заставляет. – Не могу, – разводит руками, – для тебя пенсия твоя – свет в окошке, а для меня ты. – Сочувствую. Нервно хватаюсь за стакан – пустой, и когда я успела его прикончить? Делаю знак пробегающей мимо официантке – кивает и уже через минуту приносит полные бокалы. А дорогая бывшая продолжает ехидничать: – А что же твоя любимка с тобой не полетела? Дети здесь, значит, она не на хозяйстве... кстати, с кем они? – С мамой, – назло отвечаю максимально любезно, – мы вчетвером. А у Светы работа. – А давай начистоту? У вас по-прежнему разные жизни, я уверена. Она под боком у жены, с тобой не живет, а приезжает только трахаться. Как и всегда, в общем. Ну и что изменилось? Где великая любовь? Разуй глаза, малыш, – издевательски чокается зажатым в руке стаканом с моим, стоящим на столе, – тебя наёбывают. Ну что смотришь? Скажешь, я неправа? – Да даже если ты и права, – лениво отвечаю я, наконец чувствуя, как голову окутывает приятный алкогольный туман, – какое это имеет значение? Я поняла, что никого, кроме неё, не хочу. И уже не захочу. – Уверена? – двигается ближе, почти ложась грудью на разделяющий нас столик, и кладёт ладонь мне на коленку. – Сейчас пойдём ко мне в отель, и я тебе такой марафон устрою, ммм? Ну давай, не ломайся, ты же хочешь. – Я хочу, чтобы ты наконец заткнулась. Фыркает и отодвигается, а я тут же хватаюсь за телефон – вдруг пришло что-то от тебя? Понимаю, что это защитная реакция, но мне сейчас как никогда нужна твоя поддержка. Тишина длиною в сутки откровенно пугает – ещё вчера утром мы проснулись в одной постели, влюблённые и счастливые, и если бы не билеты в Нью-Йорк, которые я купила месяц назад – не расстались бы вовсе. Лететь с нами ты не захотела – сослалась на занятность и на то, что не любишь принимать спонтанные решения. А я не стала настаивать: сама подписалась, мне и терпеть – и расстояние, и одиночество, и тоску по тебе, которая скручивает рёбра и противно горчит на языке. Решительно сглатываю обиду, которая пытается угнездиться в горле, и набираю очередное «ну где же ты». Серые галочки, как и на последних десяти сообщениях. Почему ты оставила меня именно сейчас, когда между нами – впервые за все эти месяцы – половина земного шара, и кажется, что всё вокруг стало ещё более зыбким, чем раньше?! Да, да, я понимаю, что могло случиться что угодно – срочная работа, внезапная простуда, когда, сам того не желая, проваливаешься в бесконечный сон, телефон, неожиданно приказавший долго жить, проблемы с интернетом – что угодно. Но сознание подло подбрасывает совсем другие картинки, и от бессилия хочется лезть на стену – или творить что-то глупое и непоправимое, мстить и доказывать – в первую очередь себе – что я в любом случае справлюсь. – У тебя такое зверское выражение лица, – звук со стороны накатывает волной, – словно убить кого-то хочешь. Или повеситься. – Всё вместе, – пытаюсь шутить, но звучит мрачно, – неважно. Слушай, давай ещё выпьем? И мы пьём – так много, что я перестаю считать пустые стаканы. И общаемся почти как друзья – о работе, детях, общих знакомых, обо всём, что когда-то нас связывало. О чем угодно, кроме тебя. Но телефон по-прежнему зажат в руке, и сообщения продолжают улетать – не уверена, что такие же нейтральные, как раньше, и раз за разом палец скользит по зелёной кнопке вызова, но в ответ – ничего, кроме равнодушных гудков. – Что, спиздили даму сердца? – она равнодушно озвучивает то, что давно висит в воздухе. – Все нормально, – упрямо отвечаю я, – наверняка какой-нибудь форс-мажор. – Или уикенд с жёнушкой, ха-ха, – понимаю, что дразнит, но уже сама – почти готова поверить. – Не может быть. Они расстались. – Сама-то в эту чушь веришь? Оптимистка, блин. – А что мне ещё делать? – Забить, – хлопает рукой по столу., и стаканы жалобно дзынькают в ответ. – Есть – есть, нет – ну и хуй с ней. – Я не могу. В этот раз все серьёзно. – Да не бывает у тебя всё серьёзно, – голос противно режет по ушам, – это же ты! Ты в принципе на верность не спо-соб-на! Максимум пару лет, и всё, до свидания! И она тебе нужна, пока не рядом, именно потому, что не рядом! Ты же больная, блин, сумасшедшая, жизнь без страданий – не жизнь! Ты и мне говорила, что успокоилась, что больше никого и никогда, что любишь, что выбрала, что уверена! – Не ори. – Ты знаешь, что это правда, – спокойно и устало, с трудом ворочая языком, как будто разом кончились все силы, – всё ты знаешь. И она знает, поэтому до сих пор не собрала чемоданы. Хоть и дура, но инстинкт самосохранения сильнее. – Она не дура. – Кто ещё с тобой свяжется! – А сама? – Я тоже дура. Смеюсь – всё, что грызло, без остатка растворилось в алкоголе, и теперь в голове – только гулкая пустота. А тело – наоборот, пульсирует горячей кровью, и хочется бродить по городу до рассвета и делать глупости, и всё это – ни откладывая ни секунды. – Пошли, – решительно поднимаюсь, кидаю пачку купюр на стол – черт знает, много или мало, но ждать официантку нет никаких сил – и протягиваю ей ладонь. – Куда? – Прошвырнемся. Уже на улице понимаю, что ноги почти не идут, и максимум, на что хватит запала – это преодолеть пару сотен метров до гостиницы. – Зайдём ко мне, я тоже тут сняла, – бормочет она, цепляясь за мою талию, и я не вижу ни одной причины спорить – ни детям, ни маме совсем не обязательно видеть меня такой. Вваливаемся в номер, цепляясь за порожки, и мне приходится ловить её на лету, и это почему-то так смешно, что я долго не могу успокоиться – а потому пропускаю момент, когда она оказывается передо мной на коленях и начинает отчаянно сражаться с пряжкой моего ремня. – Хочу тебя, – дыхание жжёт даже через джинсы, – пусти, тебе понравится... Сопротивляться нет сил – в голове сумбурная каша, мысли, одна за другой, вспыхивают и гаснут, порой не сформировавшись до конца, и нет, я почти не чувствую возбуждения – только пьяный мандраж, который требует продолжать, вот только непонятно – что именно. И когда я почти готова откинуть голову назад и поймать бёдрами её лицо – внутри будто ломается какой-то невидимый механизм. И на нем, конечно, высечено твоё имя. – Не надо. Пожалуйста, остановись.