кот в мешке

      2

      Ладно, возможно, он немного пожалел, потому что таких люлей за все свои пять лет еще не получал.       С того инцидента прошло три дня. Гало провел их на ковре у всего вышестоящего начальства по двум причинам. Первая заключается в том, что он нарушил регламент и ослушался приказа своего руководителя группы. А вторая, что он влез в громкое дело — спас Ерана, которого держали как подопытного взаперти больше десяти лет. Все новости были только об этом, разразился скандал мирового масштаба, в котором Ераны подняли бунт в социальных сетях и на улицах города, требуя наказания для преступников.       И их можно понять, в современном обществе недопустимо такое обращение с разумным существом. Наличие мутации в генах не отменяет того, что Ераны всё еще являются людьми.       В пожарной части тоже много дискуссий на эту тему, ведь все ещё в школе проходят часть Ерановской истории. Такие первобытные методы изучения Еранов, как лабораторный, были популярны еще совсем недавно. Ведь правительство взяло Еранов под патронаж только сто двенадцать лет назад, запретив все насильственные действия в их сторону. В кодексах появились отдельные статьи о вреде жизни и здоровью Еранов, а раньше Еранов могли спокойно убивать на улице, и никто бы не повел пальцем, ведь их с древних пор считали чудовищами и неразумными животными, которых нужно истребить.       Происхождение Еранов и сейчас остается загадкой для всех. Само их появление в истории стало отслеживаться около двух тысяч лет назад. По сей день ни сами Ераны, ни исторические факты не дают ответа на вопрос о их происхождении.       Сейчас почти нет никакого притеснения для Еранов. Все боятся тронуть даже волос с их головы, чтобы не угодить за решетку. Поэтому такое кощунство, какое учинила эта группа учёных, стало общественным резонансом. Страшно представить, сколько будет судов и какой будет их приговор. Среди них Гало видел совсем молодых людей, которые, скорее всего, и сами были запуганы своим руководством. А ведь тут нужно большое расследование, вдруг выше этой группы учёных стоит кто-то еще?       Вдруг это была не единственная лаборатория и тот Еран далеко не первая жертва?       Гало только сегодня перестали полоскать у руководства, и звания лучшего форварда его в этот раз и правда лишили. Теперь Майк из третьей части будет на учениях скалить зубы, ведь на ближайшие три месяца Гало исключён с этого пьедестала. Пусть пока подавиться этим местом — через три месяца Гало вернет себе титул и в этот раз точно продержит его год.       — Если опять не выпендришься, — смеялась ему в след Лючия, когда он уходил из части.       Оставалось только показать ей средний палец и промолчать — правда глаза колет.       Сегодня у Гало важный день — он пойдет проведать того Ерана. Так как дело громкое, журналисты, подобно собакам, рыскали по больницам в поисках пострадавшего, пока суд не вынес запрет для репортеров на приближение к потерпевшему. Больницы сразу опустели, но местонахождение спасенного Ерана всё равно держат в тайне от греха подальше. Чтобы навестить его, Гало потребовалось попросить высшее руководство о помощи.       Конечно, они все суровые и злые дядьки, ругают его за нарушение регламента, штрафуют и наказывают, но всё равно внутри них такие же люди, которые рады хотя бы тому, что в исходе этой ситуации все живы. Поэтому после ряда нотаций они всё равно позвонили куда нужно, запросив для Гало разрешение на посещение.       На самом деле, у Гало вообще нет весомой причины навещать спасенных, он никогда прежде так не делал. Его работа заканчивается на моменте выхода из здания, когда он передает пострадавшего врачам, но этот случай почему-то запал ему в душу. Хочется посмотреть этому парню в глаза и поздравить с новообретенной свободой, возможно, немного побахвалиться, что сдержал слово и вытащил его.       Помимо этого, Гало хочет посмотреть для собственного спокойствия, что всё хорошо и Еран ни в чем не нуждается. Его мучает плохое предчувствие. За те десять минут Гало успел немного прикипеть к этому парню, экстремальные ситуации отлично сближают.       Или дело в том, что коллеги правы — синдром спасателя никогда не даст Гало спокойно жить.       На сегодня он свободен. Это его законный выходной, которых скопилось достаточно, учитывая, сколько он перерабатывает. Гало приезжает из части к больнице — это больница для людей, куда Ерана поместили, чтобы упрятать первые дни от журналистов. Достаточно умный ход, ведь кто станет искать Ерана в больнице для людей, когда им могут оказать квалифицированную помощь только в специальных клиниках?       Гало паркуется свой внедорожник и идет к главному входу. У стойки регистрации его встречает та самая женщина, которую ему показали на фотографии — главный врач. Её рыжие волосы собраны в аккуратный хвост на затылке, под расстегнутым халатом простой хирургический костюм, а на лице легкая бледная усталость. Она сразу замечает Гало и вежливо улыбается.       — Добрый день, — здоровается она, Гало кивает ей в знак приветствия и сразу идет следом. — Пойдёмте знакомить вас с вашим подопечным. На самом деле, он тоже о вас спрашивал.       — Правда? — Гало искренне удивлен, он нагоняет её перед входом в лифт, чтобы посмотреть в лицо. — Он спрашивал?       Она улыбается шире формального и кивает, нажимая на пятый этаж.       — Да, но это было лишь один раз, и он был почти без сознания. В ясном уме он не разговорчивый. Однако, я могу это понять, для такой ситуации он очень хорошо держится. Ему очень тяжело.       — У него были серьезные повреждения? — врач лишь качает головой, и ее улыбка сменяется на более снисходительную.       — Его травмы больше не физические, а душевные. Я и моя коллега из клинки Еранов сделали всё, что от нас зависит — разобрались с травмами тела. Дальше уже дело за врачами из психиатрии, — она считывает непонимание на чужом лице, и поясняет. — Он провел как подопытный тринадцать лет. Это оставило на нём свой след, в его поведении это видно. Лио прекрасный юноша, он всё понимает, ведет себя как обычный человек, но он и сам знает, что ему нужна помощь. Головой он на воле, но подсознательно еще живет в лаборатории. Все его рефлексы направлены на защиту, поэтому мы относимся с пониманием к его неразговорчивости и враждебности. Не держите на него зла, если он будет не очень приветлив. Если бы я пережила подобное, тоже не кидалась бы людям в объятия.       Теперь Гало понял, о чём она говорит. До этого он не задумывался над самим масштабом проблемы, потому что как минимум не знал точный срок заточения Ерана в лаборатории. Целых тринадцать лет этот парень сидел в четырех стенах в подвале и мира не видел. Даже не понятно, умеет ли он читать, считать, вдруг они его даже не кормили толком?       В их первую встречу Гало обратил внимание, но не придал весомого значения. Сейчас поддаются размышлениям темные круги под яркими глазами, которые так выделяются на бледной коже; вспоминаются тонкие руки, без живого места исколотые инъекциями, где на сгибе цветут огромные синяки разных цветов. Что они делали с ним в этой лаборатории тринадцать лет? Как издевались над живым существом ради своих исследований?       Тринадцать лет. Эта огромная цифра не укладывается у Гало в голове. На вид Лио примерно такого же возраста, как сам Гало, если его держали так долго в лаборатории, получается, его похитили еще ребенком. И опыты на нем ставили, когда ему было буквально около десяти лет.       От этого в груди сворачивается злость. Врач больше ничего не говорит, потому что понимает чувства Гало — это злость от бессилия. Как это могли допустить? Почему в наше время всё еще существуют гнусные люди, которые занимаются подобным насилием в отношении кого-либо? Гало хочет думать о том, что судья вынесет максимально честный приговор, ведь если за спинами этих учёных стоит шишка побольше, то они смогут обставить всё иначе.       Многое будет зависеть от Лио — ему нужно давать показания, но сможет ли он? Против него такая толпа обратных показаний, где все будут утверждать противоположное его словам. А если вся власть окажется подкуплена, то они и вовсе замучают его еще больше пустыми допросами, доведут до того, что тот откажется от своих слов.       Семье Лио понадобится самый лучший адвокат, которого они смогут нанять. Учитывая социальную поддержку Еранов, его семья должна быть достаточно обеспечена для этого. И лучше им не соглашаться на государственного защитника, чтобы избежать продажных блюстителей власти.       — Итак, вам нужно подождать здесь, — врач останавливалась у поста медсестер, и обернулась к девушкам за ней. — Это посетитель к нашему любимому пациенту. Когда его палата будет свободна, вы можете впустить его. А у меня еще есть дела, приятно было с вами познакомиться.       Она машет Гало рукой и уходит, но стоит ей ступить в лифт, как девчушки за стойкой сразу облепляют Гало с трех сторон плотным кольцом.       — А вы опекун? Вы пришли забрать Лио?       — Или член семьи? Вы увидели его в новостях?       — Вы будете всегда приходить?       Гало впадает в ступор от такого галдежа. Его атаковали, прижав к стойке, и он растерялся на несколько секунд, прежде чем выскользнуть от любопытных глаз.       — Эм, простите, я пожарный. Мне было интересно, как поживает Еран, которого я спас. — Гало решает поспрашивать полезную для себя информацию, пока его не позвали в палату. — Лио, его ведь зовут Лио, да? Он сам так представился или его родственники принесли его данные?       Лица медсестер заметно грустнеют, и они переглядываются между собой, лишь Гало не понимает их немого общения. Раз они разочарованы его ответом, видимо, ждали кого-то другого? У Лио еще есть посетители кроме его родных?       — Нет, он сам сказал, ведь, — говорит одна из них и запинается, будто сомневаясь, — ведь, некому принести его данные. Он сам сказал нам всё, что помнит о себе, но это не много. Его пытаются найти в реестре, но Еранов регистрируют в базе до десяти лет. Видимо его семья в прошлом не успела внести о нём сведенья перед похищением, поэтому найти его личность очень сложно…       Плохое предчувствие, которое теснилось у Гало внутри с того самого пожара теперь стало обретать форму и объяснимые причины. Он озвучивает вслух свою догадку:       — То есть, его семья не приходила за ним?       Медсестры синхронно качают головой, и другая продолжает говорить:       — Государственная работница из департамента приходила, чтобы поговорить с ним, они направляли запросы во все семьи его семейства и вида, но никто не ответил. О его пропаже не заявляли, никто не связался с ними, поэтому его некому забрать.       — Мы думали, что вы будете опекуном или членом семьи, к нему до этого никто не приходил, — подхватывает первая работница, — последние анализы мы забрали сегодня. Если они будут хорошие — его можно выписывать. Но куда он пойдет? Кто его заберет?       Они продолжают причитать, а Гало глубоко уходит в свои размышления. Скорее всего, раз никто из членов семьи не явился, для Лио назначат государственного работника в качестве временно опекуна, но вопрос жилья точно не решится в один день. Чтобы предоставить Лио жильё работнику придется пройти все круги бюрократического ада: внести Лио в реестр, подать документы на социальное обеспеченье, оформить заявку на государственную поддержку, сделать запрос на временное или постоянное жилье — не понятно, что еще будет дольше обрабатываться. Даже работника-опекуна они будут искать ему не один день, потому что никто не захочет такую мороку на собственную голову. Есть большая вероятность, что кого-то из работников просто заставят силой, если они не станут вовсе тянуть спички на выбывание.       Гало пришел убедиться, что с Лио всё в порядке, но это не так. Где-то внутри он предчувствовал нечто подобное, но хотел убедиться в обратном. Как бы ни была совершенна система охраны и поддержки Еранов, к такой ситуации правительство не было готово. Таких случаев не было очень давно, если вообще были со времен установления протекции над Еранами.       Вся система обеспечения Еранов автоматизирована, все их документы и миграции отслеживаются. А что делать с тем, кто буквально не существует ни в одной базе данных? Видимо, так учёным и удалось обойти весь закон — они похитили ребёнка, которого нет в базе, которого будет не найти.       Сложно представить, каково сейчас самому Лио. У него никого нет, никто не знает, что с ним делать и куда отправить — даже с бездомными котятами люди разбираются быстрее. Насколько ужасно чувствовать себя лишним везде, когда даже у бездомных котов есть приюты, а для таких как Лио нет места, ведь подобных ему еще не было в цивилизованном обществе.       Гало помнит его глаза, когда толкал ему ту самую речь о свободе. Лио хотел выбраться, приложил для этого все усилия и чуть не умер, но ради чего? Чтобы сейчас прийти в тупик? Гало заставил Лио поверить, дал ему надежду, протянул ему руку и помог. Но не Гало был тем, кто заставил его хотеть выбраться, не Гало подорвал лабораторию — всё сделал сам Лио, потому что хотел свободы.       Лио хочет жить, Гало уверен. Поэтому не даст пропасть начатому.       — Когда я смогу пройти в палату? — спрашивает он, и медсестры тут же замолкают и синхронно оборачиваются на время.       — Уже можете. Вас проводить?       — Нет, просто покажите, какая палата.       Палата Лио самая дальняя и незаметная, видимо, чтобы даже пациенты не пересекались с Лио слишком часто. Если его вообще выпускают из палаты, ведь учитывая положение вещей, скорее всего врачи приходят к Лио сами.       Гало стучит в палату достаточно громко:       — Эм, привет? Можно войти? Это Гало, ну, спасатель, может, ты помнишь меня? Я спускался за тобой и…       — Входи.       Короткий твердый ответ, прерывающий Гало на полуслове. Голос, и правда, совсем неприветливый, больше холодный, от чего Гало напрягается — ему всегда трудно говорить с людьми, у которых нет настроения, ведь чаще они хотят просто помолчать.       Гало входит в палату, сначала опасливо заглядывая. Лио сидит на постели в простых серых штанах и футболке, спинка его кровати поднята, и он молча смотрит куда-то в окно, но, когда Гало заходит, он переводит на него безразличный взгляд лишь на секунду.       — Сложно забыть тебя, после твоих речей, — говорит Лио, и в этом слышится совсем едва заметная усмешка.       Лио все такой же бледный, белее только наложенные повязки: обе руки перебинтованы от предплечий до запястий, ожоги на открытых участках кожи блестят, покрытые мазью, на лице у Лио всё еще есть несколько ссадин, а порванное ухо держится на едва заметных швах. Под аметистовыми глазами все те же темные круги, между подогнутыми в коленях ногами тот самый хвост, который Гало так старательно защищал от огня — ни волосинки не обгорело.       — Что ж, рад слышать, что ты помнишь, — Гало неловко чешет голову, даже не зная, что сказать теперь, когда Лио прямо перед ним. — Как ты себя чувствуешь?       Лио долго не отвечает, все так же глядя куда-то сквозь окно, теперь он даже не поворачивает голову:       — Нормально, — еще немного помолчав, он добавляет, — ты тоже будешь задавать мне эти одинаковые вопросы? Принес список?       «Тоже» режет слух, и оно сказано не просто так. Лио навещал только государственный служащий, который, видимо, пришел с готовым списком вопросов. Становится объяснимо, почему они до сих пор не нашли семью Лио.       — Зачем ты пришел? — вдруг спрашивает Лио, поворачиваясь наконец к Гало лицом. — За благодарностью? Возможно, я бы и сам нашел тебя позже, чтобы сказать спасибо за спасение.       И в его глазах Гало читает утаенное продолжение, от которого сжимаются кулаки: «спасение, о котором я уже пожалел».       — Нет, телефон, — тут же переводит тему Гало, доставая новый аппарат из кармана, и протягивая Лио. — Я хотел дать тебе свой телефон… хотя, погоди, у тебя ведь его нет? Чтобы, знаешь, ты связался с кем-нибудь. Или есть… Ну, точнее, я не знаю, умеешь ли ты им пользоваться… но я научу, если надо! Или я сам могу найти кого нужно, ты только скажи имя, я свяжусь с ними сам. Ну, может, тебе уже дали телефон…       — Ты серьезно? — Гало прекращает тараторить, и смотрит в безразличные глаза напротив, голос Лио дрогнул горькой усмешкой. — Я вырос в приюте, Гало, а раз мне двадцать один, им вряд ли есть до меня дело. Даже если ты найдешь это место по моим старым воспоминаниям, я вряд ли буду им нужен. Я совершеннолетний. Я сам по себе.       Гало замолкает. И правда недружелюбный — говорит, как топором рубит, врач была права. Но она была права и в том, что это можно понять. Лио растерян и не знает, что ему делать, Гало зажег в нем на минуту желание жить, но теперь нет того влияния момента, все мотивационные речи остаются где-то на кончике языка.       У него нет права сейчас вселять в Лио очередную надежду, ему никогда не понять каково это, сидеть в двадцать один на больничной койке и осознавать, что десяток лет потрачен в пустоту. У Лио нет друзей, нет семьи, нет любимой вещи, и он вряд ли сможет даже сказать, какое у него любимое время года — он не видел улицы тринадцать лет. Даже если Лио и хочет быть приветливым, он не может. Где взять силы на это, когда в его голове совсем другие вопросы: где он будет жить, что он будет есть, как зарабатывать, чем ему заниматься, когда у него нет стремлений и хобби?       Тринадцать лет его жизни, его юность и детство потрачены на чужой эгоизм. Все его мечты остались в далеком прошлом и у него вряд ли было время придумать новые, за исключением банального желания обрести свободу.       Время для Лио остановилось тринадцать лет назад, и Гало искренне не понимает, как он держится. Это заслуживает уважения, то, как Лио спокоен, даже если растерян до крайности. Гало понимает, он не злится, ведь Лио просто не знает, как себя вести — он потерян.       Думается, что Лио не спокоен, а попросту пуст. В нем ничего не осталось, чтобы разжигать эмоции.       Они друг другу чужие люди. Гало не обязан ему ничем, Лио просто человек, которого он спас — это происходит по несколько раз в неделю, потому что в этом заключается его работа. Сейчас Гало не на работе, и он делает этот выбор не потому, что он должен.       Гало помнит время, когда не знал к кому обратиться и с кем посоветоваться. В нём жива память о кусачем чувстве одиночества и тошном бессилии. Отчасти, он тогда и Лио сейчас немного похожи. Лио буквально один против целого мира, которого не видел десяток лет. Гало решает сейчас быть не спасателем, а простым человеком, которому не все равно на того, кому он уже протянул руку помощи.       Внутри всё скручивается от волнения, Гало проглатывает тревожный ком в горле.        — Слушай, может, тогда, ты хочешь пожить у меня? — предлагает он, и глаза Лио становятся больше в несколько раз, — я знаю, тебе может быть неприятно, ведь я совсем незнакомый человек… но у меня большой дом! Я живу один. Мои родители подарили мне его, прежде чем уехать за границу, и я совсем не против соседа. Ты не похож на плохого парня, который вынесет все мои ценные вещи.       Гало говорит быстро и на последних словах нервно посмеивается, видя на лице Лио явное непонимание — тот хмурится и голос его становится более резким.       — Я сам тебе чужой человек. Не боишься пускать незнакомца в дом? Зачем тебе это?       — Я просто хочу помочь…       — Это из-за пособия? — тут же прерывает его Лио, и уши его припадают к голове, — ты хочешь получить денег?       Гало ошарашенно вскидывает руки в примирительном жесте:       — Нет же! Сдались они мне, государство мне достаточно платит.       — Тогда что? — не унимается Лио, того и гляди зашипит как настоящий кот. — Тебе жалко меня? Я выгляжу жалко в твоих глазах? Мне не нужна ничья жалость.       — Да погоди же ты! — Гало невольно повышает голос, но тут же одергивает себя, замечая, как Лио дрогнул всем телом и вжал голову в плечи.       Его хвост пушистый, уши практически слились с головой, а кулаки крепко сжимают штанины больничной одежды. Он смотрит за Гало внимательно, словно ожидая резкого выпада в свою сторону. Догадка больно колет Гало под ребра — он готовился получить удар.       Вот оно, то неосознанное, о чём говорила врач. И таких мелочей наверняка будет еще целый вагон, о котором Гало не хочет думать сейчас. Так и держа руки показательно на виду, Гало слегка отъезжает на стуле от кровати на расстояние полутора метров. Всё это время глаза Лио внимательно следят за его руками, бегая от одной к другой.       — Послушай меня, — начинает Гало, чем привлекает его взгляд к своему, — я никогда не считал тебя жалким. Я делаю это не потому, что мне жалко тебя, а потому что я горжусь тобой и уважаю. Ты сделал всё, чтобы выбраться из этой тюрьмы, сделал всё сам, добился своего — ты свободен. А сейчас ты в тупике только потому, что у тебя не осталось ничего из жизни обычного человека. Ты прошел через всё это не для того, чтобы опустить руки здесь, потому что у тебя никого не осталось. Если никого нет, значит у тебя буду я. Потому что я хочу, чтобы ты смог довести начатое до конца.       Опускается тишина. Больше никто из них ничего не говорит, из коридора слышны разговоры и скрежет больничных каталок. Гало смотрит ему в глаза и ждет, а сам надеется, что сказал всё правильно и ничем не обидел. У Лио нечитаемое выражение лица, его спокойствие выдают лишь вновь поднятые уши и гладкий мех на хвосте. Он долго рассматривает Гало, ищет в нем подвох, ищет проблески лжи и лукавства, но не находит. Гало понимает, что Лио боится довериться ему, поэтому сделал первый шаг, одну руку медленно вытягивая вперед, слегка подъехав на стуле обратно.       — Ты сказал тогда, что доверяешь мне, — напоминает Гало, немного улыбаясь ему, — друзья?       Гало слышит этот тихий выдох, с которым напряженные плечи Лио опускаются, а уши слегка подаются назад. Гало всё еще не знает, как читать эти эмоции, но пока что может понять по глазам — он только что взял на себя ответственность за целого человека. Потому что Лио наклоняется вперед и берет его за одни только кончики пальцев, не дотянувшись до большего.       — Угу.       Лио опускает голову так, что его лицо уже не видно так хорошо. Гало трепетно держит его маленькую руку буквально одними пальцами, думая, что от него прячут непрошенные слезы.       На самом деле Лио прятал благодарную улыбку. Впервые за долго время его дыхание на короткую минуту престали сковывать тревога и одиночество.