кот в мешке

      Утро началось с боли.              Сон был глубоким и мутным. Лио просыпался медленно, совершенно не понимая, зачем организм поднял его в такую рань, ведь даже солнце ещё не встало. Тогда его десну изнутри начало распирать от боли, и Лио мгновенно проснулся.              Тревога забилась в груди от нахлынувших воспоминаний. Он так привык к теплу и комфорту этого дома, что больные пробуждения из прошлого даже перестали посещать его в кошмарах. Боль поутихла, и Лио было подумал, что это действительно мог быть плохой сон, но новый укол в десне заставил его болезненно застонать.              Прижав ладонь к щеке, Лио с недоумением пощупал верхний ряд зубов языком. Ничего. Зубы не реагировали на прикосновение, но пульсация продолжала редкими волнами охватывать дёсны и гудеть в голове.              Лио посмотрел на часы: четыре часа утра. Он поднялся, раздражённо вздохнув, и спустился на кухню за водой. Он не смог сделать и глотка — зуб пронзило, стоило прохладной воде попасть в рот.              Боль стала острее. Она пульсирует, теперь Лио чувствует конкретный зуб, который распирает. Внезапно, Лио осознаёт, что впал в ступор.              Он стоит посреди кухни со стаканом воды. Ему кажется, что план действий логичен: позвонить в клинику, написать Гало, поехать к врачу и решить проблему. Но тело противиться воплощать этот план. На каждый этап находится совершенно абсурдная мысль, почему прямо сейчас сделать это нельзя. Написать Гало? Зачем же? Он может быть на вызове, ему ни к чему эти волнения. В клинику? А работают ли они? Вдруг нет? Да и ехать к врачу, это долго, дорого. А по дому столько дел… мысли свелись к непостиранной одежде и параграфу по истории, который задали изучить дома.              В этом трансе Лио принимает таблетку обезболивающего и загружает стирку. Он читает учебник, пока стиральная машина не подаёт звуковой сигнал об окончании работы. Солнце показывается в окнах, Лио решает прочитать ещё пару параграфов и встаёт из-за стола только в девять утра, с перерывами на таблетки обезболивающего. Отголоски тупой боли дают о себе знать, но Лио игнорирует это, словно натёртую на прогулке мозоль — неприятно, но ходить можно.              Мысли о записи в клинику жужжат в голове фоновым шумом, их не слышно за чередой «важных» дел, которыми стоит заняться. Игнорировать их стало сложно, когда боль вернулась с новой силой. Лио принимает очередную таблетку, но ничего не происходит.              Хвост раздражённо мечется, пока Лио складывает вещи из сушилки и гладит их. Он ждёт, что боль утихнет, но пульсация продолжается и становится только сильнее. Лио выключает утюг и неосознанно стискивает зубы от злости, но укол в десне заставляет его охнуть и разжать их.              Он не хочет думать о клинике, когда боль становится постоянной. Она, как пляжные ледяные волны, вальсирует туда-сюда по телу, начинаясь в проклятом зубе, и, отражаясь в висках и затылке, накатывает то сильнее, то едва напоминает о себе. Это выводит Лио из себя, он хочет, чтобы это прекратилось.              Большинство дел по дому сделаны, скоро обед, а Лио даже не завтракал — кусок в горло не лезет. Он несколько раз тянется к телефону, чтобы позвонить Гало, но не решается. Его пронизывает холод, обжигают прикосновения чужой руки в броской синей перчатке, он почти теряет сознание от головокружительного запаха зубной пыли, прежде чем понимает, что всё это лишь образы в его памяти.              Злость утихает и уступает место бессилию. От усталости и тревоги в носу защипало, Лио устал. Больно до невозможности, кажется, что нет разницы, замечает он эту боль или игнорирует, она только растёт, словно вот-вот и взорвётся, заставит его выть и кричать.              «Когда мы начинаем прокрастинировать перед действием, нужно понять, нет ли глубинных причин, которые останавливают нас? Всегда задавайте себе вопрос «Почему я не хочу это делать»              Голос мисс Милены заставляет Лио уронить голову на руки. Он до дрожи не хочет идти туда, в кабинет, где его ослепит лампа, над ним склонится врач, где от человека он будет узнавать лишь внимательную пару глаз. Он дрожит, когда представляет жужжание сверла, вибрацию от спиленного зуба и острую боль, которая будет продолжаться, пока всё лишнее не высверлят.              Лечение зубов всегда было болью, которой отдельное место в кошмарах. Лио привязывали к креслу, чтобы он не дёргался, работали над его зубами долго и кропотливо. Он мог кричать так, что срывал голос, мог вырываться, стирая кожу ремнями, но они никогда не останавливались.              «Лучше сделаем сейчас, чтобы потом не повторять», — говорили учёные. Лио до сих пор не знает, было это утешение или угроза.              Он понимает, что плачет, когда воспоминания выплёвывают его, пережёванного, обратно в гостиную. Лио вытирает мокрые ладони о штанины, громко шмыгает носом и собирает сложенные вещи, чтобы унести их наверх. Он не может довести ни одно дело до конца, бросая на полпути — когда процесс прекращает отвлекать, Лио берётся за новый и занимает себя.              Вечно избегать этого он не сможет, рано или поздно Гало вернётся с суток и сразу заметит неладное. На Лио наваливается стыд — почему он такой? Это же так просто: позвонить в клинику, записаться, приехать и всё сделать. Почему он просто не может сделать это?              «Почему я не могу просто быть нормальным»              Мысли давят его одна за другой и исчезают, когда Лио слышит открывающиеся ворота. От испуга он роняет из рук на диван вещи, которые складывал. Он не готов к этому разговору, он чувствует себя маленьким, жалким и уставшим. Желание убежать и спрятаться охватывает его на уровне инстинкта, и Лио скрывается на втором этаже в своей комнате, закрыв дверь на щеколду.              «Какой позор»              Жар приливает к лицу, слёзы снова предательски льются с новой силой. Стыд занимает всё место в голове и чешется под кожей, навязчиво наговаривая всё худшее, что можно в себе найти. У Лио нет сил этому противиться. Ему горько и больно, но и выйти из комнаты он не решается.              Потому что это Гало. Они только ушли от формы отношений, где Лио нуждается в опеке, в защите, в утешении. Лио почувствовал почву под ногами, смотрел Гало в глаза, как равному и жил с ним не как балласт, а как настоящий сожитель. Лио почувствовал себя человеком, простым и нормальным, который учится, обсуждает хобби и может сам давать поддержку, а не бесконечно впитывать её в себя, как губка.              Он хочет, чтобы Гало видел в нём личность, а не подопечного, чтобы Гало смотрел на него и видел что-то кроме одиночества и травмы. Лио хочет быть тем, на кого можно смотреть и не думать о жалости. Пусть Гало смотрит на него и дальше так, как сейчас: с озорством, радостью и интересом. Пусть в его взгляде больше не будет неловкости, страха и осторожности, как было в первые дни.              Лио так боится потерять то, к чему они пришли, если он сейчас выйдет и снова покажет, какой он. Ему казалось, что он изменился, но сейчас его по рукам и ногам связывает липкое прошлое, которое не даёт быть рациональным, быть взрослым, ответственным. Он снова там, где был в первый день: в необъятном коконе страха и жалости к себе.              — Лио? А ты где?              Лио проглатывает ком в горле, чтобы звучать естественно и надеется, что голос не дрогнет.       

*

      — У себя.              Гало заглядывает на лестницу, почесав затылок. Лио довольно скрупулёзный: посуду моет за собой сразу, не откладывает учёбу и доделывает начатое до конца. Но в доме сегодня есть что-то хаотичное в остатке посуды на коврике для просушки, в сложенной одежде на диване и тряпке для пыли, забытой на микроволновке. Всё это оставляет элемент незавершённости.              Иногда Лио запирается у себя, когда занят учёбой, но дела заканчивает в порядке очередности. Гало жмёт плечами, скидывает сумку и сам убирает посуду и прочие мелочи, оставшиеся по хозяйству. Не похоже на Лио.              Гало уносит свои вещи в комнату, а часть стопки намеревается унести к Лио. Он стучит в дверь его комнаты:              — Занесу вещи?              — Оставь на пороге.              Теперь точно странно. Гало хмурится, не зная, как поступить, поэтому просто смотрит на дверь с непониманием. Вломиться в комнату было бы некрасиво, но и уходить теперь просто так не хочется.              — Эм, ладно. У тебя всё нормально?              — Да.              Гало посверлил дверь взглядом, сомнения всё ещё ютились внутри. Он оставил вещи под дверью и спустился на кухню — голод сильнее беспокойств, а смена была сносная. Он тянется к графину и в глаза бросается кусок блистера рядом с микроволновкой. Гало повертел квадратик в руках и намеревался выкинуть, а в мусорном ведре заметил ещё несколько таких же. Он присмотрелся к надписям — обезболивающее.              Вот теперь ему тревожно. Он поднимается обратно к двери в комнату Лио и стучит снова.              — Выйди на минутку.              — Я занят. Попозже.              — Это срочно.              Копошение в комнате успокаивает — значит, конечности целы. Но отсутствие шагов и заминка в разговоре подливают масла в огонь.              — Лио? — снова зовёт Гало.              — Там… ч-что-то случилось?              Гало дёргает дверную ручку, когда узнаёт этот голос. Они живут вместе достаточно, чтобы он знал, с каким голосом Лио смеётся и злится, и как звучит дрожь в его голосе, когда он трясется от страха. В этой запинке что-то среднее между страхом и раздражением, прямо сейчас Лио что-то прячет.              Дверь не открылась. Гало дёргает ещё раз, взволнованно вздыхая. В нём растёт негодование.              — Лио, очень прошу, открой эту дверь и успокой мою тревожную душу. Мне не по себе.              — Не надо ломиться ко мне в комнату, — почти огрызается Лио, — я же говорю, что всё нормально. Я занят учёбой.              — Я не ломлюсь, просто… — Гало отчаянно вздыхает, — блин, у тебя ничего не болит? Просто там столько обезбола в мусорке, я что-то занервничал.              — Всё нормально. Займись своими делами.              — Не увиливай от ответа или я подумаю, что ты мне врёшь.              Гало с надеждой смотрит на дверь, рассчитывая взять на слабо. Они не врут друг другу — это даже не уговор, это правило. На основе этого между ними построено всё то доверие, которое они по частям дарили друг другу. Гало не хочет манипулировать, но он знает, что Лио не осилится наврать.              Лио ценит это правило. Гало разуверился в том, что рад этому, когда голос за дверью переменился.              — Н-ну, — надрывно говорит Лио, — может, немного болит.              Усилием воли Гало сдерживается, чтобы не выломать дверь              — Ты поранился? — спрашивает Гало, сворачивая своё волнение в клубок. — Дашь посмотреть?              — Не поранился.              Слышать дрожь в его голосе и не видеть сводит Гало с ума. В его воображении рисуются картинки от кровавых отрубленных конечностей до проникновения чужих в дом. Ему нужно хотя бы увидеть, в идеале, подержать за Лио руку и успокоиться, убедившись, что ничего страшного действительно не произошло. Но жути нагоняет то, что Лио закрылся от него в комнате, словно то, что Гало увидит, повергнет в ужас.              — Давай ты выйдешь и…              — Гало, я не пойду.              Реализуя всё своё терпение, Гало со стоическим спокойствием спрашивает:              — Из комнаты или вообще?              — Я не хочу ехать в больницу. Я как бы знаю, что надо, но…              — В больницу?!              Беспокойство лопается, словно мыльный пузырь, и Гало вновь дёргает ручку двери. Лио, видимо, хватается за ручку с обратной стороны и не даёт ей мельтешить.              — Не дёргай. Пожалуйста.              Гало возводит глаза к потолку и оседает на пол, сложив ноги в позу лотоса. Часть его взрывается от злости, часть визжит от волнения и ещё часть борется с желанием начать умолять открыть эту дверь. Раньше было проще, когда Лио шёл к нему почти всегда, но грех жаловаться, что у Лио появился характер. Что-то он проживает сам, чем-то делится, но не было такого, чтобы Лио утаивал, когда не справляется. Если Лио скрыл это сейчас, Гало верит, что есть причина. Он не позволяет своей злости взять верх и решает тоже побыть упрямым.              — Лио, — как можно мягче зовёт он, — ты сам сказал, что мы должны разговаривать. Потому что ты хочешь мне доверять и делиться со мной. Если это всё ещё так, я хочу, чтобы ты открыл эту дверь. Я буду сидеть здесь до тех пор, пока мы не разберёмся. И если ты планируешь сидеть в комнате неделю, я возьму отпуск, принесу коврик из коридора и буду спать на твоём пороге как соба…               Щеколда сдвигается. Гало смотрит снизу вверх, как Лио показывается в небольшой дверной щели.               — Упрямый осёл, — бурчит Лио, шмыгая носом.              Сердце разрывается от вида покрасневших щек и глаз, стыдливо отведённых в сторону. Лио внутренней стороной ладони стирает подсохшие дорожки слёз с лица на манер настоящего кота, и это щекочет Гало изнутри.              — Сам такой, — отвечает Гало, проникшись нежностью, — кто-то обидел тебя?              Лио горько усмехается.              — Зуб. Он болит.              — Давно болит?              — С утра.              Гало кивает, в надежде поймать его взгляд, но Лио смотрит только на свои руки. Он ковыряет ногтями заусенцы, пока Гало не тянется снизу вверх, забирая одну его руку в свою.              — Написал бы, — осторожно говорит Гало, но после его слов брови Лио дрогнули.              — Я знаю, — лопочет Лио и отворачивается, когда на глазах снова начинает скапливаться влага. — Просто… блин. Стыдоба какая, мне же не семь. Я хотел сам разобраться, но… я не знаю. Идти туда в этот дурацкий кабинет это какая-то пытка и… не знаю. Хотелось быть самостоятельным. По крайне мере, я думал, что я самостоятельный.              Молча смотреть на него и впитывать горе в словах неуютно. Протектору внутри теперь слишком мало просто держать его руку в своей. Гало сам знает зубные боли, каждый их помнит. Терпеть её так долго… Гало рассматривает серую усталость на чужом лице и сердце сжимается. Он не может просто сидеть.              — Ты самостоятельной, — констатирует Гало, проглатывая переполняющие чувства и погладив пальцы Лио в своих.              — Недостаточно, — Лио жмёт плечами. — Я просто думал, что больше, ну, не нуждаюсь в том, чтобы со мной няньчились. Меня… мне нравится, как сейчас между нами. Когда ты относишься ко мне как к просто сожителю. А тут… так обидно, на самом деле, до злости. Я хочу быть с тобой на равных, а не… не как было в первый день. Я не хочу, чтобы между нами были эти опекунские отношения, а больше… ну… близкие. Не подопечный и опекун. А получается…              Лио вдруг морщится, схватившись рукой за щёку.              — И зуб это проклятый. Я так боюсь туда идти, и перед тобой позориться, и перед врачом. И ты опять осторожничаешь, как будто я развалюсь, если ты неправильно подышишь!..              Лио притих, когда Гало поднялся с пола              — Лио, — тот смотрит во все глаза, словно Гало выносит ему вердикт. — Может, как обычно?              Он разводит руки в стороны, приглашая. Лио смотрит на него несколько секунд, поджимает губы и врезается Гало в грудь головой. Когда Гало думает о том, что боль извела Лио до слёз и он был здесь один, тоска начинает скрести под рёбрами. Теперь, когда наконец Лио можно обнять, тяжесть ушла из груди. Вот он, Лио, уставший и измученный, жмётся к нему всем телом. Гало крепко сжимает его, выплескивая всё свое волнение и утаённое желание разделить боль.              — Мы не просто опекун и подопечный, ладно? — говорит он, задевая своим дыханием Лио ухо, от чего оно дёргается. — Мы близкие люди. Всё, что ты тут надумал, это просто плохой день.              — Нет, я…              — Ты очень изменился. Мне нравится, как ты меняешься. Но это не значит, что тебе никогда не будет страшно. И никогда не захочется пожалеться.              Лио фыркает, махнув хвостом.               — И что, будешь водить меня за ручку к каждому врачу?              — Буду. Только если ты попросишь, — Гало вздыхает с досадой, оперившись подбородком ему на макушку. — Мне тошно видеть, как тебе плохо. Теперь хоть полегче.              — Это тебе надо было меня потискать, как кошку, чтобы успокоиться? — усмехается Лио, пытаясь поглядеть на него снизу вверх.               — Я, вообще-то, очень хотел тебя обнять. Меня чуть не разорвало от тревоги.              Лио вдруг замолчал, прекратив попытки посмотреть Гало в глаза. Он трётся щекой о футболку, прижимаясь посильнее, словно впитывая всё, что Гало хочет ему дать этими объятиями. Гало гладит его по голове, не противясь своему желанию проявить нежность, которая выросла в нём за эти несколько минут.              Лио подставляется под руку, которая гладит его по ушам и шее. Возможно, если бы не боль, он мог бы и замрулыкать в руках Гало вновь, раззадорив новую порцию восторга и нежности. Гало никогда не смотрел на Лио с жалостью, а теперь и вовсе не может себе представить подобный взгляд. Когда он смотрит на Лио, ему хочется остаться с ним рядом. От него не хочется прятаться, напротив, Гало готов ему открыться. Быть таким, какой он есть: шумным, иногда глупым, болтливым и молчаливым, иногда скучным. Он хочет возвращаться к Лио героем, но также готов вернуться проигравшим.              Гало не боится, что Лио увидит его слабости. Он показывает их Лио, как акт доверия. Возможно, однажды, Лио будет достаточно уверен, чтобы показать Гало эту грустную и пугливую часть себя без стыда. Гало даст ему время. Лио открывался ему множество раз, и в этом откроется, когда будет готов.              Лио снова стонет от боли, и это возвращает в реальность, где им надо пройти несколько кругов еранского бюрократического ада в ускоренном темпе.              — Давай-ка позвоним в клинику. С острой болью, надеюсь, они примут тебя без вашей этой сотни бумажек.       

*

      Сотню бумажек разрешили заполнить дома. Отчасти Гало предпочёл бы заполнять бумажки, чем покрываться сединой в кабинете, держа Лио за руку.              Вид Лио был схож с пугливыми котятами, которых Гало снимал с деревьев. Это могло бы веселить его, если бы не перекрывалось неподдельным ужасом в аметистовых глаза. Кресло под Лио тряслось вместе с ним от того, как он дрожал всем телом, Гало чувствовал его пульс в своей руке и наблюдал, как сердце Лио с силой бьётся в груди.              Лио не знал, что лечить зубы можно под анестезией. Всё время в кабинете Гало чувствовал, как в нём тлеют угли злости на всю лабораторную организацию. Он мог бы избить грушу в части, но всё его внимание поглотил любимый дрожащий кот.              «Мой любимый кот»              Он подумал так о Лио в первый раз, когда у врача в руках оказался шприц с анестезией. Лио послушно делал всё, что ему говорят, но не сводил с Гало взгляда, молча умоляя всё это прекратить. Гало гладил его по прижатым к макушке ушам, просил смотреть на него и вытирал ускользающую с уголка глаз влагу. Отчаянный взгляд ранил Гало так, что он от бессилия сжимал челюсти в надежде, что это уймёт тяжесть в груди.              Больше боли не было. Каждый раз, когда Лио сжимался и вздрагивал, врач с божьим спокойствием и вниманием спрашивала: «больно?». Лио качал головой, она продолжала работу, а Лио вновь задерживал дыхание. Словно ждал, что вот-вот безболезненная реальность рухнет и его снова пронзит резь в десне.              Хорошо, что Лио не видел всех этих манипуляций со стороны. Гало предпочёл бы не видеть тоже, чтобы избежать кошмарной стоматологической рутины. Не будь он спасателем — мог бы и сам сознание потерять.              Всё закончилось через два часа. Придётся вернуться через неделю, когда лекарство под временной пломбой сделает своё дело и позволит очистить каналы. Гало не может выкинуть из головы, что, судя по рентгену, это третий депульпированный {*} зуб Лио. Два до этого ему вскрывали без анестезии.              Домой возвращались, словно в тумане. Лио пустым взглядом смотрел в окно и дремал, Гало всё это время старался не думать о том, сколько ему дадут за то, что он ворвётся в тюремный изолятор и выбьет пару зубов некоторым заключённым.              Гало первым входит в дом и валится на раздвинутый диван, используя постиранные вещи вместо подушки. Он смотрит, как Лио идёт в сторону лестницы и окликает его:              — Лио.              Тот молча поворачивается, смиряя его усталым посеревшим взглядом, и качает головой на разведённые руки:              — Не хочу желеться.              — Я хочу. Утешь меня.              Махнув хвостом, Лио тихо усмехнулся, присев на край дивана. В его глазах за стеклянной усталостью есть проблески искр игривости, которая возникает, когда он подшучивает.              — И что же тебя расстроило? Больной здесь я.              — Ну, во-первых, — Гало загибает палец, — ты мне наврал.              — Попрошу, вранья не было. Допустим, умалчивал, недоговаривал…              Гало пихает его, едва улыбнувшегося, коленом в бок, отвечая на его задорный взгляд тем же.              — Шутник. Во-вторых, я чувствую себя преданным.              Вскрыв внутренний нарыв с досадой, Гало впадает в неглубокое уныние, будто зашёл в воду помочить ноги. Он привык беззаботно вести свою жизнь, зная, что, если что-то не так, Лио всегда ему скажет. Люди раздражают Гало, когда молчат. Он старается игнорировать чужие тревожные звоночки, но темперамент в нём тревожно вибрирует. В юности Гало часто проигрывал своей импульсивности и лез везде, куда не просят. Он и сейчас часто идёт на поводу эмоций, воодушевлённо бросаясь в омут чужих проблем.              Ему нравилось, что эта тревога оставляет его рядом с Лио. Лио приходит полежать под боком, когда ему нужно, он делится своими мыслями и Гало не нужно быть клещами, которые вытаскивают всё на поверхность. Ему достаточно просто быть. Так он отдыхал от того, что ему всегда больше всех надо ко всем влезть.              Гало усиленно избегает формулировки «всех спасти». Тогда придётся вспомнить мысль о том, что это невозможно. А иногда и не нужно.              — Обоснуй, — помолчав, говорит Лио.              — Был уговор, что мы разговариваем, и ты его прекратил в одностороннем порядке, — Гало берёт несколько секунд, чтобы сформулировать мысли, но в итоге отмахивается, говоря, что придёт на ум. — Как бы сказать-то… вроде ты и не обязан, а я рассчитывал, что ты мне расскажешь, когда тебе плохо, чтобы я мог, ну, сделать что-то? Забей, во мне, видать, умирает спасатель.              Лио улыбается уголками губ, говоря:              — И оживает книжный герой любовник.              Гало сбивается с мысли, уставившись на него, но не находит ничего, кроме искренних искр в глазах напротив. Лио заваливается к нему под бок, повернувшись спиной, Гало рефлекторно успевает подложить руку ему под голову. В промежуток тишины Гало ненавязчиво играет пальцем с кончиком кошачьего уха, пока Лио не ловит его руку, обняв, словно подушку для сна.              — Я хотел быть лучше в твоих глазах и почувствовал себя жалким, когда не смог.              — Что-то ты раньше таким не промышлял.              Лио жмёт плечами.              — Ну, видимо, что-то поменялось.              Чтобы утихомирить свою фантазию, Гало не стал задавать вопросы. Лио завозился, укладываясь удобнее — он всегда делает так, готовясь заснуть. Гало прикрывает глаза, ощутив усталость, что наваливается тяжестью на голову. Суточная смена и нервный вечер опустошили его голову, стоило телу осознать, что всё закончилось.               Он чувствует, как Лио вертится под боком, устраивается щекой на плече — это непременно заставит их обоих проснуться позже, когда у Гало затечёт рука. Гало роняет голову на бок, уткнувшись носом ему в макушку. От Лио пахнет стоматологией, но всё ещё на его волосах остался запах кондиционера для белья и что-то его, природное, мягкое и приятное, как нейтральные растительные свечи, которые жжёт Айна в части. Гало глубоко вздыхает, чувствует, как дёргаются кончики ушей, щекотя его лицо.              Лио всегда подставляется под прикосновения. Это греет Гало изнутри, но иногда он чувствует себя лицемером. Словно он пользуется чужой тактильностью, чтобы удовлетворить свою потребность касаться объекта обожания.              Колкость сомнений растворяется, когда Лио издаёт один вибрирующий выдох, тихо произнося:              — Или ты теперь особенный.              Гало заснул с растущей мыслью о том, что он особенный. Может, даже в том самом смысле, которого хочет.