GNARLY

— Тэхён, ну ты и пиздец. Пожалуй, более подходящего слова и не придумаешь — как иначе можно отреагировать на подобную перед глазами сцену? Мужчина, уже известный им под именем Тэхён, так и продолжает стоять по середине гостиной полностью обнажённым, растерянно хлопая глазами и как-то даже не торопясь прикрыть оголённое мужское достоинство. Чонгук не отсчитывает секунды — он просто сразу отворачивается с мольбами самому себе не смотреть на чужое откровение. «Да, пиздец. Куда я попал?». Он сильнее сжимает пальцами пластиковый стакан — атмосфера внутри дома и снаружи такая жаркая, что, ещё немного, и жидкость внутри него начнёт кипеть. Чонгук нервно трясёт ногой, не зная, куда себя деть — всё его поведение, без лишних слов и эмоций, выдаёт волнение. Краем глаза он видит Хосока, который, пусть и тоже растерянно, не отрывает взгляд от обнажённого незнакомца, слишком откровенно и грубо уставившись на чужой половой орган — наверное, это что-то из разряда толерантности по половому признаку, Чонгук не знает. И Чимин, со спокойным выражением лица пилящий старшего брата так, будто подобное дикое поведение уже вошло в привычку. Младший омега почти проникается пониманием данной глупой затеи. Древесный глубокий запах альфы до того манящий и притягательный, что, возможно, неудивительно, почему всех возможных гостей он готов встречать в обнажённом виде. «О чём я думаю? Ну и мерзость». От самого себя начинает тошнить. — Оденься, твою мать. — Я не знал, что ты кого-то приведёшь домой, — Тэхёна, судя по размеренному спокойному голосу, нынешняя ситуация не смущает вовсе. — То есть передо мной надо обязательно своим членом трясти? — Чимин нарочито драматично вздыхает, очевидно, не воспринимая повадки брата всерьёз. — Чёрт, Тэхён, у меня только первый учебный день. Что за представление ты тут устроил? — Я мылся. — А если бы я пришёл с Юнги? — Так я его и ждал, — альфа со смехом крутит бёдрами, и нет, Чонгук не будет на это смотреть, ни за что на свете. — Он бы сразу убежал. Вон, какого ты крутого парня привёл, — и кивает в сторону Хосока. — Чем он хуже твоего Юнги, а? — Фу, Тэхён, ты такой мерзкий, — смеётся в ответ Чимин. — Нет, серьёзно, ты самый мерзкий человек из всех тех, кого я знаю. Оденься, чёрт возьми, ты смущаешь людей. — Тут только одна фея смущается. «Фея?». Не стоит долго думать — очевидно, он говорит о Чонгуке. Только он стоит с отвёрнутой в сторону головой и нервно перебирает ноги в самых искренних неловких чувствах. «Я не буду на это реагировать, нет». И, на его благо, не приходится — Тэхён, схватив упавшее красное полотенце с пола, ненадолго покидает их, что-то напевая себе под нос. Чонгук наконец-то может себе позволить выдохнуть и повернуться, чем вызывает у Чимина смех. Он ничего не отвечает на это, только дует губы и проходит глубже в дом вслед за братом. Небольшой беспорядок в гостиной его, страстного любителя чистоты, немного смущает, но причина подобной обстановки не делает эту проблему приоритетной — раз его старший брат не стесняется встречать гостей в непотребном виде, то и все остальные переживания ему чужды. — Посидите пока тут, я переоденусь, — лепечет Чимин, бросая на диван школьную сумку. — И принесу ноутбук, он нам понадобится. — А если этот вернётся? — с небольшим пренебрежением спрашивает Чонгук. Никаким другим словом Тэхёна обозвать не получается — что вообще сегодня, блять, за день? Уже второй человек за один только вторник ставит его в неловкое положение. — Зато одетый, — Пак отсмеивается, в своей привычной манере, и ненадолго покидает их — топот его ног по деревянным ступеням едва слышен, и дом наполняется шумом музыки, играющей из комнаты откуда-то сверху. Очевидно, эти стены не любят спокойствие — обстановка сама располагает к данному выводу. Помимо стоящего на улице мотоцикла, явно намекающего на не самые однозначные увлечения мужчины, внутри дома царит такой же хаос: на стенах висят множество фотографий, некоторые из них не имеют классических рамок и приделаны к обоям на цветные острые кнопки; на полках книжного шкафчика вместо положенной литературы стоят пустые банки лимитированных энергетиков и небольшие плюшевые игрушки, выигранные в каких-нибудь автоматах; на стёклах окон, прикрытых полупрозрачными шторами, он замечает несколько цветных наклеек; и цветная гирлянда на небольшом камине, которую не сняли, кажется, с прошлого Рождества. В доме чувствуется полная свобода и отсутствие каких-либо правил — идеально вторит своим хозяевам. — Ого, смотри, — говорит спустя некоторое время Хосок, всё это время увлечённым рассматриванием фотографий. — Эд Ширан. — Что? — Чонгук не сразу улавливает суть разговора, будучи погружённым в собственные мысли. — Ну, фотка, — он подходит ближе к разноцветной плёнками стене, указывая пальцем на конкретное фото. — Они ходили на концерт Эда и сфоткались с ним. Брат, очевидно, знает о его любви к попсовым исполнителям, и как бы младший не старался найти в закромах сучью гордость, любопытство берёт над ним верх, и он встаёт с дивана и подходит ближе, чтобы рассмотреть. На фотографии, сделанной на полароид, действительно, запечатлены трое: Эд Ширан, Тэхён и Чимин. Артист, с любимой гитарой наперевес, в самых искренних обнимает обоих парней за талию, в то время как оба брата стараются блюсти субординацию и не касаются исполнителя руками, как бы им, возможно, не хотелось. Радостные улыбки на лицах показывают, что в данном жесте нет резкой необходимости. Хосок переворачивает фотографию, и они находят на задней стороне белой картонки оставленный чёрным маркером автограф с небольшой припиской: «Отлично провели время, вечер пятого мая, вы зажгли этот концерт». Выглядит, как издёвка — над Чонгуком, испытывающим чувства, похожими на зависть. «Я теперь здесь, я тоже могу себе это позволить». Небольшие положительные стороны пребывания здесь продолжают постепенно находиться. Будучи в Корее, к ним не очень часто приезжали его любимые артисты, да и полное отсутствие времени в силу учёбы и завышенные цены на билеты оставили цель когда-нибудь увидеть своих кумиров в мечтах — далёких и нереалистичных. Сейчас это не кажется невозможным — концерты на родине его горячо обожаемых исполнителей обойдутся не в самую космическую цену, а сниженная нагрузка в школе даёт больше свободного времени. Ладно, возможно, всё не так уж и плохо. За исключением отсутствия в окружении тактичных людей, остальные аспекты проживания здесь кажутся почти приятными. Ему надо постараться концентрироваться на хорошем. И это почти получается, когда к ним в гостиную спускается Тэхён — на сей раз, одетый. В чёрную тугую майку и спортивные красные штаны с тремя белыми лампасами по бокам, со всё теми же мокрыми чёрными волосами, которые он решил не сушить. На левой руке он замечает странный бандаж, расположенный у сгиба локтя, но не предаёт этому особого значения. Сейчас его получается рассмотреть немного лучше и детальнее, Чонгук отмечает про себя хорошую физическую форму. Тэхён что-то ищет в карманах штанов, и мышцы на его руках напрягаются и перекатываются между собой. Он замечает на левом плече татуировку в виде красного сердца с белой лентой — на ней набито какое-то слово, разобрать которое у него не получается. Серебряная тонкая цепочка с двумя жетонами сияет на контрасте со смуглой кожей и идеально сидит на сильной крепкой шее. Он успевает отвернуться до того, как поймать взаимный взгляд альфы, кусает нижнюю губу и вновь ругает себя за беспечное поведение. «Что я творю? Не смотри на него». Запах кедра вновь бьёт по обонянию порцией лёгкого возбуждения. Даже любимый запах мелиссы не способен его перебить. «Пусть он уйдёт. Пусть он поскорее уйдёт отсюда». Само собой, его наглости недостаточно, чтобы произнести подобное вслух. — Извиняюсь за своё поведение, — с усмешкой говорит Тэхён, подходя к ним ближе. — Я не ждал никого, кроме него. Ну, мы же братья там, чего только не видели друг у друга, — смеётся. — Реально, простите, не хотел смущать. «Он смеётся!». Слова лишены искренности и сказаны из элементарной вежливости. Очевидно, Тэхёну всё равно на неловкую ситуацию. — Всё нормально, — отвечает Хосок. — Если знакомство, то только такое, — и с улыбкой протягивает руку. — Чон Хосок. — Ким Тэхён, — он отвечает взаимностью на рукопожатие. — Ким? — Ким, Пак, значения не имеет. У нас отцы разные, — отмахивается. — Фея не хочет представиться? — и обращает своё внимание на Чонгука. «Фея, он называет меня феей». Лицо трогает лёгкий румянец, щёки немного розовеют и начинают греться под действием приятных слов. Голос, низкий и немного хриплый, вызывает в теле дрожь и проникает в сознание мантрой пластинки — он прокручивает его в голове снова и снова, чтобы точно запомнить. Статус альфы, приятный до мурашек запах, половое созревание и отсутствие партнёра — только этим он может объяснить эффект, который на него оказывает брат одноклассника. Все свои течки он привык проводить в одиночестве, — таблетки его единственный напарник в постели, — он никогда ни с кем не строил отношения, считая это для себя лишним и ненужным, его никогда не тянуло к противоположному полу. Но сейчас, в эти самые секунды, когда перед ним стоит Тэхён с протянутой в знакомстве ладонью, он искренне хочет взять его руку в свою и положить себе на грудь, чтобы он почувствовал, как быстро бьётся его сердце. «Нет, нет, нет. Не думай, нельзя». Он прячет руки за спиной и в нервных порывах начинает скручивать себе пальцы. «У него набито «Джессика» на плече». Чонгуку удаётся рассмотреть рисунок на теле, когда Тэхён подходит к ним ближе. На ленте, что обматывает красное сердце, тёмными чернилами выцарапано женское имя. «Он занят, всё. Не просто же так у него набито имя, верно?». Омега старается любыми доводами сбросить с себя наваждение. — Чонгук, — отвечает он, протягивая ладонь в ответ. Прикосновение к нежной коже отдаёт ударами тока. У него приятные, тёплые ладони, с немного шершавой кожей, а хватка сильная и крепкая. Простое рукопожатия невольно отправляет его в новый полёт фантазий, но он не оставляет попытки казаться более хладнокровным. — Милашка, можешь не притворяться. Я знаю, что хорош собой. — Не бери на себя слишком много, — с высокомерием отвечает омега. — Простая вежливость, не более. — Как скажешь, красавица, — в силу отсутствия личного времени, он решает не настаивать. — Слушайте, я бы с радостью поболтал с вами ещё, но мне надо бежать. Дорога ждёт. — У тебя крутой мотоцикл, — говорит Хосок. — Ты гонщик или типа того? — О, друг, совсем нет. Это так, для красоты, — смеётся. Низкий протяжный смех заставляет глаз дёргаться — от испытываемых приятных эмоций. — Он бэушный, на крутую тачку я ещё не заработал. Поэтому, детишки, учитесь хорошо, сделаете это быстрее меня, — и направляется в сторону выхода. — Чимин, крошка, я пошёл! Спустись, поцелую тебя напоследок. — Ты в последний путь отправляешься или как? — голос омеги раздаётся со стороны лестницы. — Завещание оставил? — Не думай, что избавишься от меня так просто. — Какая жалость. Я бы здесь с Юнги обосновался, идеальный дом для наших будущих детишек. — Юнги и «здесь»? Ни за что на свете. Спустя недолгие секунды Чимин показывается в поле зрения. На его бледные бёдра натянуты короткие розовые шорты, их кромка едва заметна из-за большой чёрной футболки, но даже так одежда не способна прикрыть линии круглых подтянутых ягодиц. Чуть ниже, при более долгом рассмотрении, — на эту задницу невозможно не обращать внимания, — братья видят небольшую надпись, набитую на теле иглой. «I charm guys like a witch», — так звучит откровенное признание омеги. Учитывая, что у него уже есть на сердце молодой человек, подобное не должно удивлять. Возможно, татуировка сделана давно и по дурости — никто не может исключать этот вариант. — Ты надолго? — Как пойдёт, без понятия, — улыбается Тэхён. — Ты ведь знаешь Намджуна — если он начнёт цитировать Диогена какого-нибудь, то это до утра будет тянуться. Да чего мне сегодня возвращаться? Учитесь, я не буду мешать. — Тэхён, — произносит Чимин тише, но более строго, решительнее. Его голос, по непонятным им обоим причинам, пропитан странным отчаянием. — Возвращайся сегодня. — Без драмы, — отмахивается альфа. — Терпеть это не могу. Окей, ладно? — он быстро обнимает маленькое тело омеги и проходит к входной двери, чтобы обуться. Белые массивные кроссовки хорошо завершают его образ. — Не скучайте, крошки. — Скучать? Со мной-то? — улыбается Чимин. — Никогда. — Без алкоголя давайте. — Вали уже. — Бегу-бегу, — он поправляет шнурки, прячет под майкой цепочку с двумя жетонами и прощается с двумя подростками. — Увидимся, фея, — и уходит, оставляя после себя мускусный запах духов и естественный аромат тела. «Почему фея? Нет, серьёзно, почему?». Уже отправившийся в путь на железном коне Ким вряд ли сможет ответить на его вопрос, и он решает не ломать себе над этим голову слишком долго — много чести. Он, незаметно остальным, быстро трясёт головой и добивает стакан с холодным американо, чтобы немного остудить возникший в груди жар. Тело странно и по-своему реагирует на присутствие альфы, даже его запах, хранившейся в воздухе и впитанный в стены, своди по немногу с ума. Чонгук пытается оправдаться быстрым приближением течки — и неважно, что по датам ещё слишком рано, как иначе объяснить его поведение? Как иначе объяснить его тайное желание быть с Тэхёном немного дольше? Как иначе объяснить эту маниакальную тягу к запаху кедрового дерева? Ни к кому и никогда его так сильно не тянуло — он чувствует подобное впервые. И насколько это приятно — настолько же унизительно. Кто угодно, но точно не Чонгук будет преклоняться и вздыхать по постороннему альфе. «Выше голову, Чонгук. Учёба, надо учиться». — Мы можем уже начать? — спрашивает младший Чон с нетерпением — ему надо отвлечься, срочно. — А, да, конечно, — Чимин немного поправляет плед на диване и наводит небольшой порядок, чтобы не смущать новых знакомых, ставит на журнальный столик серый ноутбук и приглашает присесть рядом с ним. — Вы не голодные? Может, закажем что-нибудь? — Нет, спасибо, — отвечает за них двоих Хосок. Чонгук, пусть и не озвучивает своё решение вслух, тоже не испытывает необходимость в трапезе, исключительно — из-за странного самочувствия, знакомство с Тэхёном оставляет на нём свой неизгладимый отпечаток. — Ты очень гостеприимный. — Этого у азиатов не отнять, где бы они ни были, — смеётся Пак, параллельно с этим включая технику и доставая из сумки тетрадь с ручкой. На стержне болтается брелок в виде розового пушистого зайца — даже в таких простых незначительных мелочах прослеживается чужой характер. — Простите за Тэхёна, — он неловко чешет ручкой за ухом. — Он безбашенный, совсем без тормозов. — Я заметил, — тихо произносит Чонгук, но его реплика не остаётся без внимания. — Чонгук-а, правда, прости. Ты чуть не сгорел от стыда, я видел. Он не назло или что-то вроде того, он всегда такой. Максимально открытый, честный… — Бессовестный и наглый, — добавляет омега. — Да, точно, — Чимина это только забавляет, он находит их разговор смешным. — Какой есть. Он меня воспитывает с четырнадцати лет, до своего переезда в Америку со мной всё детство возился, так что у меня язык не повернётся назвать его плохим. — Он говорил, что у вас разные отцы. — Мама всё никак не может нагуляться, кого-то ищет постоянно. А это разве не очевидно? Мы же внешне вообще не похожи. Ну, кроме того, что мы оба блистаем красотой и очарованием. Скажи же, а, Хосок-а? — Не буду спорить. — О чём вы вообще разговариваете? — нет, Чонгук обязан снизить тему разговоров, касаемых Тэхёна, до минимума. — Мы начнём думать или как? — Скучный. — Сообразительный. — Так это теперь называется? Холодная фея. — Чимин. — Всё-всё, молчу. Пусть и не за здравие, но всё же спустя несколько минут перебрасываний диалогов на грани оскорбления, они начинают работу над групповым заданием. Пустая белая страница в открытом приложении для презентации продолжает быть таковой, пока они рассуждают на заданную тему вслух. Долго решают, над чем работать, перебирая из тех вариантов, что дала им подсказкой женщина-преподаватель, — миссис Миллингтон, верно? — и по итогу останавливаются над созданием собственной Декларации независимости, сделанной на более современный лад. По крайней мере, трём головам это показалось самой интересной затеей. Потом пришло время разбираться с оригиналом документа, они втроём утыкаются в записи, сделанные во время урока, а после включают видео для лучшего ознакомления. «Декларация независимости США, пособие для чайников», — кажется, там было примерно такое название. Видеоряд был небольшим, около пятнадцати минут, но их становится достаточно, чтобы идейность в задании немного прояснилась. — Давайте, может, сделаем как официальный документ? Я в фотошопе красоту наведу, распечатаем, — первым начинает рассуждения Чимин. — Оригинальная Декларация расписана на сто тридцать шесть страниц. — Ну мы же на современный лад делаем. Сейчас в моде всё сокращать, аббревиатуры там, все дела, — отсмеивается. — Сделаем на тридцать. Каждому по десять, всё честно. Ах, политики прошлого совсем не дорожили бумагой. Вот и что они там расписывали на ста страницах? Фраза «Британия, иди нахуй» умещается на одном листе. — В видео тебе как раз всё объяснили. Или пятнадцати минут оказалось недостаточно? — Хосок подхватывает хорошее настроение друга и смеётся вместе с ним. — Смотри, тут ниже документалка на три часа. — Три часа? Я лягу вечным сном, если начну смотреть. — И ты называешь себя будущим юристом? — Буду адвокатом дьявола. Там надо не знать законы, а нарушать их. Чонгук далёк от их разговора, у него не получается уловить эту нить юмора, как и сосредоточиться на школьном задании. Он делает глубокий вдох, и отчего-то проглоченный воздух проносится по лёгким болезненными ощущениями. Из-за потраченных с утра нервов и усталости хочется спать, Чонгук бы с радостью устроился на чужом плече, если бы не сердце, что продолжает отдавать в тело неприятные пульсации. Морщится от странных ощущений во всём теле, пытается терпеть, чтобы не падать духом. Собственное состояние вызывает в нём вопросы, на которые он не может ответить даже после размышлений. «Сам себя мучаю, как заело. Не надо об этом думать, вот и всё». Но он не может — прекратить. Каким бы, возможно, Тэхён не казался ему самонадеянным и наглым, мысли делают новый круг из непристойных мыслей — сильные руки, широкие плечи, крепкая шея, низкий голос, грёбаный запах кедрового дерева. Не узнаёт сам себя — когда это основную часть его размышлений занимал один человек? Один — альфа, чёрт возьми. Ему, как самому невинному и непорочному, не должна быть привычна тоска по сильному телу, но именно она и достаёт его сейчас, мешая нормально существовать. «Может, гормональный сбой? Или с непривычки… Да, наверное, дело в этом». Он старается приободрить себя, во что бы то ни стало. — Чонгук, — но получается с трудом, и он не сразу слышит, когда к нему обращаются. — Эй, Чонгук, — Чимин несильно хлопает его по коленке, выводя тем самым парня из транса. — Всё нормально? — А? — происходящая ситуация доходит до него не сразу. — Задумался немного. Да, нормально. — Немного? Ну, не скажи, — усмехается Пак. — У тебя ручка потекла. Неприятность становится заметна только после чужого замечания, он смотрит на свои руки и не сдерживает страдальческого стона. Вся ладонь, до этого момента держащая положение пальцами вверх с зажатой канцелярией, вся измазана густыми тёмными чёрнилами. Он громко ругается вслух, но держит себя в руках, чтобы не откинуть подальше от себя потёкшую ручку, и быстро осматривает свой внешний вид в надеждах, что он не запачкал новую школьную форму — на бордовой ткани костюма это невозможно будет скрыть. На его удачу, всё обходится без неприятных эксцессов, и ничего, кроме правой руки, более не пострадало. Хосок вырывает из тетради лист бумаги и забирает у него из рук непригодный предмет и направляется в сторону кухни, чтобы выбросить. «Что со мной? Твою мать, слишком расслабился». Свежий воздух — необходим. Раскалённые улицы за окно не располагают к его планам. — Я отойду? — держа руку на весу, чтобы ничего вокруг себя не запачкать, он встаёт с дивана и направляется в сторону ванной комнаты. — Знаешь, куда идти? — Тут дома одинаковые, найду. И не ошибается — уборная комната, как и в его доме, располагается на первом этаже с правой стороны лестницы, как раз перед территорией кухни. Одной рукой он открывает дверь, подходит к раковине и настраивает температуру воды, чтобы смыть с ладони грязь. Чонгук не особо торопиться справиться с проблемой — ему надо побыть немного одному. Шум воды перебивает его тихие вздохи, которыми он одаривает собственное отражение в зеркале. Его лицо выглядит здоровым и, на общее благо, не выдаёт эмоций испытываемых чувств. — Фея, да? — говорит он тихо, сдержать прорывающуюся улыбку не получается. — Иди к чёрту, Ким Тэхён. Там ему самое место. Пусть он горит своим очарованием на пару с дьяволом. Минуты наедине с собой помогают ему отвадить ненужные мысли в сторону, и единственная его проблема сейчас — смыть въевшиеся в кожу чернила. Он трёт ладонь пальцами, наносит новую порцию жидкого мыла, которое особо не помогает избавиться от грязи. Раздражает — напрасно тратит личное время, специально отведённое на учёбу, на подобную чушь. «Мочалкой бы… Никто не будет против, если я возьму?». Вежливость, вбитая годами, никогда ему не позволяла брать чужие вещи без спроса, но в этом доме, судя по увиденному, подобным не кичатся, и он решает — пусть. В конце концов, Чимин не похож на человека, который бы запретил ему воспользоваться вещью в связи с её необходимостью. Зрительный осмотр не даёт ему подсказок на наличие нужной вещи, и потому он отдёргивает плотную чёрную занавеску, до этого момента полностью закрывающую ванную. Он видит множество цветных флаконов, стоящих на прикрученных полках, оставленные омегой резинки для волос и таки важную ему сейчас мочалку. Но когда взгляд невольно опускается чуть ниже, становится всё равно — на эту проклятую мочалку, на свои личные переживания, на заданное школой задание. Белоснежная акриловая поверхность, изуродованная каплями крови. Валяющийся в ванной шприц. Глупо оставленный зип-пакет. — Твою ж… Впитавшийся в кафельные плиты запах кедра. Странное поведение. Бандаж на левой руке. Неприятное зрелище словно открывает в нём второе дыхание — ответы находятся быстро, сами собой. Наваждение сбрасывается заводскими настройками, и ничего более, кроме резко возникшего презрения, он больше не чувствует. От себя самого становится противно — от того, как он, невинный и незнающий, обратил внимание на грёбаного наркомана. Никак иначе натянутую на сомнительное место повязку и валяющийся бессовестно шприц он обосновать не может, ему не нужны другие объяснения — всё становится предельно ясно и без слов. Душа отчего-то порывается броситься в оправдания, — не только же в подобных целях могут использоваться медицинские принадлежности? — но холодный рассудок, на сей раз взявший контроль над горячим сердцем, не даёт пелене наивности застелить глаза. Чонгук дёргает обратно занавеску, чтобы не видеть более эту мерзость, меняет температуру воды с тёплой на холодную и быстро умывает лицо, за короткие секунды покрывшееся испариной — из-за нервов. Перебор. За один только день он испытал больше эмоций, чем за все свои прожитые семнадцать лет. К сожалению, не самых приятных. «Я точно всё правильно понимаю? Я же не глупый, чёрт». Но никак иначе обстоятельства, в которые он попал, объяснить не получается. Он не хочет делать поспешных выводов, не хочет кого-то оболгать, намеренно злить — определённые вещи, видимые им сейчас, являются цельным доказательством. С небольшой опаской, омега вновь отодвигает штору и смотрит на подозрительные предметы. Только сейчас, при более детальном рассмотрении, он видит, как тонкая игла на шприце немного погнута — возможно, Тэхён хотел её сломать, но не успел из-за пришедших подростков. Редкие капли крови, оставленные на стенках ванны, позволяют сделать вывод, что укол получился не с первого раза. Оставленный в спешке маленький зип-пакет он даже не пытается как-либо комментировать. Неприятно. В груди отбивают болезненные импульсы, причиняя дискомфорт. «Надо валить отсюда, это грёбаный притон». Что он и делает, с грохотом отворяя деревянную дверь. Чонгук быстрым резким шагом доходит до гостиной и начинает в хаосе собирать выложенные из сумки вещи. Два парня, в спокойном мирном настроении выполняющие домашнее задание, смотрят на него глупым нечитаемым взглядом. — Пошли отсюда, Хосок. — Чонгук, что ты делаешь? — без контекста брату сложно его понять, а потому он не торопится выполнять чужую просьбу. — Чонгук, объяснись. — Ты водички из-под крана попил или как? — Чимин, как всегда, старается отшутиться, он не воспринимает резкую смену настроения всерьёз. — У тебя какой-то непорядок с эмоциями, ты в курсе? — У меня полный, блять, порядок, — поддаваясь этим самым эмоциям, омега грубо швыряет кожаную сумку в сторону и смотрит на одноклассника злобно, почти шипя. — В отличие от вас. Тебя и твоего тупого брата, — и нет, он не собирается стесняться в собственных выражениях, точно не сейчас. — Хосок, собирай вещи, и проваливаем отсюда. — Я не понимаю, Чонгук, — альфа отрицательно качает головой, его терпение начинает сдавать назад. — Ты не можешь так резко врываться и говорить такие вещи. — Поддерживаю, — голос Чимина наполняется теми самыми стервозными нотками, в них чувствуется открытая угроза. — Потому ты, сучка, находишься в чужом доме, я тут хозяин, окей? И ты, мать твою, не имеешь право вот так заявляться и распускать свой язык. — Чимин… — старший Чон аккуратно хватает омегу за запястье, чтобы успокоить, но Чонгук, уже за сегодня натерпевшись достаточно, бьёт его по рукам, мешая прикосновению. — Какого чёрта? — Не трогай его. Хочешь извиниться перед ним? Перед грёбаным наркоманом? — Чего? — истерический смешок срывается с пухлых влажных губ. — Что ты несёшь? Чонгук, завязывай, это уже не смешно. Что за цирк ты тут устроил? — Я устроил? — он не собирается оставаться в стороне. — Я, блять, устроил? Не я, чёрт возьми, обдалбываюсь порошком. Или, хочешь сказать, шприцы использованы после оздоровительных уколов? Приведи сюда своего брата, и мы спросим, что за дурь он себе ввёл. — Чонгук… — Так расхваливал его, но что-то ты решил умолчать о том, как он любит ловить наркотические трипы. Или ты можешь найти другое объяснение тому, что в ванной валяется окровавленный шприц? Горячее сердце берёт над спокойствием верх, сдерживать себя не получается совсем. Его ноздри расширены в испытываемых нелестных эмоциях, глаза широко раскрыты и смотрят на Чимина с откровенной агрессией, голос будто становится ниже, твёрже — подобно дикому зверю, он прямо рычит растерянному омеге в лицо. Он не преследует цели оскорбить, не хочет давить на больное, не хочет обращать на себя стороннюю ненависть, но увиденное минутами ранее нечто становится последней каплей — устал. Устал от сегодняшнего дня, от этой наполненной хаосом суеты, от окружающих его людей, которые будто назло хотят раззадорить его нежное сердце. Скромная радость от нового приятного знакомства поворачивается к нему спиной и показывает средний палец — начало его новой жизни получается неудачным. Неловкая симпатия, возникшая в омежьем нутре по отношению к здравому взрослому альфе, сгорает под высокими температурами гнева и обращается серой пылью. Все люди, постаравшиеся сегодня коснуться его личного пространства, даже не пытаются держать свои давно покрытые трещинами маски лицемерия. Приятные слова, принятые сознанием, снимают с себя блестящую обёртку и превращаются в ложь. Тишина затягивается. Чимин, до сих пор не нашедший, что ответить на эмоциональный выпад подростка, смотрит на него стеклянными влажными глазами. Пак нервно трясёт головой, шепчет что-то себе под нос и делает шаг назад, будто не веря — или, наоборот, полностью доверяя, без желания это признавать. Чонгук выдыхает шумно, рвано, но то совсем не сбавляет градус напряжения, не нарушает тугую неприятную тишину. Младший не обвиняет его, он никак не выразил это словами, но понимание, что тот прекрасно знал, — не может быть, что бы нет, — на чью территорию он пустил двух незнающих парней, делает больно сердцу. Возможно, за этим всем есть своя история, но разве должна она хоть как-то его касаться и, тем более, волновать? Увиденного оказывается достаточно, чтобы более не иметь желания хоть как-то переступать порог этого дома. Слова бьют ударами — острыми болезненными. Чимин смотрит нелепо, неверующе, пытается усвоить в сознании сказанные слова, но у него не получается — верить в чужие предъявы не хочется, это кажется просто невозможным. И пусть они являются действительной правдой, которую, хоть и тяжело, Пак относительно смог принять, слышать сейчас эту грязь и мерзость кажется невыносимым. — Пошёл вон. Чимин полностью поддерживает его скромное желание уйти. Эмоции, взявшие на себя главный контроль над телом, продолжают его вести, он трясущимися руками поднимает откинутую им же сумку и быстро натягивает на ноги обувь, с громким шумом захлопнув за собой входную дверь. Тёплый спёртый воздух не делает лёгким легче, он почти задыхается, когда быстрыми широкими шагами идёт по разогретому асфальту. Он не знает дорогу до дома, но ему всё равно — ему надо идти, ему необходимо держать скорость, иначе он попросту взорвётся. Тело и душа, привыкшие с спокойному темпу жизни, не готовы принимать новую действительность. В конце концов, он не обязан этого делать, его главная цель — отучиться два года в этой поганой частной школе, а после можно вернуться к себе домой, в Корею, в родную привычную стезю. Ему не привыкать действовать исключительно своими мыслями, одному. Одиночество, пугающее многих, не способно взять над ним власть. «Фея…». Обидно — за себя. Чонгук не хочет поддаваться глупому чувству — оно самостоятельно, без правил и ограничений, теребит стенки его сердца и въедается в мягкие ткани, из раза в раз напоминая о себе. «Пошёл ты». В конце концов, ему не привыкать замыкать всё в себе. Не бей эти замыкания ударами тока — всё было бы намного проще. Хосок выходит следом за ним, тут же нагоняя. Альфа ничего не говорит, решив дать парню немного отдышаться, и просто идёт рядом, единственное что позволяя себе — направлять. Дорога не занимает много времени, учитывая то, как быстро они идут — ступни горят, икры начинают болеть. Американские виды красных закатов и зелёных пальм, такие романтичные и вдохновляющие, проносятся перед глазами слишком резко и сливаются в одно яркое мутное пятно, красоту густого жаркого города не удаётся оценить в полной мере. Только тогда, когда их дом показывается в поле зрения, а рядом у обочины он видит припаркованный красный Ford, несильно хватает омегу за запястье и говорит тому остановиться. — Чонгук, — альфа несильно трясёт его за руку. — Остановись, притормози. — Хосок, я грязный, потный и злой, — отвечает омега с ясно читаемым раздражением. — И голодный. Я хочу поесть, сходить в душ и лечь спать. Отпусти. — Это не дело. Эй, малыш, — кто, как не он знает, какими словами можно сгладить буйный нрав. Хосок притягивает напряжённое тело к себе, окольцовывает его талию руками и прижимает к груди. — Успокойся. Запах мяты и мелиссы. Успокаивает. Чонгук прикрывает глаза, сопротивляется недолго и тоже одаривает старшего брата взаимными объятьями. Его руки, далеко не слабые, сильной хваткой вцепляются в шею — пусть, Хосок стерпит. — Всё нормально. Всё нормально, Чонгук, — тёплый шёпот теряется в русых волосах. — Что ты видел? Расскажи спокойно. Постарайся, милый. — Я просто хотел взять мочалку. Чернила, суки, не стирались, — он тоже делает голос тише. — Отдёрнул шторку и увидел… Это. Там… Ах, чёрт, — воспоминания снова приносят неприятную боль. — В ванной… Там были пятна крови. Шприц. И пакетик, ну, на зип-застёжке. Я испугался, потом разозлился. — Я понимаю. Я понимаю тебя, слышишь? Страшное дело, всё это видеть и понимать. Но ты накричал на Чимина, который не имеет к этому никакого отношения. — Откуда ты знаешь? — Ты довёл его до слёз. Нельзя так с людьми, Чонгук, нельзя. Тебе надо было уточнить, спросить. Может, ты всё неправильно понял? — Да что там неправильно можно понять? Стандартный набор, ну… Вот этих. А бандаж на руке? Он же специально его натянул, чтобы венами не светить. — Чимин тут причём? — Он живёт с ним. Значит, всё это видит и его устраивает. А если и его к этой драни потянет? Мне такие знакомства не нужны, — вздыхает. — Они валялись так открыто… Понимаешь? Он просто бросил их в ванну и ушёл. — Мы всего не знаем, Чонгук. Может, и правильно сделали, что ушли, — Хосок говорит это с обречённостью в голосе, частично признавая действия младшего. — Но это надо было делать без ругани. Отношения — такая штука, их надо учиться строить. Как ты себе представляешь свою жизнь здесь? Будешь шарахаться от всех подряд? — Буду, — бурчит он недовольно, и всё же слова Хосока его немного успокаивают. В слабых нежных объятьях он находит опору — это помогает расслабиться. — Ну, пиздец тогда. Смешно. Чонгук тихо хихикает брату в шею, у него добротно получилось поднять ему настроение. На непродолжительное время все пережитые неприятные ситуации за день становятся неважными и пустыми. Переживания теряют всякий смысл, когда рядом с ним находится его любимый человек, который умеет поддержать и задать нужный тон настрою. Пожалуй, только из-за него он думает, что не все альфы носят натуру уродов — ведь есть и такие, нежные и надёжные, как Хосок. Не верующий в святые промыслы Чонгук хочет искренне поблагодарить Господа за то, что он делит с ним одну кровь. — Спасибо. — Это моя обязанность, — как старшего в семействе, как альфы. — Расслабься. Пойдём домой. Короткий, но важный ему разговор позволяет переступить порог входной двери без недовольной мины на лице. Приподнятое настроение мамы. — отец всегда хмурый ходит, можно даже не проверять, — и запах готового ужина делают вечер чуть менее отвратительным. С вздохом облегчения он снимает школьную форму, натягивает её на вешалку и одевается в домашнюю комфортную одежду. Последний на день приём пищи обходится без его активного участия, он молча ест и старается сместить фокус внимания на концентрацию на вкусе мяса. Честно — то ещё дерьмо, в Корее говядина намного вкуснее, только за счёт стараний родителя это можно нормально есть. Хосок, принимая во внимание обстоятельства, отдувается за них двоих, рассказывая о первом школьном дне с сопровождением эмоциональной жестикуляцией рук. Он молчит об инциденте сегодняшнего утра — то не является информацией, которой родителям необходимо располагать, лишние переживания им точно ни к чему. В конце концов, они оба знали, что подобные мерзости будут произнесены вслух и сказаны точно им в лицо, радикализм — основа этой поганой страны. Как, судя по всему, и существенное количество больных зависимостью. Мысли приносят новую головную боль. После ужина Чонгук быстро моется в душе, не желая тратить последние часы свободного времени на водные процедуры, закрывается у себя в комнате и с грохотом падает на кровать с телефоном в руке и заряжёнными на сто процентов наушниками. Он суёт эирподсы себе в уши и тут же заходит в приложение Spotify — тонуть в мире музыки приятнее, чем проживать скучную жестокую реальность. Омега решает оставить вечер, часто посвящённый социальным сетям, на следующий день, и просто наслаждается песнями, прикрыв глаза. Ритмичные басы Криса Брауна немного отводят тревогу, тело начинает непроизвольно дёргаться под действием танцевальных мотивов. Надо отбросить этот день. Надо отбросить все переживания. Пусть это будет первым и последним разом, когда он так эмоционально себя испытывает. «He needs a hot shot!», — резкий женский голос в ушах вырывает его из настроенной клубной атмосферы. Плейлист сменяют одну композицию другой, жанры бросаются от одного к другому, — и неважно, что попсу он любит больше, это не имеет особого значения. Гораздо больше волнует то, как Нина Хаген идеально вторит его волнениям — совсем ей не в плюс. «All you want is go and score. No one starts with two a day, But they all seem to end that way Shoot it up Smack Jack, Shoot it up Smack Jack, That's a drag with a monkey on your back Smack Jack!»*. Он снова смеётся — от абсурда. Смех получается надрывным, на грани истерики — даже такие мелочи выводят его из себя. Правый глаз начинает дёргаться, ладони тут же покрываются тонкой плёнкой пота. Успокоенный Хосоком нрав вновь начинает гореть искрами, дышать становится нечем. «Да, иди ширнись, Ким Тэхён». Грёбаный запах кедра остаётся на коже естественной средой. «Ширнись и сдохни». Пошла вся эта музыка к чёрту.

***

Время — много. Время — сука. Пролетает так быстро, что не успеваешь заметить — и тянется, так предательски и долго. С момента, когда двое парней, Чонгук и Хосок, покинули его дом проходят жалкие десять минут, по ощущениям — не час и даже не три, часы на стрелках будто остановились свой ход и идут так, как вольно им самим. Чимин сидит на диване, шмыгает носом и молча убирает ладонями остатки слёз, пальцами растирая и без того опухшие глаза. Кисти рук дрожат, как у больного эпилепсией, чувство тоски заживо съедает его лёгкие. Хочется курить и кого-нибудь ударить — так, слегка, чтобы душу отвести. Он не знает, какой силы удар ему нужно применить, чтобы выбить из собственной жизни все проблемы. Точнее говоря, одну. Ким Тэхён. «Тэхён, ты же бросил…». И его никчёмную болезнь. Совершенно без сил, он заставляет себя встать с дивана, после чего, немного поправив плед, направляется в ванную комнату — чтобы увидеть лично, увидеть и разочароваться снова. На стене около распахнутой двери омега видит небольшую вмятину, оставленной деревянной ручкой — Чонгук, очевидно, совершенно не сдерживал себя в проявлении эмоций. Он хочет разозлиться, но не может, как бы сильно не старался — всё понимает, без лишних объяснений, испытывая сейчас аналогичные чувства. Привилегия в лице младшего брата позволила бы ему расхерачить этот гипсокартон чужой головой — Тэхёну повезло, что в данный момент его нет рядом. Он проходит внутрь, отдёргивает чёрную занавеску и устремляет свой взгляд на вещи, так сильно напугавшие парня. Даже зная подтекст, смотреть на это становится не менее больно. Капли крови, тот же поганый шприц, маленький зип-пакет — пустой. Сливочный запах персиков вязнет к аромате кедрового дерева как в трясине и начинает тонуть. «Он же не кололся, только таблетками закидывался… Он, блять, никогда не кололся». Не сказать, что приём определённых веществ в виде разноцветных пилюль облегчило бы его переживания, но новое осознание действительности слишком сильно контрастирует с прошлыми привычками. Чимину, к сожалению, известно, какой порошок люди предпочитают вводить внутривенно — правда делает больно. Особенно с пониманием, что последние полгода он жил с мыслями, что Тэхён более не употребляет и абсолютно чист. Устроенная им помойка в ванной комнате даёт по этому самому пониманию хлёсткой пощёчиной. «Эта сучка Джессика, её же в клинику положили. Какой придурок подумал хорошей идеей её выпустить? Это она, это точно она, больше некому». Омега невольно начинает скрипеть зубами, злиться, негодовать. — Сука! Крик впитывается в холодные стены и растворяется эхом в гнетущей тишине. Руки сжимаются в кулаки, вены бухнут и окутывают шею синей петлёй. — Уничтожу. Он не привык бросать слова на ветер. Поддаваясь эмоциям, он выбегает из уборной и тут же направляется в сторону входной двери, прямо так, в одной широкой футболке и блядских розовых шортах. Лучше похотливым альфам держать свои руки при себе — Чимин точно не в том состоянии, чтобы адекватно реагировать на что-либо, а связанное с восточными боевыми искусствами прошлое вдоволь научило его ломать лица. Идёт, почти бежит, до уже известного ему места — если Тэхён предаётся наркотической эйфории, то он всегда заваливается туда. В гараж Ким Намджуна. У альфы много связей, ещё больше знакомых, но друг, как он сам говорил, у него только один — тот самый Намджун, ровесник альфы, выпускник Калифорнийского университета в Беркли и просто хороший малый. И, в отличие от альфы, позволяющий себе потреблять только алкоголь в свободное от работы время. Можно бесконечно задаваться вопросом, что такой парень, как Намджун, нашёл в беззаботном и угашенном парне в лице Тэхёна, ума которого хватило только на несколько лет колледжа — пусть и с отличием, он не спорит. Чимину эта делема чужда, он прекрасно понимает симбиоз их отношений — они друг другу необходимы. Старшему брату рядом жизненно важен человек, преисполненный спокойствием и умиротворением, надёжный как швейцарские часы и до безобразия умный, который принимает его таким и не старается менять под себя; Намджуну, противоположно этому, присуща нужда в свободном полёте, в яркости повседневной жизни, и никто другой, кроме Тэхёна, на эту роль лучше не подходит. «Если там будет эта дура, клянусь, я за себя не ручаюсь». Дорога занимает немного времени — просто потому, что передвигается Чимин достаточно быстро. От центра Лос-Анджелеса, где они проживают, ближе к окраинам, менее богатым районам, в сторону крупной городской свалки — там и находится небольшой комплекс гаражей. Он без труда находит нужный: дверь в гараж открыта, горит свет, уже ставший ему самому родным мотоцикл, снаружи припаркован принадлежащий альфе автомобиль, старенькая Chevrolet Impala третьего поколения серо-бежевого цвета. На самом деле, Намджун, в силу материального состояния своей семьи, может себе и Ferrari новенькю позволить, но тот давно отказался от поддержки со стороны. И вообще, «эта машина легенда восьмидесятых, это хип-хоп, лоурайдеры, тусовки, ты не понимаешь». Пожалуй, действительно, совсем не понимает. Не понимает он и брата, взявший из ниоткуда дурную привычку давать ложные обещания. — Тэхён! — начинает он кричать издалека. — Чимин? Намджун выходит на улицу, как только слышит посторонний голос. Альфа, с бутылкой пива в руке и зажатой губами сигаретой, встречает омегу в простом спортивном костюме чёрного цвета. До носа омеги сразу доходит естественный и почти привычный запах альфы — терпкий грецкий орех, идеально подходит его уверенной натуре. Фиолетовый цвет волос, тоже протест из разряда «сильных и независимых», немного вымылся и стал более блеклым, но всё равно продолжает сиять металлической фуксией в отражении приближающегося заката. Чужую красоту он оценивает исключительно с эстетической точки зрения. Ни один альфа, кроме его бойфренда, не способен задержать на себе взгляд омеги дольше положенного. — Тэхён здесь? — Ты в чём, мать твою, припёрся? — во всё той же чёрной футболке оверсайз, во всё тех же коротких обтягивающих шортах девчачьего розового цвета. — Это трусы твоей младшей сестры, о которой я не в курсе? Ты же омега, Чимин, тебя совсем не волнует личная безопасность? — Эта сучка тоже тут? — он знает, за чем пришёл, знает, куда идти, а потому не намерен отвлекаться на посторонние вещи. — Чимин, успокойся. — О-о, Намджун, не рискуй, давай без этого, — он позволяет истерике слететь с губ усмешкой. — Я успокоюсь только тогда, когда увижу всё собственными глазами. — Я не уверен в этом. — Правильно, блять, думаешь. Он специально задевает альфу плечом, когда проходит мимо, и заходит на территорию металлической постройки. Свет горит неярко и периодически мигает, действуя на и без того расшатанные нервы, но его становится достаточно, чтобы увидеть происходящую на его глазах мерзость. Тэхён лежит на замусоленном драном диване, закинув ноги на небольшой журнальный стол и стряхивая на и без того прожённую сигаретами обивку пепел. В его руках не привычный ему Parlament — самокрутка, по запаху густого белого дыма становится понятно, какой травой набита тонкая коричневая бумага. Даже на расстоянии Чимин видит, какой тяжестью налиты покрасневшие веки, замечает почти полное отсутствие жизни в закатанных глазах — они темны как ночи перед наводнением, в них нет светлого пятна, в них нет рассудка. Пак сглатывает густую слюну, пытается сдержать себя от эмоций и смаргивает предательски подступившие слёзы. Он успел забыть это отвратительное зрелище, похоронить в закромах памяти и пообещать впредь никогда не вспоминать. Последние полгода, в самом деле, были одним из самых приятных моментов его недолгой жизни. До сегодняшнего дня. Из-за чёртовой дуры, этой идиотки Джессики, которая сейчас спокойно лежит рядом с ним и вырисовывает пальцем непонятные узоры на его груди. — Шлюха! — Чимин, тормози! Намджун, единственный голос разума среди этой клоаки эмоциональных и обдолбанных, не успевает остановить зарождение насилия. Чимин в один шаг подходит к паре с грубо убирает худую женскую руку от брата, хватает её за запястье и швыряет слабое тело на пол. Джессика слабо и тихо стонет от боли, но её лицо, осунувшееся и слишком состарившееся из-за долгих лет на игле, выражает минимум эмоций — принятые вещества не дают быть в полной мере искренними. Её чёрные короткие волосы окутывают голову тонкой паутиной, в зелёных глазах стоит пелена мути. Красное сердце на левом плече с белой лентой и выбитым на ней именем «Тэхён» покрыто язвами и чёрными синяками. Мерзость. Мерзость. Мерзость. — Ч… Чимин, — Ким протяжно тянет буквы, язык заплетается. — Чими-и-ин. — Ты, блять, издеваешься надо мной, — шипит он с истерикой в голосе. — Ты, сука, реально самый мерзкий тип, которого мне давалось видеть. Какого чёрта, Тэхён? Какого, сука, хуя ты опять под кайфом? Какого хуя эта дура вообще здесь находится? — Ты кричишь… Не кричи, а? Так хочется спать, а ты кричишь. «Героин. Это ёбаный героин». — Вы расстались год назад. Год, блять, назад. Какого хера она опять здесь? Намджун! — он поворачивается с тихо стоящему позади альфе. — Как ты только привёл её сюда? — Она сама пришла, — вздыхает, почти безысходно. — Тэхён её не звал, она постоянно здесь ошивается. — Не звал, говоришь? И дозу он, видимо, из-под подушки достал? Мефедроновая фея, блять, подсунула! — Пизде-э-эц, ну ты и… Ну ты и орёшь, — видимо, именно этот самый мефедрон и помогает девушке подняться на ноги. — С-слышь, калифорнийская принцесса. Да, д-да, ты. Вали нах-хуй отсюда, окей? Окей? Окей, блять? — Сейчас принцесса покажет тебе «окей», мразь, — кровь в его глазах наливается, карие глаза начинают светиться неоновым красным. — Пусть я и омега, но у меня всё ещё есть член, который я с радостью запихну в твою глотку, чтобы ты, сука, заткнулась! — Чимин, Чимин, Чимин. Чими-и-ин, — тихо тянет альфа. — Ну, ну ты чего? Мой милый, мой хороший, мой… — Твой милый и хороший из-за тебя проебал двух крутых парней. Ты всю совесть променял на порошок? С ума сошёл — принимать вещества у нас дома? Бросил всё в ванной и ушёл довольный, отлично, твою мать. — Фея? Пришла и улетела, — Ким тихо смеётся себе под нос. — Фея… О-о-о, Чимин, мне так жаль. Она мне понравилась. — Забудь. Ты превратил наш дом в притон. — Да я… Бля-а-а, язык вяжет. Да я только попробовать. Один, один раз, ничего страшного? — Один раз? Один раз, блять? — нервы сдают, терпения на разговор не остаётся. — Иди нахуй, Тэхён. Пробуй. Пробуй, сука, подальше от меня. Не возвращайся сегодня домой, — он выплёвывает эти слова пробившейся сквозь защитный барьер истерикой. Его голос ломается и начинает дрожать, слёзы без сопротивления снова подступают к глазам и начинают течь горячими дорожками вниз. — Пошёл ты! Пошли… Пошли вы все! — Чимин, — спокойный низкий голос Намджуна не способен его успокоить. — Что? Сука! Да, да вы… Да пошло всё! К чёрту! С откровенным громким рёвом он выбегает из гаража, направляясь в сторону дороги. Слёзы застилают глаза, в горле стоит ком, в лёгкие словно налили масло — дышать тяжело, почти невозможно, он бежит и начинает задыхаться от застрявшей на языке истерике. В этот раз он не отказывает себе в удовольствии сдерживаться, и громкий звонкий рёв отдаётся на округу протяжным отчаянным эхом. Предательство — так ощущается сердцем его поступок. Пустые обещания, брошенные ему в ноги, обращаются самой горькой ложью. «Сука, сука, сука! Умри, шлюха!». Созависимые отношения — из них невозможно выбраться. Тэхён, в действительности обладающий бешеной харизмой и очарованием, не может избавиться от человека, так сильно портящий его жизнь. Простые подростковые отношения, некогда полные любви, превратились в один ком из боли, наркотиков и безразличия. Альфа бросал её, бросал множество раз, и год назад это решение было более, чем окончательным, но она продолжает ему досаждать и втягивать в болото нездоровой зависимости. Всё из-за неё. Семнадцатилетнему Тэхёну просто не повезло встретить подобного человека на своём пути. В отличие от Чимина, который в прошлой жизни выиграл крупную лотерею и продолжает пожимать плоды некогда полученной удачи по сей день в лице своего партнёра. Как только он выбегает за территорию гаражей, то тут же натыкается на знакомый, пусть и старый, но всем сердцем любимый автомобиль. Серый Ford Taurus, доставшийся ему от отца, стоит у обочины дороги, наполняя атмосферу вокруг себя шумом работающего двигателя — серебряная карета работает из последних сил, служит с девяносто третьего года, стоит отдать ей должное. Стекло окна с водительской стороны опускается, и наружу высовывается бледная костлявая ладонь, пальцы которой зажимают сигарету. Запах арбузной кнопки за долгое время стал почти родным. — Юнги… Ароматом грейпфрута хочется обмазаться и захлебнуться. Никогда эта терпкая горечь не казалась настолько сладкой. — Я не буду спрашивать, почему ты так выглядишь, — сиплый прокуренный голос наполняет сердце ударами тепла — как же, чёрт возьми, он рад его сейчас видеть. — Садись. Мин Юнги. Восемнадцатилетний альфа, ученик обычной старшей школы на последнем году обучения, лучший игрок в баскетбол после Майкла Джордана и, по совместительству, его парень. Пониженный уровень рациональности не даёт ему здраво оценивать всё, что ему говорят, действует почти на инстинктах, сказали — он выполняет. Чимин садится на пассажирское сидение, аккуратно закрывает дверь, — так хлопает, жесть, стёкла бьются, — и тут же хватает сигарету из открытой пачки альфы. Philip Morris с арбузной кнопкой. Он курит тонкие, с пропитанным мятой фильтром, но эти тоже сойдут — неважно, чем себя травить, он просто хочет разделить свою горечь с никотиновой зависимостью. Только после пару затяжек голова немного расслабляется, а мысли, подобно тонущему грузу, уходят глубоко на дно. Табак развеивает стресс, убирает прочь волнения — правда. Но, к сожалению, от него не избавляет. С уходящим дымом он не избавиться от проблем, как бы сильно этого не хотел. — Ты приехал, — лепечет омега тихо, почти шёпотом. — Как ты узнал, где я? — Я звонил, ты не ответил. Ты всегда отвечаешь на мои звонки. Сразу понял, что какие-то проблемы. Хотя, я догадываюсь, в чём дело, — альфа небрежно усмехается и выкидывает окурок, почти сразу тянется за второй штукой — такие разговоры невозможно вести без никотина. — Подъехал к твоему дому, входная дверь нараспашку открыта, мотоцикла нет. Так рвануть ты мог только в одно место. Конечно, Юнги прекрасно его знает, как иначе. За два года их отношений повадки друг друга можно изучить достаточно, чтобы понимать без лишних слов и суеты. Чимин делает ещё одну затяжку, глотает серый дым и без сил роняет свою голову на чужое плечо. Верный, надёжный и комфортный — этих слов недостаточно, чтобы описать все лучшие черты альфы. Слёзы продолжают течь из глаз, но делают это молча, с тоской, и омега не пытается как-то останавливать поток эмоций — ему необходимо их освободить, пока сердце не дало окончательный сбой. Мин тоже старается сохранить возникшую между ними тишину, позволяя младшему стелить солёные дорожки на красную клетчатую рубашку. Они вместе так долго, — разве два года не является успехом для их возраста? — но Чимин не перестаёт разрастаться в приятном удивлении по тому, как же, чёрт возьми, ему с ним повезло. Познакомились совершенно случайно, на спортивной площадке, где целая свора неизвестных друг другу подростков решили начать своё знакомство с катания футбольного мяча. Чимин был в школьной форме, в красивом бордовом костюме под стать статусу учебного заведения, и Юнги, противоположно ему, во всё такой же клетчатой рубашке и рваных чёрных джинсах, ведь государственные школы не имеют строгих требований к внешнему виду. Классическая схема — начало игры, ругань из-за тупых правил, переход на личности, унижения по половому признаку, драка. Рукоприкладство на поле переросло в перекидывания друг друга в постели совершенно спонтанно. Невежественно, безответственно, грязно — в их стиле, Чимина и Юнги. Случайный секс в сопровождении драки на футбольном поле перерос в полноценные здоровые отношения, которые они оба продолжают поддерживать по сей день. Юнги — единственная радость его жизни, ничто не вызывает в нём эмоций больше, чем видеть альфу рядом с собой. До этого дня этой самой радостью был Тэхён. — Он опять начал? — тихо спрашивает Юнги, обнимая правой рукой омегу за плечи. — Да, — выдыхает он надрывно. — Ко мне домой пришли одноклассники, такие крутые простые парни, два брата, они тоже корейцы, представляешь? И один из них нашёл в ванной шприц. Чонгук… Чёрт. Зубы кусают внутреннюю сторону щеки — от переживаний, от нервов, от усталости. Честно — жалеет, что позволил в тот момент вспыхнувшей огненным взрывом душе взять над ним верх, он не хотел его выгонять, не хотел отталкивать от себя. Чонгук, вопреки своей упрямости и желанием говорить всю правду в лицо без цветастой мишуры, ему понравился. Чимин, носящий на своих костях натуру стервы, по достоинству оценил то, как омега, несмотря на неловкое положение, пытался защитить себя от нападок одноклассника. Никто из них не кичился личными достижениями, никто из них не затрагивал тему материального положения друг друга и окружающих, никто не пытался прыгнуть выше собственной головы. В стенах школы, полной излишне амбициозных и заламывающих себе цену личностей, подобных людей ему очень не хватало. Теперь это пустое. Пыль. — Шприц? Пиздец, — альфа раздражённо щёлкает зубами. — Он же только ЛСД долбил постоянно. И разве ты не говорил, что он в завязке? — В завязке. Был, — вздыхает. — Я знаю его, как облупленного, и за последние полгода он ни разу… Ни разу, твою мать. — Ясно. Значит, его любимая объявилась, — Юнги усмехается. Ему искренне жалко Чимина, но его рассказ не вызывает и толи сочувствия — уж кого угодно, но точно не Тэхёна он собирается жалеть. — Знаешь, что? Пусть будет так. Пусть они продолжают друг друга травить и не будут мешать простым людям жить. — Юнги… — Что? Хочешь в очередной раз пожалеть его? Или чтобы его пожалел я? Нахуй, — отмахивается. — За что его жалеть? За то, что доводит тебя до слёз? Нервов скоро не останется, если будешь каждый раз так истерить. Он не инвалид, так какого чёрта? Сам себе болезнь заработал, пусть сам с ней и разбирается. Зачем ты тратишь на это время? Ты всё равно его не сможешь изменить. Брось это. — Он мой брат, разве я могу? Да, любимый старший брат, самый первый в жизни альфа — грёбаный наркоман. Он знает это, ему не надо повторять, но каждое повторение, каждая секунда осознания не делает эту правду менее болезненной. У него своё, особое отношение к нему, это что-то другое — не на уровне родства, не на уровне дружбы. Ведь только благодаря ему, зависимому и беззаботному, он ходит в хорошей одежде, развлекается всеми возможными способами и может не переживать, если у него в чём-то возникнет нужда — Тэхён решит любой вопрос, на эмоциональном и материальном уровнях. Оттого больнее, неприятнее — ведь он знает его лучшие стороны, которые тот бессовестно проёбывает и посыпает сверху пеплом белого яда. За что он так поступает с ним? За что он так поступает с собой? — Мне так плохо, Юнги. — Иди сюда. Подставленные для объятья руки подобают ангельским крыльям, и Чимин с благодарностью в сердце принимает эту религию, обнимая альфу в ответ. Хочется кричать, хочется рассказать о тревожащих сердце проблемах, хочется прильнуть ближе и оставлять влажные солёные поцелуи на бледной коже лица, на сухие и потрескавшихся губах. Лечь, положить свою голову на сильную грудь, — так они встречали ночь, — курить дешёвые сигареты и дышать вместе в такт, как единое целое. Чтобы отвлечься, ненадолго забыться — совсем чуть-чуть, он больше не просит. Кровь отходит от лица, эмоции злости и контрастной тяжёлой тоски сменяются спокойствием — и только сердце предательски продолжает хаотично биться, делает больно рёбрам. Он поворачивает слегка голову, кидает последний взгляд на Юнги и закрывает глаза, доверяя всю ответственность своего тела парню. Юнги целует его в губы, нежно и трепетно, почти невесомо, почти неправда. Его тонкие сухие губы проходятся по влажным нежным половинкам, он собирает языком остатки слёз, разделяя с омегой бремя. Он обязательно отблагодарит его. Вслух. Чуть позже. Когда сердце, отбивающее болезненные ритмы, немного успокоится. Чонгук, так отчаянно пытавшийся заглушить переживания громкими битами, чувствует то же самое.