GNARLY

Утро встречает Чонгука агрессивными лучами солнца, так предательски пробившиеся через приподнятые створки жалюзи. Будят лучше будильника, чёрт возьми, до срабатывания которого ещё, как минимум, десять минут — он убеждается в этом, когда сонный берёт лежащий рядом сотовый и едва открытыми глазами смотрит на время. Без пятнадцати минут пять. Омега недовольно стонет, уже хочет вновь укрыться одеялом и уйти на эти жалкие короткие минуты обратно в сон, но он знает, как подобные шалости отражаются на его работоспособности, и ему ничего не остаётся, кроме как встать, уже будучи без настроения. Настрой портит, конечно, не только недосып, вызванный поздним прослушиванием музыки. «Опять туда переться». К толпе невоспитанных высокомерных ублюдков. Просто — в толпе, Чонгук ненавидит грёбаное столпотворение, даже в родной стране ежедневные походы в школу были для него подобны пытке. Немного сглаживает ситуацию, что в этой школе учеников гораздо меньше, — в силу размеров кошельков родителей, естественно, — и то, со временем, перестанет быть проблемой. Возможно. Но от других проблем это, к сожалению, не избавит. Там будет Пак Чимин. Пак Чимин — младший брат Ким Тэхёна. «Я опять думаю об этом. Всё, хватит, просто хватит». Он старается себя отвадить от непрошенных лишних мыслей, пусть и не очень убедительно. Чонгук проводит отведённые ему пятнадцать минут на размышления, такие ненужные сейчас и грузящие его только больше. Честно — не хочется никуда идти, не хочется видеть лиц одноклассников, не хочется вновь выслушивать в свою сторону унизительные речи, — а он уверен, они будут, обязательно, тот альфа не оставит его персону без внимания. Не хочется видеть Чимина, который ассоциируется у него с Тэхёном — таким же беспечным наглым альфой, погружённым глубоко в свою дрянную болезнь. Да и сам омега, как вчера оказалось, только и готов вставать на защиту его чести, каким бы его поступок не был мерзким. Мерзким и отвратительным. Картина предстаёт перед глазами снова — капли крови, использованный шприц, пустой зип-пакет, бандаж на левой руке. Запах кедрового дерева, пропитанный белым порошком. Отвратительно. Приятно. «Мне секса не хватает или что? Чон Чонгук, прекращай себя так вести». Мысли доводят до отчаяния, контраст эмоций делит сознание на двое. И пока одна половина проклинает Ким Тэхёна и его зависимость всеми фибрами души, вторая пускается в сладострастные фантазии об обладателе приятного, мужественного аромата, под которым его омежье нутро прогибается почти невольно, почти желанно. Возможно, растворяться в чувствах тоски было бы куда проще, не имей мужчина за спиной столь пагубную привычку — и нет, не наоборот, сто процентов. Понимание, что за керосин заменяет ему кровь, делает его навязчивые мысли ещё более навязчивыми, и всё это параллельно сопровождается разочарованием в самом себе — нашёл, на кого смотреть, чёрт возьми. Ни один альфа не приковывал к себе его внимания столько, сколько это сделал Тэхён за один только вечер, — и, как оказалось, зря. Стоит помнить не только о нелестной стороне парня, но и об откровенной татуировке в виде сердца на его плече, с высеченным на ним женским именем. Стечение обстоятельств упрямо говорит ему о бесполезности круговорота мыслей, которому Чонгук, вопреки рассудку и логике, даёт начало снова и снова. — Сука. — Опять ругаешься? Пятнадцать минут проходят слишком незаметно, в очередной раз — за совершенно бессмысленным делом. Хосок, умеющий вставать точно по будильнику, уже по привычке идёт в его комнату, чтобы разбудить, и удивляется, когда обнаруживает брата в бодром настроении. Ну, бодрое оно только по утру — лицо его продолжает выражать негодование, усталость от размышлений и странную, непонятную ему тоску. — Всё дерьмово, да? Конечно, Хосок всё знает. Живя с этим человеком все его полные семнадцать лет, любые перемены настроения заметны, и неважно, какую маску безразличия Чонгук решит натянуть впредь. Непривычно. Младший — явно не из тех типов, которых так просто выбить из колеи. Только со знанием истинной причины помогает старшему ориентироваться в чужом настрое, и он почти проникается пониманием. Всё-таки они слишком разными глазами смотрят на людей и окружающий мир. Хосок, желая наполнять себя чувствами простоты и ясности, и Чонгук, чрезмерно категоричный и даже жестокий по отношению к некоторым вещам. Возможно, реакция омеги на неприятный инцидент имеет больше места, чем никому не нужное, дешёвое понимание. — Не очень, — но он старается отмахнуться, придать голосу больше уверенности и убрать с себя эту паршивость. — Пройдёт. Всё же проходит, да? Со временем, — Чонгук встаёт со своей кровати, быстро заправляет её и хватает с полки косметические средства, чтобы пройти в ванную комнату. — Я приехал учиться, а не заводить друзей. Слова отчего-то делают Хосоку больно. Ему всегда было нерадостно видеть одинокого брата, к которому люди, противоположно, постоянно тянулись, приглашали провести время вне класса или просто просили отвечать на сообщения вовремя, но спустя время бросили эти попытки — из-за отсутствия взаимности, Чонгуку не было это интересно. И он не изменяет своим взглядам даже сейчас, когда есть возможность всё изменить, начать жизнь по-новому. Очевидно, он считает своё одиночество сильнейшей стороной. — Неправильный ответ. — Я не буду с тобой спорить, Хосок, — ведь он, как никто другой знает, каким брат бывает убедительным — черта, свойственная большинству носителям доминантных генов. — Ты же знаешь, что я останусь при своём мнении, — и не стоит забывать о характеристике, привычной каждому омеге — невозмутимая непоколебимость, их невозможно в чём-либо переубедить, упираются только в своё мнение, свои границы. Хосок, имея за спиной опыт отношений и брата-омегу, знает, о чём говорит. — Поэтому давай просто соберёмся и быстрее закончим этот день. — Не торопи время, оно и так быстро летит. Не летит, а падает, и не с высоты, а от его же пинков — лучше бы оно, в самом деле, летело как можно быстрее. Чонгук торопит его всеми возможными способами, но осознание, что сейчас идёт только второй день его школьной жизни, немного удручает. Замена одних негативных мыслей на другие помогают отвлечься, и он начинает утренние процедуры почти не за упокой, быстро разобравшись делами в ванной и в таком же ускоренном темпе одевшись — просто ради того, чтобы успеть закинуть немного еды себе в рот. Уже будучи готовым к выходу, он проходит на кухню, находит в холодильнике молочный коктейль в бумажной коробке и оставленной мамой завтрак. Милая записка с пожеланиями хорошего дня трогают его чувствительное омежье сердце, забота со стороны женщины немного скрашивает не самое удачное утро. Он быстро перекусывает в ожидании Хосока, и уже с ним, тоже полностью собранным, выходит из дома, они вдвоём направляются в сторону остановки. Чонгук, идя по левую сторону от альфы, сразу суёт себе в одно ухо наушник и включает негромко музыку из плейлиста. Нина Хаген, серьёзно, пусть идёт к чёрту со своим Джеком-героином. Короткие разговоры о не самом важном сопровождают их всю дорогу до уже стоявшего в ожидании автобуса, они вдвоём прыгают в транспорт и занимают всё те же два свободных места. Он даёт второй наушник брату, желая скрасить опустившееся в салоне молчание музыкой. Музыкальные вкусы — единственное, чем они могут делить между собой схожесть, и потому Хосок спокойно принимает вещь, без лишних слов аля «как это можно вообще слушать?». Спокойно и с удовольствием, ему ещё не попадался на коротком жизненном пути человек, не тащившийся по молодой версии Джастина Тимберлейка. Его, в общем-то, и взрослая версия устраивает — лишь бы этот высокий нежный голос продолжал петь о возвышенных чувствах любви. И ему ничто, человеку без отношений, не мешает этим наслаждаться. За исключением, пожалуйста, столпотворения — никакая музыка не спасёт. Людей немного, но когда они все единовременно пытаются пройти через единый для всех вход, подобная проблема как будто бы зарождается снова. Плечи бьются друг об друга, белые кроссовки оставляют на себе следы от чужой подошвы — бесит, раздражает. Хочется ругнуться вслух, но он сомневается, что сомнительное на доверие окружение не доложит об этом кому следует. Сдержать внутри себя маты становится сложнее, когда неизвестный ученик хватает его за плечо, как бы намеренно удерживая. Он пытается успокоиться и спихнуть всё на простую случайность, но практически сразу отказывается от этой мысли, когда его буквально начинают оттаскивать в другую сторону. Хватка на плече была сильной и болезненной, пальцы ладони без сожаления сминают гладкую рубашку и нежную кожу тела. Чонгук пытается отпрянуть, скинуть с себя чужую руку и с вызовом посмотреть этому наглецу в глаза, но сила, применяемая по отношению к нему, даже не соразмерная сопротивлению. Злоумышленника удаётся рассмотреть только тогда, когда его с небольшим упорством прижимают к стене, подальше от школьных шкафчиков, дверей кабинета. — Ты. Ублюдок-альфа с противным запахом вишни — горькой, точно не съедобной, которую уже успели переживать множество ртов. — Чонгук, да? Мы вчера не представились друг другу, — одноклассник, по сравнению с ним, пребывает в хорошем расположении духа, он позволяет себе довольно ухмыляться и пользуется своим физическим превосходством с максимальной гордостью. От осознания этого становится мерзко — именно к нему, не к Хосоку, он смеет лезть. — Том. Том Харрисон. — Ага, мне не интересно, — отвечает он спокойно. Нет, твою мать, он не собирается вестись на эти провокации. — Ты, вроде как, недолюбливаешь меня, нет? Что я, чёрт возьми, тогда здесь делаю вообще? — предпринимает попытку вырваться, резко дёргая плечом. Безуспешно. Он видит камеры, но с увиденной вещью приходит осознание — слепое пятно. Эта сука-Том знает, в какие углы можно загонять людей без страха наказания. — Отпусти. — Мы вчера с тобой не с того начали, не думаешь? Говорят, такие отношения потом становятся самыми крепкими, — одноклассник, голову которого корона сжимает так, что из ушей начинают вытекать мозги, с важным видом поправляет светлые волосы и немного зачёсывает их назад. Классическая схема дешёвого флирта, на его благо — абсолютно не рабочая. — Я не расист или типа того, окей? — Мне всё ещё не интересно. Я могу идти? — Надо строить отношения с одноклассниками, малыш, нам ещё два года учиться вместе. Чонгук, милый, не будь сучкой. Малыш, милый, сучка. Контраст слов отлично отображает истинные намерения парня — он просто любит издеваться над людьми, не более, выводить их на эмоции подобает наркотической дозе. Чонгук на этот выпад только закатывает слова, без задней мысли о том, что ему на это ответить. Он, вообще-то, не относится к тем типам, которые будут молча подобное терпеть, но отсутствие понимания, кто перед ним стоит и что в себе несёт его фамилия, немного выбивает из колеи. Вот оно — лицо элитной школы, чёрт возьми. Вдохновивший на название учебного заведения Рональд Рейган, он уверен, даже на том свете готов снимать затвор с пистолета. Господин президент не готов поделиться с ним парочкой боевых патронов? Потому что один придурок явно напрашивается на то, чтобы сделать из него решето. Молчание на какое-то время затягивается, они продолжают стоять вот так, близко друг к другу, вплотную к окрашенной бело-красной стене, тёплые дыхания сталкиваются из-за плотного положения тел. Некомфортно. Чонгук отворачивает лицо, стараясь всем своим видом показать полное отсутствие интереса к чужой персоне, уменьшить на несколько десятичных значений его гордость, — ведь такие парни, как он, не терпят отказов. Непонятно, правда, в чём заключается суть самого отказа, ведь Том ему ничего не предлагал, и сам Чонгук продолжает не понимать, что он вообще сейчас здесь делает. Ему надо что-то сказать, предложить дружбу, услуги интимного характера? Он не знает и, честно, не хочет знать того впредь, он продолжает хранить молчание ровно до того момента, пока альфа не начинает говорить первым: — Так что, Чонгук, давай забудем с тобой вчерашний инцидент и начнём наши отношения по-новой. Первый день, эмоции, да? К чёрту их. — Тебе что-то нужно от меня? — спрашивает он прямо. — Может? Не могу сейчас ответить, — подмигивает. Господь, пусть его веки слипнутся воедино и никогда не раскроются вновь, что за дерьмовый способ общения? — Я не ищу себе здесь врагов, только конкурентов, — усмехается. — И ты, дорогой, не входишь в их число. И на том спасибо, мать его, не очень-то и хотелось. Он почти радуется, что его родители не являются носителями именитой в этих стенах фамилии — по сравнению с большинством, он с Хосок поступили сюда только благодаря программе обмена иностранных студентов, им выпал шанс в качестве благодарности, исключительно, за их упорный труд и дисциплину. Чонгук, правда, уже хочет трахнуть эту самую дисциплину в рот, чтобы не зазнавалась, а подобные люди вроде Тома не дают радоваться данной Господом возможности в полной мере. Прошлое учебное заведение не кичилось самыми явными проявлениями лукизма и дедовщины, здесь самые мерзкие унизительные определения возведены в абсолют, и крутятся они только вокруг одной вещи — деньги. Кои у родителей, конечно, были и есть, — как-то же они себе позволили перевезти жизнь из Кореи сюда, — но их состояние явно не дотягивает до цены, которую нынешние подростки сами себе набивают, без стыда и совести. «Чимин не был таким». Но с ним, определённо, есть свои проблемы — иного характера. — Рад слышать, — Чонгук вздыхает, устало и скучающе. — Я не буду тебе мешать. Можешь продолжать унижать остальных и визжать от восторга, что тебе готовы прислуживать, — смотрит — прямо, нагло, с вызовом. — Гляди, и сам не упади лицом в грязь, ты не так от этого далёк. — Остришь, я это ещё вчера понял. Таких наглых сучек, как ты, затыкают очень быстро и больно. — Ты хоть кого-то смог заткнуть? Посмешище, — слышится со стороны посторонний, третий голос. Знакомый, почти родной. — Или, думаешь, данная страной новая фамилия сгладит углы? Нацист хуев. Чимин. Стоит позади альфы, скрестив на груди руки, весь его вид выражает крайнюю степень ещё пассивной агрессии — не стоит много усилий, чтобы его действия переросли в открытое проявление эмоций. На его руках серебром сияют браслеты, пальцы на кистях окольцованы множеством тонких украшений. Драконьи глаза мерцают золотым звёздным космосом из-за косметики, но они не придают взгляду блеска — он выглядит немного злым, подавленным, его настроенная на негативный исход событий поза одновременно с этим выражает прощение, чувство вины. «Чимин». Как и днём ранее, он не может остаться в стороне — просто пройти и промолчать, проигнорировать и пропустить через себя, как это делают остальные, не может, его не учили. Его не учили закрывать глаза на откровенные издевательства, его не учили реагировать спокойно, не учили терпению — дипломатия ему чужда. Тэхён такой же — ему есть, с кого брать пример. Чимин хочет, чтобы это знал и Чонгук. — Пак, совсем не вовремя, — Том говорит это с нескрываемым презрением, но лишнее к их паре внимание всё же вынуждает его отступить. Недовольный, он делает шаг назад, убирает свою руку с чужого плеча, и Чонгук едва сдерживает порыв вздохнуть полной грудью. — Я тебя ещё со средней школы терпеть не могу. — Обиделся? — омега на это только усмехается. — Оказывается, даже твою дешёвую гордость можно задеть. У тебя всё так плохо на личном фронте, что ты вынужден зажимать омег по углам? Парень, расслабься, я найду несколько девочек твоего уровня. Они непривередливые, на один раз вполне им сгодишься. Острый на язык, его речи похабны и лишены морали, его натура стервы годится для того, чтобы вести диалог с подобными людьми. — Мне это не будет говорить человек, который подставляет свой зад нищеброду, — альфа отмахивается. — Нищеёб, точно. Смешно, скажи? — О, да, забавно. Повтори это ещё раз, и я посмотрю, кто будет смеяться потом. — Уверен, что тебе нужны проблемы с моей семьёй? — Дерьмо, пожалей своих родителей, им и так не повезло с тобой. Ты-то сам уверен, что они меня вывезут? — смеётся — откровенно, нагло, с издёвкой. — Мы ещё не вернёмся к этому разговору, — говорит он с едва читаемой угрозой в голосе. — Наши речи не для этих стен. — Эти стены каким-то образом выносят тебя, так что не стесняйся подходить. Я выделю несколько минут на то, чтобы красиво послать тебя нахуй. — Сучка. — Урод. Первый раунд остаётся позади. Том, явно довольный разговором, закидывает руку за голову и неторопливой походкой уходит прочь — до начала урока ещё есть время, торопиться, действительно, незачем. Вот и они, двое омег, не спешат начинать разговор друг с другом, обмениваются молчаливыми взглядами и думают — каждый о своём. Уверенность Пака, с который тот отвадил юродивого альфу, тает точно на глазах, он опускает взгляд в пол, его пальцы за спиной нервно заламывают друг друга, весь его внешний вид отражает испытываемые сомнения в самом себе. Чонгук не понимает, что чувствует, какими эмоциями наполняется его сердце, и потому он тоже ничего не говорит — молчание, напряжённое и давящее на лёгкие, его более чем устраивает. Неловко. Они оба знают, о чём им нужно поговорить, но неприятность ситуации не задаёт нужный тон разговору. Но они продолжают стоять, оба не знают, как начать, но и сбегать друг от друга подальше не является их целью, и внутренний огонь негатива и черноты немного слабнет. На душе полегчало, но совсем немного — насущная проблема продолжает существовать и оставаться нерешённой. Но Чонгука, где-то внутри потаённого сознания, радует, что Чимин, вопреки обстоятельствам, подошёл к нему и не собирается отмалчиваться. Младший никогда не делает первые шаги — глупый принцип, который он продолжает нести через свою недолгую жизнь. — Надоедливый, а? — Чимин неловко смеётся, найдя самое лучшее, как он думает, решение — начать разговор издалека. — Этот козёл. — Как и многие здесь, — спокойно отвечает Чонгук. Нет, ни за что, этот самодовольный ублюдок не должен стать причиной его плохого настроения — слишком много чести. Вчерашнего дня стало достаточно. — Его Том зовут. — Отстой тогда, — усмехается. — Как в мультике, типо? А ты у нас тогда кто? Мышка Джерри? — Ни за что. Не хочу, чтобы меня с этим придурком что-то связывало. — Это верно, — кивает он сам себе. — Касаемо вчера, — из-за испытываемых переживаний его движения нервные, рваные и дёрганные, он запускает ладонь в светлые волосы и немного оттягивает их за корни — боль отрезвляет. — В общем… Тяжело. — Прости, — не то, что бы он гордый на слова раскаяния, совсем нет — дело в другом. Ему самому приходится нелегко — выявленная вчера проблема касается не только Чонгука, и ему стыдно за то, что чужой диагноз смог выползти за пределы стен дома. — За то, что увидел, за то, что выгнал. Я не хотел, просто, ну… Так получилось. Только это я мог сказать. Эмоции, чёрт возьми, и вся ситуация такая, ну, неприятная, — вздыхает. — Мерзкая, ладно. Да, это было мерзко. Тэхён, сволочь, меня подставил. Ты не думай, что я тоже подобным занимаюсь, ну, то есть вообще нет, никак. Это всё он, блять, почему я должен за него отвечать вообще? — он кусает нижнюю губу, будто сразу же жалея о сказанных словах. — Прости. За него тоже. Я всё равно не могу на него злиться, как бы не хотел, — грустная улыбка трогает его влажные губы. — Ты имеешь на свои чувства полное право. И он имеет такое же право послать всю панихиду Чимина чертям на корм — в адском котле эти слова придутся очень кстати. Но он не хочет. Слова омеги до того искренни и открыты, что становится тошно — от самого себя, на какие-то секунды он натягивает на себя шкуру козла отпущения. Говорит в своей манере, вульгарно и развязно, но делает это от всего сердца, из последних остатков терпения, что у него есть, и натура Чонгука не до абсурда жестокая, чтобы не замечать этого. Одно желание — отключить голову, мыслительные процессы, просто стоять и ничего не делать. Ни успокаивать себя, ни думать о проблемах, таких, казалось бы, серьёзных и важных. Они навязываются, терроризируют мысли, не дают спокойно вздохнуть, разводят на жалкие ненужные эмоции. И он, в большинстве своём всегда уверенный в себе, чувствует себя отчего-то разбитым. — Ты правда этим не занимаешься? — спрашивает с едва читаемой надеждой — надеждой на ответ, что это, чёрт возьми, не правда. — Мне поклясться? Я даже не знаю, чем, — смеётся, но нервно. — Могу руки показать или, или как? — Нет, не надо, — младший отрицательно качает головой. Он верит — искренне, по-настоящему, доказательства подобают пыли. — Но Тэхён, я так понимаю, такую проверку не пройдёт. — Чёрт, Чонгук, правда, мне жаль. Он никогда этого не делал, понимаешь? Ну, то есть было дело, но что бы так… Я не знаю. Как мне его оправдать? Надо ли вообще? — усмешка срывается с его искусанных губ истерикой. — Ты не обязан, — омега спокойно пожимает плечами, мысленно он отчего-то успокоился и принял произошедшую вчерашним днём действительность. Его немного радует, что Чимин не пытается прикрыть альфу святым нутром, и кидается он в ложные оправдания только потому что они братья — обязательство на уровне инстинктов. — Пусть сам за себя отвечает. Мне не интересны причины. Но твой дом доверия не вызывает. — Я не буду тебя насильно туда заталкивать. — У нас общее домашнее задание. Разделим, я сделаю свою часть сам. У себя дома, — говорит он с небольшим нажимом. — Это всё можно обсудить в школе. — Чисто деловые отношения, да? — он старается улыбнуться, но чувства, граничащие с разочарованием, делает должную приятную эмоцию кривой, неправдоподобной. — Не могу просить о большем, — ему ничего не остаётся, кроме как принять заданные правила. — Сойдёмся на этом. — Отлично. Почти удовлетворительный результат — по крайней мере, всё не закончилось банальной потасовкой или эмоциональным разрывом любого рода отношений. Для Чонгука это лучшее решение — поддерживать общение на уровне потенциальных коллег и оставлять его в стенах класса, это типичный сценарий любого контакта с людьми, и он хочет придерживаться его в дальнейшем. Подобные неприятные ситуации только подтверждают это — отсутствие смысла в развитии отношений. Надо держать дистанцию — так безопаснее, для других и себя самого, так легче, проще, свободнее. «Наверное». Сомнения — не хорошо. Вчера, когда разговоры Чимина скрашивали тяжёлый день, он был почти уверен, что они смогут поладить. Обстоятельства решили обернуть ситуацию в выгоду себе — и никак иначе, ведь ничего более, кроме как лишнего стресса, Чонгук не смог выудить из вчерашнего инцидента. Дурное окружение продолжает на него давить, вызывая головную боль. «Хватит зацикливаться на подобной чуши». Такой непривычной и ненужной. Учёба — приоритет, всё сознание и сердце он обязан посвятить ей. И потому он предпринимает вторую попытку влиться в школьный ритм, после разговора быстрым шагом доходя до шкафчиков с целью взять с собой нужные книги. Отсутствие поблизости Хосока, единственного верного ориентира, немного стесняет, но, благо, он находит распечатанное расписание на одной из двери постороннего шкафа, — пусть только этому человеку сегодня светит солнце, — что помогает не хватать с собой лишний груз. Первая учебная неделя, и пока школа ограничивается только четырьмя ежедневными уроками — со следующей неделе, должно быть, положение дел изменится, предметов не мало. Несмотря на обязательные для посещения школьные предметы, в расписании отмечены и дополнительные занятия, тоже проходимые в каждый день недели. «Сегодня стоит журналистика. Сходить?». Не сказать, что его тянет в изучение лингвистики, — его, честно, не интересует ни одна из предложенных дисциплин, — но ему необходимо, жизненно необходимо чем-то забить голову. Не новыми односторонними дискуссиями — учёбой, он здесь только благодаря ей и, исключительно, ради неё, возвышенные дешёвым высокомерием перспективы ему чужды. Планы на вечер начинают немного выстраиваться, он решает остаться на дополнительный урок и делает пометку в голове — не забыть рассказать о задержке брату. Которого он находит только в кабинете, нужная дверь находится только благодаря спинам знакомых одноклассников. Хосок, возможно, и хочет что-то спросить, но знает, насколько бесполезны эти разговоры при наличии такого недовольного лица, и поэтому просто аккуратно спрашивает, всё ли нормально. — В полном. Ну, почти. За исключением нелестной встречи с Томом и не самым приятным разговором с Чимином, день почти начинается положительно. Почти. Стоит вырезать это слово из собственного лексикона и сжечь в чёрные угли. И только их, на общее благо, и приходится сжигать — оставшийся учебный день проходит спокойно. Том, как и днём ранее, истратил лимит интереса к его персоне ещё утром, весь его максимум — брошенные в спину быстрые беглые взгляды, и Чонгуку искренне всё равно, что ему хотели сказать полные высокомерия голубые глаза. Чимин, словно по инструкции действуя установленным границам, не подходит к нему, не начинает первым разговор и старается огородить собственное внимание от его личного пространства. Его смех доносится до ушей, когда он разговаривает с Хосоком, на каждой перемене они проводят время вдвоём, Пак смело берёт альфу за руку и знакомит с, как он думает, «самыми нормальными среди безумцев». Забавно — за все четыре урока адекватов находится немного. Пусть так, Чонгук радуется за него — молча, скромно, про себя, в своей манере. Чон Хосок — родившаяся земным светилом звезда, он обязан гореть красным пламенем харизмы и зажигать других, такова его натура. Обязанность Чонгука — светить слабо и незаметно, как луна в летние ночи, быть в зоне недосягаемости. Он привык так жить, ему комфортно. Почему люди вокруг него хотят с плотью стянуть приросшее к коже обязательство? Раздражает. «Я всё равно не смогу всем угодить». Вот он и не пытается, и вообще — пошли все к чёрту. Хозяин собственной жизни — так должно быть всегда. На его же удивление, когда ему удаётся немного абстрагироваться от сторонних учёбе мыслей, он находит в рассказанных материалах что-то интересное. Урок литературы оставляет после себя приятное послевкусие, данными системой сорока пятью минутами он вполне себе наслаждался. Теория — скука смертная, но преподаватель, Энна Хьюгстон, молодая женщина сорока лет, очевидно, наученная опытом, смогла приподнести однотипные определения интересно. Возможно, он слишком зациклился на том, чтобы отключить в мозгу миндалевидное тело, отвечающее за эмпатию, раз даже тригонометрия и физика показались ему неплохим времяпровождением. Отнюдь, он учится хорошо, в прошлой школе он без гордости носил звание отличника, но то не должно делать столь скучные вещи чем-то интересным. Безысходность — самая настоящая, истинное её проявление. «Я дурак». Только себе он позволяет отзываться по отношению к его персоне нелестно. Остальные — сочувствие, пусть эти сволочи горят в аду. — Я задержусь. На дополнительный урок. — Я думал, ты пойдёшь с нами. Последний урок остаётся позади, и только Чонгук с небольшим количеством одноклассников неторопливо собирает сумку с ясными намерениями перейти в другой кабинет. У Хосока, судя по всему, уже есть свои планы на оставшуюся половину дня — не трудно догадаться, на что именно, брат озвучивает ему это достаточно прямо. В прочем, и без лишнего упоминания можно догадаться самостоятельно — вчерашний день, по сути, едва дал заданию старт. Хосок стоит перед ним, закинув руку с зажатой пальцами сумкой за спину, его чёрные волнистые волосы уложены назад блестящей от геля волной, он пахнет мелиссой и золотом из-за украшений на длинной шее. Чонгук смотрит на него и в очередной раз убеждается, как же его брат, чёрт возьми, горяч. Он, как омега, не может не оценить чужую красоту. — Я сделаю свою часть сам, — спокойно отвечает Чонгук, укладывая учебники в кожаную сумку. — Не хочу туда идти, — вздыхает. — А если Тэхён будет дома? Я бы, на твоём месте, тоже подумал о личной безопасности. Пусть, возможно, и не стоит — кто, как не Хосок, занимающийся всю жизнь спортом, в состоянии постоять за себя. — У всего есть причины, Чонгук. Мы их не знаем. — Причины? — усмехается. — Да, точно, причины. Может, ты со мной поделишься, каковы они должны быть, чтобы так поступать? — Я не собираюсь в это лезть, — он выставляет ладони в защитном жесте. — Не тот случай, я не буду тебя уговаривать, — на удивление, он быстро сдаётся. — Может, позвонить родителям? Они встретят тебя, спокойно доберёшься домой. — Сам дойду. Погода нормальная, прогуляюсь. — Уверен? — Ты, вроде как, уже не должен быть здесь, нет? — Мне важно, чтобы ты дошёл в безопасности. — За себя бы волновался лучше, — говорит с явным сарказмом, но после делает голос серьёзнее. — Серьёзно, Хосок, будь осторожен. — Что за обмен любезностями? — смеётся альфа. — Ты умеешь быть милым, — после чего запускает свою ладонь в его русые волосы и немного растрёпывает их в порыве самых нежных чувств. Его движения тактичны, аккуратны и ласковы, он старается не испортить сохранившуюся с утра причёску. — Всё нормально, — его движения успокаивают и дарят комфорт. Всё нормально — правда. — Напиши, как закончишь. — Да, да. Братья ненадолго расстаются, и Чонгук идёт вслед за одноклассниками, чтобы не потеряться из пока незнакомого ему лабиринта коридоров и дверей. Даже на дополнительное, стоит подчеркнуть, не обязательное занятие здесь выделяется отдельный кабинет, свой преподаватель, индивидуальный подход. По крайней мере, становится заметно, что не все вложенные зелёные банкноты идут на отмывание. Людей собирается немного, человек двадцать, — в сумме из всех старших классов, — и урок начинается с громким, давящим на уши звонком. Структура занятия ничем не отличается от классической схемы проведения школьных занятий, за исключением знаний, которые, в самом деле, не являются решающими в рамках экзаменов — объективно. Но он не может сказать, что бесполезно проводит время, всё-таки США — не Корея, совсем нет, и он вынужден, по необходимости, приучать себя к новому письму и здешним правилам. Это помогает отвлечься, и впервые за несколько дней он не тратит час своей жизни зря. Напрасно — это думать о проблемах, не касающихся его самого, о грёбаном запахе кедрового дерева и Ким, мать его, Тэхёне. И, видимо, ему звёздным раскладом суждено ломать себе голову этим дальше — до самой, сука, смерти. Ведь именно его, Ким Тэхёна, Чонгук видит в тот момент, когда выходит за территорию железного забора. В белой, обтягивающей плотно торс майке, в свободных серых штанах, со всё тем же трижды проклятым сердцем на плече, на крутой Yamaha YZF R15. «Чёрт, он здесь». Чонгук заставляет себя отвернуться. «Он правда здесь». Внутри души что-то взрываются мощью фейерверка. Искры болезненно разлетаются по лёгким и оставляют на хрупких рёбрах обугленные до черна ожоги. Запах кедра, тяжёлый и мускусный, въедается в красную кровь и подобает смертельному яду. «Он, вроде, адекватный…». Кажется — чисто исходя из внешнего вида. Вопрос, не касаемой эстетики — простая рациональная оценка. «Мне всё равно». Он пытался убедить себя в этом весь день, под конец это почти удалось сделать, но всё его старания терпят крах, здесь и сейчас, когда он снова видит его — источник головных болей, провокатор томных мыслей. С поганой отравленной кровью Джек-героин. «Мне плевать, мне плевать, мне плевать, мне плевать, мне плевать, мне плевать, мне…». — Эй, фея, — свист. — Чонгук? «Дерьмо». Уже по уши — глубже некуда, хуже — тоже. Тэхён продолжает сидеть на седле железного коня, его сильные руки скрещены между собой и опираются на руль, длинные ноги уверенно держат его на земле. На них осматриваются несколько учеников, стараясь в голове воссоздать возможную связь между нелюдимым омегой и взрослым посторонним альфой, своим внешним видом совершенно не вписывающимся в коллектив. Неважно, что на него одето, неважно, как — на дорогой смуглой коже всё сидит прекрасно, без изъянов. Изъян только один — фиолетовый, почти чёрный синяк на сгибе локтя левой руки. «Да, точно…». Увиденная на коже неровность немного возвращает его к реалиям. «Точно, Чонгук. Помни. Помни, что ты увидел. Помни, почему ты вчера сбежал». Сепарация — такая сука, едва поддаётся дрессировке. Но он старается, искренне и честно старается взять ситуацию под свой контроль, не поддаваться эмоциям и заглушить отбивающее неровными ударами сердце. Он не оборачивается, когда Тэхён зовёт его снова, просто проходит мимо немного ускоренным шагом и придаёт лицу выражения агрессивного безразличия. Фраза «осторожно, злая собака!» мерцает над его головой красным с сопровождающимися звуками пожарной сирены. План абстрагирования проваливается почти сразу, когда он слышит позади себя звуки заведённого мотора — громкие, грузные, рычащие. Колёса скрипят, двигатель шипит голодной пумой, и он срывается на бег. Выглядит, он уверен, как самый настоящий дурак — в дорогой форме частной школы, с кожаной сумкой в руках, в попытках убежать на своих двоих от грозного мотоцикла. Дыхание сбивается быстро из-за сковывающей движения одежды и стоящей на улицы жары — Лос-Анджелес, правильно говорят, самый эпицентр адского кольца под названием Калифорния. Глупо, до идиотского смешно, как будто у него действительно получилось бы сбежать от рассекающего ветер мотоцикла. Он, конечно, попытался — петлял между дорогами, пытался скрыться за забором и доставить тем самым неприятностей в попытке догнать его. Тэхён, резво оказавшийся впереди него с рычащим гулом чудовищем под собой похоронил жалкие старания. — Чонгук. Голос. Низкий, сиплый из-за сигареты между зубами, требовательный. Дрожь невольно проходит по телу, пальцы ладоней дёргаются в нервном тике. «Он не даст мне уйти». Сохранить любимое молчание не является в данный момент возможным. — Я не буду с тобой ни о чём разговаривать, — сразу — прямо, высокомерно, так должно быть. Пусть, пожалуй, Соединённые Штаты засчитают себе ещё один плюс — отсутствие формального, в привычной азиатской манере общения делает разговоры куда менее скудными. — Мне надо домой. — Хей, фея, тормози. Давай, прекращай трепыхать своими крыльями, — Чонгук не знает, с какой целью Тэхён явился сюда, но полное отсутствие серьёзного тона в разговоре говорит о его бесполезности. — Я поговорить приехал, извиниться, окей? Омега молчит в ожидании, что же альфа скажет дальше. Не то, что бы ему очень интересно — он вынужден. — Я встретил Чимина по дороге, — продолжает говорить Ким. — Он послал меня нахуй и назвал полным уродом. «Поддерживаю». — И добавил, что тебя с ними нет по моей вине. «О, да, чёрт возьми». — Хотя, честно, вообще не помню, что вчера делал. Что, должно быть, не удивительно — Чонгуку, конечно, не известны прочие побочные эффекты после употребления белых кристаллов, но внедрение в организм ядовитых седативных веществ не может остаться незамеченным. Осознание этого делает на стенах сердца грубые чёрные мазки — мерзко. — Говорят, от наркотиков усыхает мозг, — с кем угодно, но точно не с ним он собирается церемониться. — Если не помнишь, значит, не надо. Я тоже постараюсь поскорее забыть, — и уже хочет развернуться, чтобы показать своей спиной конец их диалога, но Тэхён хватает его за руку, останавливая. — Отпусти. — Это была случайность. «Случайность? Случайность, блять?». — Не надо передо мной оправдываться, — дёргает рукой, чтобы вырвать её из чужой крепкой хватки — безуспешно. — Мне всё равно, — продолжает давить. — Ты просто его брат, какого чёрта? — вздыхает. — И не называй подобную мерзость случайностью. Я не собираюсь в этом участвовать, ясно? — Слишком много приятных слов в мою сторону, за один-то день, — смеётся. — И всё же дай мне возможность объясниться. — Ты не должен. Мне это не нужно. Наш разговор всё ещё имеет смысл? Мы никто друг другу, знакомы только один день. Оставим вчерашний день там, где он должен быть, и не будем мозолить друг другу глаза. Лучшее решение. В конце концов, ему не прёт мысль заводить с этим человеком хоть какие-то отношения, и никакие испытываемые сердцем чувства, похожие на симпатию, не должны этому мешать. Рациональность обязана лететь выше головы эмоциональности — всегда и точно, особенно в таких вопросах. — Нет. Твёрдый поставленный голос говорит, что ему поебать — и на эти вопросы, и на идущие за ними решения. В отличие от Чонгука, Тэхён не ломает себе голову сложными вычислениями, его сложно поставить в неудобное положение и из всей ситуации, несмотря на неприятные обстоятельства, он выуживает для себя положительные стороны. Возможно, именно поэтому, когда он видит отсутствие взаимности в возможном разговоре, он не видит для себя иных решений, кроме как встать с сидения мотоцикла и подойти к омеге ближе. Младший тут же напрягается, ноги делают шаг назад, но Ким отрезает чужое отступление, обнимая его за талию. Чонгук, не ожидавший подобного расклада в процессе их короткого разговора, основанного на одностороннем внимании, не успевает среагировать, даже возмутиться — Тэхён уже, положа руки на бока, тянет его за собой, в сторону мотоцикла. — Что ты делаешь? — омега пытается тормозить движения ногами, старается скинуть руки со своей талии, но его хватка до того сильная и уверенная, что становится не по себе. — Отпусти! Отпусти меня! — Нет, — голос раздаётся точно над головой, теряется в русых волосах, доходит до ушей и обжигает нежную кожу горячим дыханием. — Я, блять, ни за что не отпущу тебя, Чонгук. Позорная краснота трогает лицо и сводит щёки. Вместе с возмущением. — Отпусти меня, — повторяет он более требовательно, агрессивно. — Я никуда с тобой не поеду. Отпусти, сейчас же. — Слишком много людей вокруг, — спокойным голосом отвечает Тэхён, всё также держа свои руки на его талии. — Поговорим в другом вместе. Прекрати противиться, фея, а то все крылышки себе обломаешь. — Прекрати меня так называть, — шипит он злобно. — И я не буду с тобой разговаривать. — Поверь, я заставлю. Чонгук почему-то даже не сомневается в этом — он, вообще-то, планировал игнорировать его всё это время, но испытываемые сердцем чувства заставляют его открывать рот. И для этого даже не надо приходить к сути, промолчать всё равно не получается, когда Тэхён, самовольно и нагло, притягивает его к себе ближе и резко поднимает в воздух, усаживая на мотоцикл — спиной к рулю, на небольшой участок впереди сидения. Ким, продолжая его удерживать, садится вместе с ним, как обычно — лицом друг к другу, глаза в глаза. Бёдра к бёдрам, руки к рукам. Слишком близко — перебор. — Ты, ты что творишь? Отпусти! — Лучше бы тебе не дёргаться, пока я вожу. — Ты спятил. Ты грёбаный псих, — быстро тараторит омега. — Ты не поедешь так. — Если я посажу тебя сзади, ты сбежишь, — твою мать, пусть он подавится своей невозмутимостью. Он устраивает свои руки по бокам парня и кладёт их на руль, поворачивает ключ зажигания и уже готов двигаться с места. — Ты серьёзно? Нет, чёрт, нет, — паника. — Тэхён, прекращай. — Положи мне руки на плечи. И поверни немного голову, дорогу не видно. — Давай я сяду нормально, а? Это, блять, звучит не очень безопасно. — Трогаюсь. — Стой! Тэхён плевать на чужие слова и просьбы, делает так, как хочется ему самому, и пусть весь мир горит красным пламенем его беспечности. Он сразу, без промедления, даёт движению высокую скорость, колёса мотоцикла противно скрипят, запах бензина кажется слишком резким. Чонгук, немного скованный чувствами, похожими на страх, в панике цепляется в широкие крепкие плечи ногтями и выше поднимает ноги, чтобы не стереть подошву обуви об горячий асфальт. Он не видит, что происходит позади него, не видит, куда они едут, места для удобного положения мало, ветер бьёт по затылку и затягивает мысли в бесконтрольное торнадо. Его пах прижимается к промежности Тэхёна из-за тесноты, бёдра широко расставлены и брошены ему на колени — смущает. Лицо красное далеко не из-за жары, его всего начинает трясти — из-за трижды проклятого запаха кедра, из-за стыдной позы, из-за него самого, этого Ким Тэхёна. Мельком, пока того позволяет рассудок, он бросает свой взгляд на альфу, в данный момент целиком и полностью увлечённый растирающейся за его спиной дорогой. Его взгляд дарит уверенность, как ничто другое, в тёмных кофейных глазах нет сомнений, нет вопросов — только цели, и он добивается каждой, несмотря ни на что. «У него нормальные зрачки». И понимание этого дарит небольшое чувство безопасности — по крайней мере, сейчас он трезв. — Веди нормально, — это единственное, что он может сейчас просить, из такого положения он всё равно не сможет сбежать, он вообще боится шевелиться как-либо из-за слишком близкого контакта их бёдер. — Не переживай на этот счёт. И думает — к чёрту. Пусть потоки тёплого ветра сожгут до тла переживания и опасения. Он прижимается ближе, чтобы не мешать, кладёт свою голову ему на плечо и отворачивается, закрывает глаза и доверяет своё тело человеку, которому верить вообще не стоит — сомнительно, опасно. Хотя бы на жалкие минуты их совместной поездки — пусть будет так. Бледные щёки сияют розовым, и мысленно он только надеется, что Тэхён не чувствует исходящий от них жар. «Молчи». Пусть хранит драгоценное молчание, даже если чувствует. Пусть устремляет свой уверенный в завтрашнем дне взгляд на гудящую раскалённую дорогу и везёт его туда, куда хочет. Доверяет. Только на отведённое в планах время. Которое он, несмотря на остатки рациональности, отказывается считать — они едут, просто едут, и неважно, куда, неважно, как долго. Чонгук так и продолжает обнимать двумя руками его плечи, прижиматься своими разведёнными ногами к его, держать голову на уровне ключиц и рассматривать ещё малознакомые ему калифорнийские пейзажи. Зелёные густые пальмы, только начинающее уходить в огненный закат солнце, искрящийся лавой тёплый океан. Он, как житель Пусана, расположенного на берегу моря, привык жить в окружении воды, но никогда она не вызывала в нём чувства, граничащие с восторгом и непонятной радостью. Пусан не был ослеплён лучами яркой звезды, не был окружён теплом, там часто шли дожди и небо, очень часто и не всегда желательно, было окрашено в тоскливый серый цвет. Здесь, в Лос-Анджелесе, всё иначе и возведено в абсолют — город располагает к бесконечному веселью, к отбрасыванию никчёмных проблем и предлагает развлекаться без задней мысли. Он видит, как по тратуару идут всё те же школьники с тлеющими сигаретами, как безумные взрослые пускают руками волны в океане, как беззаботные молодые девушки и парни-омеги смеются от глупых шуток в коротких джинсовых юбках. Он замечает эти детали даже при быстрой резвой езде, альфа сбавляет скорость только на светофоре, в остальном отказываясь сдерживать себя. Сам того не замечая, он становится частью происходящего вокруг безумия — среди коротких юбок, малолетнего пьянства и солёной воды, он едет спиной к дороге на бёдрах водителя, который является любителем отравить свою кровь чем-то инородным. «Я спятил, я схожу с ума». От запаха кедра, от соприкосновения ширинок штанов, от двадцатиградусной жары, от пропитанного свобой воздуха — он не знает. Ровно так же он не представляет, куда они едут. Вопросы «зачем» и «почему» крутятся во рту кислой конфетой, и у него хватает сил только проглотить её, без озвучивания важной информации вслух. Мощное крепкое перед ним вызывает спонтанное наивное доверие. Возможно, зря. Возможно, пожалеет. Возможно, опасно. «Справлюсь». Всегда со всем справлялся. Ким Тэхён не должен стать тем, кто пошатнёт его уверенность в себе. Время летит несоразмерно скорости движения — они едут быстро, очень быстро, он уверен, больше ста километров в час, но дорога занимает времени больше положенного. По внутренним ощущениям, проходит около тридцати минут. Чонгук не знает, где они, он осматривается и не видит вокруг ничего знакомого, даже почти. Он плохо знает город, плохо знает район, и ничего, кроме как дороги от дома до школы ему чуждо, но душа внутри него трепещет больше обычного. Они точно находятся в Брентвуде? — Тэхён. — Всё хорошо, — несмотря на гул ветра, альфа всё слышит. — Почти приехали. Почти успокаивает. Сердце всё равно не находит своего места даже тогда, когда они наконец-то останавливаются. Тэхён ставит грузный мотоцикл на железную подножку, глушит двигатель и помогает Чонгуку подняться. Его широкие сильные ладони идеально вторят контуру узкой талии — хорошо сидят, им там самое место. Он ведёт в его сторону баскетбольной площадки, ограждённой высоким зелёным забором. На металлической окрашенной сетке виднеются трещины и ржавчина; выложенный асфальт неровный и практически полностью разбитый; белая краска, обозначающая середину поля и территорию штрафной, едва заметна; кольцо едва держится на болтах у деревянного щита. — Ну и место, — совсем не соответствует тому, что он привык видеть вокруг себя за последние несколько месяцев. Он живёт в Брентвуде, хороший район, расположен недалеко от известного всем иностранцам и не только Беверли-Хиллз — он обязан таковым быть. Здесь местность разительно отличается от привычных пейзажей, старые дома, разбитые дороги и цветастые на стенах граффити наполняют душу странной тоской и страхом. — Где мы? Куда ты меня, блять, привёз? — Кинни-Хайтс. Он не знает, зачем спросил — ответ не даёт ему новую пищу для размышлений. — И зачем? Что ты собираешься со мной сделать? — он видит, как Тэхён закрывает железную калитку баскетбольной площадки, как бы перекрывая путь к отступлению. — Думаешь, эта ржавая железка меня остановит? Я сбегу, если захочу. Перелезу через забор. — Крылья себе не обламай только, когда полезешь, — Ким усмехается, но тут же поднимает руки в защитном жесте, мол, я не собираюсь ничего с тобой делать, парень, расслабься. — И пальцем тебя не трону, — слова, вроде как, должны его немного успокоить, но они не успокаивают — совсем. — Я здесь часто тусовался в детстве. Мало людей, никого не беспокоит шум, после школы было круто добираться до сюда на великах, — вздыхает — мечтательно, с ностальгией. — Было время. — Моё присутствие обязательно, чтобы ты начал предаваться воспоминаниям? Рад за тебя, конечно, но мне не интересно, где ты и с кем наводил тут суету. — Я просто настраиваю дружескую атмосферу, — он спокойно пожимает плечами. — Дружескую? — усмехается. — К чёрту тебя, ясно? Ты уже рискнул моей безопасностью и насильно привёз сюда. А если бы мы разбились? И ты употребляешь всякую дрянь. Или что ты вчера себе ввёл? Лекарства, чтобы жилось не так паршиво? — он ругает себя — за беспечность, за эмоциональность в голосе, так, будто ему обидно. Они никто друг другу, Тэхён — просто брат его одноклассника, не друга и даже не лучшего, он не обязан знать ответы на слетевшие с губ вопросы. — Делай, что хочешь. Подальше от меня. — Тебя это так задело? Какой ты, оказывается, правильный парень. Паинька, — его смешит такая реакция со стороны омеги. — Учитывая менталитет, в котором ты жил… Наверное, это правильная реакция. Люди в Корее, конечно… Дотошные. — Дотошные? Ты издеваешься? Нет, не так. Ты издеваешься, по глазам вижу. Правильная реакция? Какой она, скажи мне, должна быть? Я зашёл в ванную и увидел шприц, — хоть бы, ублюдок, убрал для приличия — так и хочется сказать, но он сдерживает себя. — И ты сам кореец, если не забыл. Порошок так сильно сказывается на памяти? — Вот я и говорю — дотошные, в самом деле, — чужие слова, кажется, не способны его задеть или обидеть. — И я живу здесь больше десяти лет, я типичный американский парень. Который любит свободу и развлечения. — И пробовать всякое дерьмо. — Не без этого, — смеётся. — Слушай, это реально была случайность. Мне предложили, я согласился. Разве обязаны прочие вещи нести за собой последствия? Попробовал, было интересно, больше не буду. Так ведь, чёрт возьми, и познаётся мир. Пробовать надо всё. Первая сигарета, первый поцелуй, отношения. Мечта трахнуть милую учительницу по химии. — Что? Мерзость. — Это мечта каждого парня. — Не разделяю восторга. — Значит, она у тебя была отстой. А вот у меня, такая молоденькая, ещё студентка, с длинными русыми волосами… — Молю, заткнись. Или из-за таблеток ты сейчас вываливаешь на меня этот бред? — Я не употребляю. Больше, — отрезает он строго, так, что Чонгук ненадолго затыкается — резкая смена настроения настораживает. — Было дело. Раньше. Вчера тоже. Больше не будет. Чимина это расстраивает, — вздыхает. — Да и вообще, много кого. Даже тебя. Чимин… Он не при делах. Пытается бороться, но, поверь мне, это бесполезное дело. Короче, прости меня, ладно? Сделал глупость, подобное случается. Тем более, тебя ведь я смущаю, верно? Это не повод разрывать с ним отношения. — Почему тебя это волнует? Мы с ним сами разберёмся. — Да у него вчера чуть лицо не треснуло от радости. Ты ему, видимо, понравился. Такое случается редко. — Мне это должно льстить или что? — разговор начинает надоедать — из-за общей усталости, из-за зарождающихся противоречий. Несмотря на чужую беспечность и полное отсутствие понимания между собой, они стараются спокойно разговаривать, донести друг другу мысль. Тэхён перед ним чист и трезв — в данный момент. И пусть момент этот короткий, мимолётный и почти ложный, это сглаживает углы, и он не видит перед собой последнего урода. Плохо. Это плохо. «Я должен думать о нём плохо…». Чтобы запах кедрового дерева не был настолько приятным. Чтобы тело, сильное и крепкое, не притягивало к себе взгляд. Чтобы сердце на плече с уже ненавистным именем «Джессика» продолжало напоминать о себе. «Твою мать». Обманывает сам себя. Рано или поздно сердцу осточертеет терпеть эту ложь. — Мои слова не способны растопить твоё сердце, да? — альфа усмехается. — Тогда разберёмся по-мужски, — он замечает брошенный в углу потрёпанный баскетбольный мяч, подходит к нему и берёт в руки, стряхивает с него пыль и отбивает от разбитого асфальта. Чеканит хорошо. — Сыграем. До десяти очков. Кто первый наберёт, тот и папочка, — смеётся. — Выиграю я — поедешь со мной к нам домой. Чимин и Хосок, уверен, будут рады тебя видеть. Выиграешь ты — отвезу тебя туда, куда скажешь. — И больше на метр не подойдёшь. — Хоть метр, хоть пять. Это твоё условие. — И какая тебе выгода с твоей победы? Это подвох? — Не думай, что я отстану от тебя, — он улыбается, хитро и опасно, как дикая кошка. — Ты мне тоже понравился. Тяжёлые слова, так легко брошенные в лоб, застают его врасплох. Его радует, что горящие пламенем облака бросают свою тень, и его позорная краснота на щеках не кажется столь очевидной. — Это… Это нечестно, — говорит он тихо. Уверенность в себе, против воли, плывёт из-за чужих слов. — Ты альфа, ты выше и… — Я бы не стал бросать тебе вызов, если бы думал, что это нечестно, — стыдно признавать, как эти слова делают приятно сердцу. — Я обожаю омег, окей? У меня нет цели унизить тебя. Ты отлично сложен, видно, спортом занимаешься. Но, раз ты хочешь, я уровняю наши шансы, — он бросает ему в руки баскетбольный мяч. — Начнёшь первым. Я не буду защищаться, только отбирать мяч. — То есть, совсем? — Совсем. Дырявый, как решето. — Учитывая твою тягу к шприцам… — О, чёрт, Чонгук, ты забавный парень. Мне даже не обидно. За правду — не должно. И именно свою правоту он собирается доказывать, когда они выходят в центр площадки. Он заранее снимает с себя бордовую жилетку, — жарко, чертовски, — кладёт шершавый и потрёпанный временем мяч на одну ладонь и выставляет её перед альфой. Дыхание немного сбито, отчего-то ноет в груди, но ноет не болью — чем-то колючим, приятным, тёплым. «А-ах, чёрт… Хочу победить его, хочу». И это наивное желание бьёт по раннее лидирующей адекватности. Поддавался чужому обаянию. Вчерашним днём он поставил на этом человеке крест, прервал все возможные связи, как-либо касающиеся его личности, а сейчас стоит рядом с ним, расплёскивает сарказмом и намеревается на деле показать, что он, чёрт возьми прав. Победит — значит, его переживания имеют вес. Проиграет — тревожные мысли, закрепившееся в сердце, обернутся пылью. Вхождение в поток азарта делает это соревнование не столь безрассудным. — Давай на «три». — Пошёл ты, — подстраивается под чужое безумие — нарушает правила и сразу даёт их гонке старт, он подбрасывает в воздух мяч и сразу овладевает им. Видит, как Тэхён смеётся, но тоже срывается с места. Через несколько мгновений он ровняется с ним — соревнование начинается. Чонгук, в самом деле, хорош собой — не только милым личиком, но и отличной физической формой. Не каждый омега видит необходимость в развитии мускулатуры и оттачивании спортивных навыков, перекладывая эти интересы на плечи альф. А он видит — необходимость и скрытый в собственном теле потенциал, поэтому ебал эти стереотипы в рот и занимался собой. Не то, что бы он хорош в баскетболе, но скромные занятия с братом и врождённая приспособленность ко всему позволяет заколачивать мячи. Двигается быстро, уверенно и без страха упасть, он ловко обходит Тэхёна с левой стороны и кидает из-под кольца. — Неплохо, — не без восхищения говорит Тэхён. — Ты чертовски хорош собой. Уши горят — без силы солнца, без влияния температур. — Сдаёшься? — Ни за что, сука. И, действительно, не сдаётся. Стоит Чонгуку на секунду расслабиться, как Тэхён тут же, не медля, забирает из его рук мяч. В длинных пальцах мяч кажется маленьким, он так уверенно держит его в руках, что становится тошно — от ощущения, что потенциальная победа ускользает от него. С места, не двинувшись ни на шаг вперёд, кидает трёхочковый. Далеко, почти невозможно, слишком рискованно, и всё равно попадает — точно в цель. Мяч летит в кольцо без заминок, даже не бьётся о железные борты, летит мягко, идеально. И дерьмово. Для Чонгука. Рост и не такой сильный размах рук не позволят ему делать такие приёмы. Трёхочковый с противоположной стороны кольца — что, блять, за бред? Какому из дьяволов надо продать душу, чтобы выкидывать подобные фокусы? «Он не серьёзный, слишком ветреный и распутный». Если вспомнить о его словах про учительницу химию. «Но сейчас он ведёт себя иначе». Потому что полностью трезв. Потому что, наверное, чувствует себя виноватым. Потому что тоже хочет победить. «Я не проиграю. Выиграю и скажу, что я чувствовал вчера». Планы на победу выстраиваются сами собой. Они продолжают своё глупое спонтанное соревнование. Тэхён, в самом деле, в самом деле совсем, не защищает своё кольцо, и всё, что он позволяет себе делать — только отбирать мяч, и то, после совершённых омегой бросков. Поблажек столько, что победить в данном положении кажется не самым трудным делом, одна проблема — он мажет. Часто и с матами в конце. Тэхён не строит из себя профессионала, поддаётся как только может, смеётся слишком много отвлекается, но очевидный опыт всё компенсирует, каждый бросок — одно очко ложится на его плечи. Он кидает спокойно, расслабленно, его совершенно не напрягает, когда счёт ровняется, не напрягает, когда и его броски начинают попадать мимо. Наслаждается — процессом, игрой, соперником. Соперником, должно быть, особенно сильно, иначе Чонгук не может объяснить, почему с каждой пройденной в активном беге минутой естественный запах альфы только усиливается. Ветви кедрового дерева обвивают тело омеги и сковывают движения — поэтому мажет. Потому что отвлекает, потому что заползает в ноздри и начинает терроризировать мозг. «Это из-за гормонов? Или физической нагрузки? Чёрт, он повсюду». Он — запах. Тёплый, тяжёлый, мускусный — именно так должен пахнуть мужчина. Было бы проще, не будь он таким приятным. Но аромат свежего дерева открывает в нём новые двери и закрывает остальные, одна из которых — настрой на собственную победу. На счёте восемь-шесть он сбивается, считать в голове не получается, движения теряют свою правильность и логичность, то получается почти на инстинктах, на чистом адреналине. Он падает, потому что ноги не держат, потому что живущим здесь плевать на разбитый асфальт, но не опускает мяч, поднимается так быстро, что кажется — летит, как раненная боевая птица. Или фея, как сказал бы Тэхён. Он вообще много чего говорит, даже сейчас, тараторит что-то про осторожность, технику безопасности, но Чонгук его не слушает — совсем. «Чёрт, чёрт, зачем я согласился? Зачем позволил вести себя? Тэхён, будь ты проклят… Знал же, что облажаюсь». Чужая победа только это подтверждает. Десятое очко ложится победой на смуглые ладони. — Я победил. Пусть подавится своей победой. И вообще, пошёл к чёрту этот Ким Тэхён. Пусть его кожа горит свинцом за свою привлекательность. Чонгук отводит себе немного времени, чтобы отдышаться. Кожа под рубашкой взмокла, пыль неприятно прилипает к потным рукам, белая рубашка обретает грязный серый оттенок, бордовая ткань брюк немного стёрлась из-за падений. И он опять стоит грязный, потный и злой, проигравший, ещё и школьную форму испортил — отлично, мать твою, именно этим называют хорошим завершением дня. «Отец убьёт меня за форму». Как и по многим причинам, в прочем. Как минимум, за то, что он всё ещё не дома, хотя, он уверен, Хосок точно предупредил родителей, во сколько он должен вернуться домой. Он потратил на выяснение отношений с Тэхёном, как минимум, больше часа своего личного времени. Чёрт, его с такой пользой можно было потратить — на уроки, на заданное совместное задание, на любимую музыку, на скромные физические упражнения дома. Любимым и важным делам он почему-то предпочёл Тэхёна. Глупо, нелогично, страшно. Его ничего не должно было связывать с этим человеком после увиденного. «Я уже здесь. Я уже с ним связался». Он поднимает взгляд на довольного весёлого альфу — итог их короткого соревнования его более чем устраивает. «И проиграл. Проиграл ему». Обидно. Все пережитые сердцем чувства становятся пустыми, ложными. — Чёрт, Чонгук, ну и лицо у тебя. Тебе настолько сильно противно моё общество? Поверить не могу, — с улыбкой говорит альфа, крутя на одном пальце потрёпанный баскетбольный мяч. — Ты… Ты делаешь сомнительные вещи, — отвечает он честно. — Я же сказал… — Не верю, — отрезает он резко. — Я не верю в это. — Да я только на одной кислоте сидел. Чтобы повеселиться. Дали попробовать что-то другое, я согласился, мне не понравилось. Нахуй этот героин, от него сидишь, как болванчик, никакого веселья. Держу ситуацию под контролем. — Под контролем? — усмехается. — Вчера… — Долго будешь вспоминать ушедший день? — Я застрял в нём. Тотально. Как бы он не хотел, но он попросту не может выкинуть неприятную картину из головы. Глаза, даже без наглядного примера, продолжают видеть перед собой фон белой ванны, блеск красных капель, использованный на два миллилитра шприц. Может, пора прекратить, может, самое время забыть, но мозг противится, душа ноет, тело болит — не в состоянии. И ни Тэхён, ни он сам не способны убедить его в чём-то ином. Тоска подростка отчего-то передаётся и ему. Он отбрасывает в сторону баскетбольный мяч, подходит ближе и смотрит на сжавшегося в сомнениях омегу. Чонгук стоит, стараясь стереть с рук пыль и тем самым успокаивая себя, его глаза метаются от одной поганой вещи к другой, но взгляд ни за что не цепляется и всё равно возвращается к возвышающейся над ним персоне. Его большие карие глаза сияют космосом, несмотря на ясный вечер, и звёзды в них сияют искренностью — искренностью сомнений, искренним страхом, переживаниями. И это, в его мире помутнённого рассудка, глухих голосов и зацикленности на одном человеке, цепляет так сильно, что он не решается упускать эту возможность, хватает её голыми руками и старается удержать как можно дольше подле себя. Запах медового нероли стекает по коре кедрового дерева густым плотным водопадом. — В детстве так все делали, — Тэхён с улыбкой тянет ему руку с оттопыренным мизинцем. — Давали друг другу странные обещания. — Не верю, что ты их держал. — Я старался, честно, — смеётся. — Постараюсь и сейчас, — в его глазах, до сего момента переполненные безрассудством, наполняются чем-то иным — нежным, чувственным. — Ты больше не увидишь меня таким. — Зачем ты даёшь мне такие обещания? Мы друг друга не знаем, у нас нет точек соприкосновения. Ты просто брат Чимина. — И как старший брат, я не хочу стать причиной его одиночества. Чимин — хороший парень, не такой, как я, ты ещё увидишь это. Он хочет видеть тебя в нашем доме, — и будто намеренно делает голос ниже, тише. — И я тоже. Он тоже хочет его видеть. Хочет видеть его в окружении родных стен, увешанными фотографиями, в пропитанном кедром воздухе. «Зачем ты это говоришь? Зачем ты произносишь эти слова так?». Так открыто и уверенно. Он недолго смотрит на протянутый мизинец, думает, как поступить. Старается оценить ситуацию как можно более логично, как можно дальше от стороннего вмешательства нежного сердца. Взвешивает все варианты, Чонгук — сам себе судья и палач, сам ставит груз на чаши весов и только ему решать, что в конечном итоге должно перевесить. Это всё продолжает казаться сомнительным, возможные последствия их общения складываются звеньями в грузную тяжёлую цепь, высоки шансы пожалеть, разочароваться. И есть второй вариант — что этого не будет вовсе. Что Тэхён, бездумный и сумасшедший, способен внести приятные моменты в его жизнь. Он уже это делает — спонтанная поездка на мотоцикле и такое же спонтанное соревнование дарят разнообразие его скудной жизни, которой до этого он только наслаждался. Было не так уж и плохо. Почувствовать затылком ветер и натереть ладони руками о шершавый, повидавший многие года мяч. «Решайся». И он решается — протягивает руку, цепляется своим мизинцем с его. Два мира, такие разные и отрешённые — вселенные сталкиваются. — Только один раз. Чтобы не выставить себя последним дураком. Чтобы не повестись на сладкие речи снова. — Сурово, но будь по-твоему, — соглашается даже на это. — Поехали? Я, если ты не забыл, победил. Будешь сейчас писать о том, как британские войска любили разводить в американских водах чай. — Откуда ты это вообще знаешь? — Я отличником был, на минуточку. — Не верю. — В колледже. — Уже похоже на правду. — Ты меня недооцениваешь. — Переоцениваю. — Пешком пойдёшь. За часов двенадцать, думаю, справишься. — Двенадцать часов? Куда ты меня, чёрт возьми, привёз? — До Брентвуда семьдесят километров. Продолжай быть милой феей, доберёшься за сорок минут. — Почему «фея»? — Похож. Он уже решает не спрашивать, чем именно — у этого человека свой взгляд на вещи, немного искажённый и отдалённый от его реалий, и потому он ненадолго закрывает в голове этот вопрос. Чонгук надевает обратно жилетку, берёт чёрную кожаную сумку и закрепляет её сзади мотоцикла, сам садится на сидение, — по-человечески, без фокусов, — и они с Тэхёном трогаются с места. Без испытываемого страха, но с продолжающимся доканывать его смущением, он обнимает обеими руками альфу за талию, кладёт голову на крепкую, напряжённую после интенсивной игры спину и прикрывает глаза. Доверчиво, наивно. До ушей доходит гул дорог и играющая из салонов автомобилей музыка, но посторонние звуки кажутся такими тихими и неважными на фоне рокота ветра, на фоне шума чужого дыхания. Двигатель мотоцикла рычит под ногами, но даже он не способен перебить размеренные удары живого сердца. «Я делаю ошибку». Пусть. «Я точно облажаюсь». Сто процентов. Но тёплый, искрящий красными огнями закат ему это простит.