GNARLY

В том, какого же Чон Чонгук недалёкого ума парень, он убеждается ещё раз, периодичностью каждые тридцать секунд, когда собирается на спонтанную встречу с Тэхёном. Испытываемый им невроз заставляет руки трястись, он несколько раз роняет сотовый телефон и мысленно ругает себя за поднятый в тихих стенах дома шум. На его благо, то не будит ныне спящих членов семьи, в доме по-прежнему стоит тишина и располагающая к отдыху атмосфера — приятная прохлада из открытого окна, ненавязчивый запах освежителя воздуха с ароматом белого хлопка, умиротворение. Чонгук, вопреки приятным обстоятельствам, уже своим поведением показывает, как ему плевать на этот самый отдых, такой важный и ему нужный после нескольких эмоционально тяжёлых дней, и его попытки сделать собственную жизнь ещё более эмоционально тяжёлой кажутся глупыми и даже несуразными. Ещё есть шанс отказаться, засунуть свою тупую гордость себе же в задницу и сбежать от навязанных обязательств, но голос внутри него повторяет одно и то же, из раза в раз — поздно. Голос, совершенно не располагающий к себе, не вызывающий доверия, но именно ему сейчас он доверяет сильнее всего. Его глупое инфантильное поведение говорит именно об этом. «Я дурак. Чёрт, я тупой, глупый придурок». Он ещё не раз так подумает о себе за этот вечер — уверен. Потому собственную дурость пытается прикрыть тихим поведением, ему надо постараться, чтобы выйти из дома и никого не разбудить. Что бы он ещё раз прикладывал столько усилий ради подобных сомнительных встреч — ни за что на свете. Решает, что переодеваться ему ни к чему, — то создаст больше лишнего шума, — и направляется на первый этаж в домашней длинной футболке и обтягивающих ляжки велосипедках. Даже ночью Лос-Анджелес хранит под асфальтом тепло калифорнийского солнца, он не должен замёрзнуть. Спускается медленно, тихо, двигается на носочках, как тот самый герой-шпион из дешёвых мультфильмов девяностых годов. На его благо, образ примеряется почти идеально, и у него получается дойти до входной двери, не поставив весь дом на уши. Необходимо натянуть на ноги то, что можно легко будет снять по возвращению, глаза тут же замечают стоящие поодаль чёрные резиновые тапки. В самый раз, идеально. «Они всё равно смогут проснуться, чёрт». В очередной раз ругает себя за собственную глупую инициативность, совсем не его черту характера. «Надо заранее всё продумать. Что мне сказать в своё оправдание? Услышал писк котёнка и побежал героически его спасать? Может прокатить… Я просто переживаю, захотел подышать свежим воздухом, прогуляться около дома. Хосок точно поверит в эту версию, поможет убедить родителей. Да, точно. Я просто грёбаный параноик, который не смог найти себе место». Мысли его были недалеки от правды. Впервые его сложное положение и сомнительные чувства имеют пользу, пусть и сомнительную. Хочется думать, что хотя бы один единственный вечер пройдётся без ненужных сейчас приключений. От телефона по ладони проходят вибрации, он быстро снимает блокировку с экрана и смотрит на входящее сообщение. Т: «Подхожу». Слово, всего одно, такое простое и лишённое прочего смысла, но дрожь охватывает тело хуже приступа болезни, он кусает нижнюю губу и обкладывает самого себя нецензурной бранью из-за глупой беспечности. «Что я творю? Зачем вообще это делаю? Зачем согласился? Он же сбросил, я ему сам перезвонил, сам предложил. Плохо, Чонгук, плохо. Что так сильно туманит мой разум? Твою мать, я правда такой наивный?». Становится тошно — от самого себя, ситуации в целом. Тэхён ещё не здесь, не рядом с ним, но он уже на подсознании чувствует запах дикого кедра, вид блеска золотой кожи в слабом свечении полной луны заставляет его краснеть без практической надобности. Ему, в прочем, даже присутствовать рядом не надо — Чонгук сам всё додумает, без его помощи, и сам сведёт свой трезвый разум с ума окончательно. Он понимает, здраво и осознанно, что всё ещё имеет шанс отказаться, — в конце концов, только он хозяин своей жизни, — но по глупым необъяснимым причинам не рассматривает этот вариант всерьёз. Чонгук открывает входную дверь и тихо покидает территорию дома с мыслями, что пути назад у него нет — уже. Всевозможные пути отходы теряют всякий смысл, когда он видит вдалеке подходящего к нему парня. Тэхён, заприметив фигуру Чонгука, немного ускоряет шаг, чтобы не оставлять его долго одного. И пусть современные возможности позволяют укреплять собственную безопасность, не стоит вычёркивать из памяти криминальную составляющую города, важную и не перестающую иметь нынешнюю ценность. Лос-Анджелес повидал на своём веку достаточно разборок различных группировок и доверия вызывает мало, и то — сомнительного. — Где ты оставил байк? — Чонгук начинает диалог первым, сам не знает, зачем. Простое любопытство, не более того, ведь он даже не слышал звук рычащего в вечерней тишине двигателя. — За три дома отсюда, — Тэхён улыбается, обнажает свои клыки, сверкает белизной острых зубов. — Переживаешь, что украдут? — Мне плевать, — естественно, он обязан сохранить при себе напускное безразличие. — Если украдут, значит, так надо было. А после присматривается к альфе, это его одно из любимых бесполезных занятий — рассматривать детали человека, о котором хочется думать меньше всего. На нём всё те же красные спортивные шорты с тремя белыми лампасами, белая свободная майка, так идеально контрастирующая с его загорелой смуглой кожей; волосы из-за ветра уложены небрежно, на голове беспорядок, и руки Чонгука так и тянутся немного его поправить, но он сдерживает этот глупый порыв сентиментальности; всё та же цепь с двумя серебряными жетонами, который он, кажется, никогда не снимает; всё та же режущая взгляд татуировка сердца, посвящённая неизвестной ему Джессике; всё тот же синяк на сгибе локтя левой руки, не дающий ему должного покоя. Помимо природного естественного запаха, он чувствует что-то ещё — мужской глухой аромат духов, вонь от сигарет и алкоголя. В правой широкой ладони он видит зажатую между двумя пальцами сигарету и стеклянную бутылку пива. — Ты же за рулём. — Тут только четыре процента, мало. Меня подобное дерьмо с ног не свалит, — он только отсмеивается, не воспринимает чужое замечание всерьёз. — Тебя не свалит, так кого-нибудь другого. — Значит, так надо было. Разговор быстро заходит в тупик. С Тэхёном бесполезно рассуждать суть морального выбора, ему это чуждо. Весь его образ жизни — отражение отречения от этой самой морали, безопасности и спокойствия. Ходячий хаос, торнадо. Опасно трогать руками — засосёт, перемолет, выпотрошит всё изнутри и выплюнет под колёса грузовика, как что-то естественное. Страшно — тянуться к подобному бедствию, ничего положительного это действо в себе не несёт. Когда-нибудь его преисполненные логикой мысли начнут внимать действиям, ведь он тянется — вопреки всему. — Ты адекватный? — Будешь меня теперь с подобными вопросами встречать? Расслабься. — Ни за что. Он не ищет подтверждения в словах, самостоятельно старается разобраться в насущной проблеме. Всматривается, долго, утомительно, но ему это нужно, физически необходимо. Мысленно он даже радуется, что Тэхён спокойно принимает вызов и не отводит взгляд, не старается прикрыться. Зрачки — обычные, немного расширенные из-за темноты, но размеры не доходят до абсурда, каким его принято обычно считать. Пусть и с алкоголем в крови, но выглядит он нормально, его тело не трясёт, а язык не развязан — должно быть, выпитой наполовину бутылки пива действительно недостаточно, чтобы подкосить и без того подкошенное здоровье. Запах сигарет стал за эти несколько дней до того привычным, что он уже не обращает на него никакого внимания. Жалкий минимум, который Чонгук почему-то принимает. — Сканирование закончилось? — вновь смеётся Тэхён. — Какой у тебя цепкий взгляд, даже дурно, — но его слова лишены даже фальшивого страха, он просто развлекается. — Пройдёмся? До моста. — Недолго. — Я не отниму у тебя много времени. Тэхён сам ведёт его к нужному месту, омега просто следует за ним, предпочитая сохранять между их телами небольшую дистанцию. Они доходят до моста над рекой Сакраменто, не очень высокий над уровнем ровной тёмной глади, но этого расстояния становится достаточно, чтобы не подходить к краю без лишней надобности. Он вздыхает полной грудью, внутри разливается приятное чувство из-за идущей вслед за волнами прохлады. На улице всё ещё тепло, от разогретого дневным солнцем грунта продолжает идти жар, но влажность и лёгкий ветер, создаваемый едва штормящими волнами, немного скрашивает стоящую в воздухе духоту. Первые минуты нахождения друг с другом они прикрывают молчанием, просто стоят рядом и смотрят на колыхающуюся гладь воды, рассматривают в искажённом отражении очертания полной луны. Красиво. Настолько, что в какой-то момент становится неважной цель встречи — разве может это беспокоить сердце больше, чем яркая белая звёзда, лежащая контрастом на синем покрывале? Недолгое молчание ощущается даже комфортно, отчего-то Чонгук чувствует себя в полной безопасности. — Зачем ты позвал меня? — удивительно, что именно он, не Тэхён, нарушает первым тишину. — К слову пришлось, я же тебе по поводу Чимина звонил, — в спокойном жесте альфа пожимает плечами. — Убивал время на улице, подумал, что ты оценишь. Небо красивое, на улице тепло, — улыбается. — Романтика, — нет, Чонгук не собирается признавать неоднозначность ситуации, в которую сам себя загнал, ни за что. — Я тоже умею играть грязно, знаешь. Почему ты согласился? — Не знаю, — отвечает он честно — то единственное, что он может сказать. — Взвесил, принял решение. — Но перед этим надо обязательно проявить характер, не так ли? — смеётся альфа. — Омеги — прекрасные создания. Будь по-твоему, фея. Учту на будущее. — Что ты там учитывать собрался? Эй. Они так и продолжают перебрасывания нелестных слов по отношению друг к другу, со смехом со стороны Тэхёна и едва наигранного недовольства Чонгука — только так они могут вести диалог, нормальное общение им чуждо, оба не умеют. — Что ты любишь? — Конкретнее. — Суровый ты, малышка Чонгук, — нарочито драматично вздыхает Ким. — Ну, музыку там, кино. Простое любопытство, окей? Именно так простые люди и общаются. — Это ты себя называешь «простым»? Избавь меня от этого, — вздыхает омега. Он не знает, как дать ответ на такой простой незамысловатый вопрос — такое откровенное, не нагруженное любопытство смущает его, выводит из зоны комфорта. — Ну, что любят остальные, то и я. Наверное, — немного кусает нижнюю губу, нервничает. — Попсу там, фильмы Марвел. — Girl, you know I want your love, — тихо начинает напевать Тэхён по мотивам ныне популярной песни. — Your love was handmade for somebody like me. — Ты назло, да? — устало вздыхает Чонгук. — Come on now, follow my lead, — реплика омеги успешно игнорируется. — I maybe crazy, don't mind me-e-e. Конечно, Тэхён не принимает отказов, он вообще не ломает себе голову тяжёлыми размышлениями и вместо ответов на глупые очевидные вопросы просто поёт, строчки песни изредка перебиваются его же собственным смехом. Бархатным и приятным. Ким Тэхён — вообще приятный, сам по себе, если убрать из его биографии тягу к всевозможным вредным привычкам. Легкомысленный и не думающий о чём-то сложном, но именно это движет им, заряжает энергией и распространяет её на людей вокруг себя. Они просто стоят у моста поздним вечером, ищут глазами погасшие звёзды и поют песни о любви. Чонгук сам упускает момент, когда на обстоятельства становится всё равно, все его переживания и сомнения теряют ценность, и он тоже начинает подпевать ему, выжимая из голоса все свои чувства. Пропетые в унисон строчки звучат идеально, ложатся складно и естественно — высокий фальцет омеги вторит низкому басу альфы. — Say, boy, let's not talk too much, — фрага, как никогда подходящая ситуации. Песня словно само собой ложится на языки и следует из сердца. — Grab on my waist and put that body on me! — Come on now, follow my lead, — продолжает напевать строчки Чонгук, немного сконфужено и смущённо из-за вложенного в них смысла, но улыбка, предательская и совсем ни к месту, прорезается через сковывающие эмоции. — Come, come on now, follow my lead*, — Тэхён снова смеётся, ему весело, и Чонгук подхватывает его настроение, начинает смеяться сам. Без причины, без озвученных в голос шуток. — Ты хорошо поёшь. Не обделён талантами, да? — произносит он с усмешкой. — У тебя красивый голос. Румянец трогает нежную кожу холодных щёк. «Прекрати. Прекрати, прекрати, прекрати». Он отворачивается, чтобы не выдать себя, их заданная вечерним настроением песня заканчивается приглушённым ладонью смехом и до этого несуществующими тихими звуками смущения. Омега кусает нижнюю губу, двумя ладонями теребит края длинной футболки и не знает, куда себя деть, что ему делать с этим неуверенным телом. Отнюдь, не впервой ему слышать в свой адрес комплименты, — ему известно, в каких аспектах он хорош, — но простота и лёгкость, с которыми слова слетают с чужих уст, заставляет невольно заливаться красными пятнами. Чонгук чувствует, как жар с лица переходит на шею, ключицы, часто вздымающуюся грудь, и всё внутри обволакивает приятным теплом, тягучим и сладким, как мёд. Мускусный запах кедрового дерева ощущается особенно сильно, даже его собственный естественный аромат нероли начинает наполнять воздух вокруг них приторной сладостью. Он ругает себя за беспечность, в очередной раз, за такую примитивную реакцию организма и тела, сердца и сознания, и его самоконтроля едва становится достаточно, чтобы взять себя в руки. «Возьми себя в руки, эй, сволочь. Не ведись. Не ведись на такие простые слова». Несколько глотков свежего воздуха приносят облегчение. Хочется разразиться в благодарностях Тэхёну за то, что тот суёт себе в рот очередную сигарету — горечь перебивает стоящую в воздухе сладость, смешение двух естественных запахов. «Помни, кто он такой». Почти отрезвляет. — Ты такое любишь, да? — с улыбкой произносит альфа. — Постоянно на радио играет. — Ну, он популярный. — Видел фотографии у нас дома? Ходили с Чимином на его концерт. — Мгм, — мычит тихо Чонгук. Нет, он завидует, но самую малость, совсем немного. — Вживую это слушать намного круче, — он слегка толкает его плечом и подмигивает правым глазом. — Не дрейфь, я тебя тоже свожу куда-нибудь. А, как тебе идея? Фанат сладких мальчиков. Бибер, малыш Чарли, Бруно Марс, вот это всё. — Сладкие мальчики? Иди к чёрту, — естественно, омега не позволит оскорблять свои личные интересы. — Раздражаешь. Сам же на их концерты и ходишь. Ты такой состоятельный? Это ваш погорелый бизнес на тачках столько денег приносит? — Нет, столько неприносит. Потому что погорелый, — отсмеивается. — Я за любую работу возьмусь, стоит только предложить. Где-то что-то починить, тюнинг сделать, в качестве охранника одну ночь постоять, ничем не брезгую. Какое-то время работал диджеем в одном клубе, там были неплохие деньги. Ну, я же хороший взрослый, под моим крылом живёт один ребёнок, его надо баловать. А мне много денег не надо, я ищу счастье в мелочах. — Ясно. Не обделён талантами, значит, — парирует Чонгук. Он внимательно слушает, что говорит ему Тэхён, пусть и некоторые его диалоги лишены всякого здравого смысла. Цель — не дать опустить себя и использовать озвученные фразы против него самого, и омега складно следует идиотскому, но должному стремлению. — В точку. Знаешь, в чём я особенно хорош? — он с загадочной улыбкой отрывается от бетонного ограждения моста и встаёт аккурат перед подростком с протянутой рукой. — В танцах. Потанцуешь со мной? — Ты… Ах, твою мать, Тэхён. — Один танец, а? — Твои идеи безумны. — Оттого интересны, — и он решает не ждать его согласия, — разве существовал расклад, при котором он мог согласиться? — и сам берёт его за руку, резко, на грани грубости прижимает к своей груди, своему телу, вставая в начальную для классического танца стойку. Одна рука на талии, вторая вытянута и держит чужую ладонь. — Отпусти. — Никогда, — альфа снова разрастается в громком смехе. — Отдайся моменту, Чонгук. — Стой. Пусть это чудовище остановится. Пусть это чудовище перестанет наносить смертельные удары своей бешеной харизмой. Пусть эти тёплые руки станут невыносимо холодными. «Остановись, Тэхён. Зачем ты это делаешь? Зачем ты трогаешь меня? Какие цели ты преследуешь, что тебе от меня нужно?». Один танец — только и всего. — Я веду. И он ведёт, начинает аккуратно, медленно, нежно и едва уловимо — от омеги уходит момент, когда его ноги начинают двигаться вслед за движениями Тэхёна. Широкая сухая ладонь касается его собственной, но они не сцепляются пальцами, не делают это действие более интимным — всё же альфа чувствует грань, которой страшно касаться. Ведёт его куда-то в сторону, придерживает за узкую, прикрытую футболкой талию, они кружатся очень медленно и плавно, почти невинно. Чонгук отличается от прочих неписей хорошими физическими данными и умениями практически во всём, он умеет танцевать, — вальс, это же базированная вещь, — но именно сейчас тело подводит его, он не успевает за неторопливым темпом из-за отсутствия контроля над ситуацией и отдаёт всего себя амбразурой на обстоятельства, невольно доверяет свои руки и ноги во власть самоуверенного альфы. А он улыбается, откровенно и открыто, его забавляет ныне складывающаяся ситуация и выражение лица омеги, которое невозможно спрятать, как бы он не пытался. Его большие оленьи глаза чисты и ясны, как солнечный день, видимая на дне тёмной радужки луна отражает искренность намерений, сомнения мыслей, его личные душевные терзания. Тэхён не задаёт себе вопросы и не пытается найти на них возможные ответы — ему достаточно того, что Чонгук с ним честен, целиком и полностью, телом и сердцем. Возбуждает, будоражит внутренности, совсем не трезвое сознание, и ему самому хочется быть с ним честным, поделиться некоторыми вещами, сказать несколько слов, мягких и добросердечных. Но он ничего не говорит, только ускоряет темп и смеётся с того, какой же омега бывает милым и неуклюжим. Тэхён знает — Чонгуку ничего не надо говорить, он всё спросит сам. Эта натура бескорыстного любопытства стала ему понятна с самого её начала, с самого первого вопроса, на который альфа вряд ли когда-то ответит честно. Понимание, что Чонгук и сам это хорошо понимает, делает его прожжённому проспиртованному сердцу легче. — Тэхён! — Наслаждайся, Чонгук! Не думай, просто двигайся. — Медленнее, Тэхён! Стой! Он его слушает — как и всегда. Ноги, обутые в простые резиновые тапочки, едва не выскальзывают из лёгкой обуви, они совсем не поспевают за быстрыми резвыми движениями. Чувствует, как жар начинает подступать к лицу, редкие капли пота скользят по скулам и теряются в вороте футболки. Икры горят огнём, сердце с каждой секундой нагружает себя ещё больше, он начинает задыхаться. В какой-то момент один тапок всё же слетает со ступни, омега спотыкается и за короткие мгновения готовит себя ко встречи с твёрдым асфальтом лицом. Но эти руки, такие сильные и дарующие безопасность, не позволяют падению стать итогом танца, Тэхён обхватывает кольцом его ляжки и резко поднимает в воздух, прижимает к себе ближе. Глаза в глаза. Их взгляды встречаются. Расстояние между их лицами кажется абсурдно маленьким. «Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт, чёрт, чёрт, чёрт, чёрт, чёрт, чёрт!». Чонгук жмурит глаза, отворачивает голову, вцепляется в плечи ногтями пальцев. «Ничего не будет, ничего не будет, ничего не будет». Говорят, мысли материальны. Ну, или Чонгук не сдержал этот порыв слов в ограждении мыслей и произнёс его вслух, потому что ничего из того, что он успел додумать, не происходит. Тэхён не выглядит неловким, он продолжает улыбаться и держать его на руках, дабы Чонгук не ходил по пыльному асфальту босыми ногами. Альфа немного пододвигает ногой тапок ближе, чтобы он смог обуться, и только после этого опускает его на землю. Омега быстро натягивает на себя недостающий элемент обуви и делает несколько шагов назад, его мучает отдышка, сердцу тяжело. Из-за бьющего двести ударов сердца и банальной усталости. — Ха-х, ты такой забавный, Чонгук, — он слышит, как альфа едва сдерживается, чтобы не начать смеяться снова. — Нет, серьёзно, ты бы видел своё лицо. Чёрт, нет, не смотри так на меня. Он не знает, какими глазами смотрит на него, какие чувства таятся в тёмных глазах, но уверен в том, каким глупым он выглядит со стороны. Тэхён смеётся над ним, ему весело, он находит в выражении лица напротив для что-то милое. Возможно, причины искать не стоит, это же Ким Тэхён, ходячее воплощение дешёвого юмора, ему не нужны причины, чтобы позволить себе разразиться в приятных эмоциях. Осознание этого лишает ситуации негативного подтекста. Ему не смешно, он не смеётся, и неосознанным, немного расфокусированным взглядом смотрит на то, как альфа наполняет тихие улицы звуками веселья, из-за собственного смеха давится последними каплями алкоголя и старается успокоить приступ позитива горьким никотином. Не складывается — вообще ничего. Весь он, его образ, сказанные слова, сделанные поступки. Даже не хочется лезть ему в голову, ворошить беспорядок чужих мыслей — он знает, что пожалеет, и на сей раз он лишает себя возможности рисковать действовать в одиночку. Чонгук решает действовать прямо, в своей привычной манере, честно и даже грубо, потому что вопрос: — Зачем ты это делаешь? …таит в себе больше, чем сегодняшний, наполненный бредовыми ситуациями день. Зачем он уродует своё тело иглой? Зачем травит свой организм дешёвым алкоголем? Зачем бросает свою жизнь на самотёк? Зачем? Зачем? Зачем? Просто вопрос, стандартный и лишённый сарказма, но хранящий в себе большую тайну, чем всё остальное. Непривычная среда, в которой оказывается сознание, заставляет провоцировать — вопреки всему. И Чонгук будет задавать его снова и снова, пока с этим человек его связывают общие обстоятельства. Тэхён не глупый, он сразу улавливает мысль, смотрит в суть. Первые минуты облегаются молчанием, он перестаёт смеяться, но улыбка, такая лёгкая и трагичная, не сходит с его лица. Он поворачивается лицом к простирающейся вперёд реке, опирается обеими руками о бетонное ограждение и отводит время на наслаждение никотиновыми парами. Чонгук, отдышавшись, встаёт в аналогичную позу, но продолжает держать расстояние, в двух метрах друг от друга. Он тоже обращает внимание своего взгляда на спокойную водную гладь, видит всю ту же белую луну, последние мазки заката, но не находит в отражении двух тел ответы на собственные вопросы. — Видишь звёзды? Потому что Тэхён задаёт новые, сложные и странные, понятные только ему. — Что? — он воспринимает вопрос буквально, разве он имеет право быть другим? Задирает голову выше, к небу, и не находит ничего, кроме одиночной яркой звезды. — Нет? — А я вижу. Всегда. Слова почему-то делают больно. Чонгук не готов принимать подобную правду, ему это чуждо. — Неважно, день ли, ночь. В моих глазах всегда всё красиво, небо всегда в звёздах. Да и, честно говоря, не только оно, — смеётся. — Зачем? Скрасить свою отвратительную жизнь? — предполагает, старается понять ход его мыслей. — О-о, Чонгук, поверь, я никогда не считал свою жизнь отвратительной. Мой отец увёз меня сюда от блудной матушки, но, знаешь, я не злился на неё, не злюсь и сейчас. Тётушка приютила меня и позволила жить в своём доме, а ведь она терпеть меня не может, я точно знаю. Какая же это отвратительная жизнь? У меня всё есть. Деньги, работа, развлечения, люди. Я, чёрт возьми, реально счастлив. — Не вижу связи. — Связь есть, — он позволяет себе усмехнуться. — Такая романтичная и больная, — Чонгук видит, как Тэхён бросает свой взгляд на правую руку, на плечо с набитым иглой сердцем. — А вот у неё жизнь была не очень. Ну, мягко сказано. Она хотела видеть звёзды, и я решил смотреть на них вместе с ней. Вместе с Джессикой. Человеком, который всегда будет преследовать его выбитым на теле клеймом. Человеком, который привил ему страсть к наркотикам своей собственной любовью. Человеком, при обсуждении которого в глазах Тэхёна загораются огни тепла и бесконечной нежности. Человеком, сил которого хватает этот самый огонь тушить и загораться заново. — Любишь её? Ответ закроет распахнутые откровенно двери. Ответ, в котором Чонгук видит крайнюю необходимость, ведь именно с ним он перестанет терроризировать душу сомнениями — страх испарится, конвейер зарождающихся вопросов остановится. Слова, сказанные его устами, его сердцем. Только с ответом этот проклятый запах кедрового дерева прекратит ему досаждать. Только с ним Тэхён станет настолько далёким, что отпадёт всякая надежда к нему тянутся. Эта вера, наивная и детская, умрёт вместе с ним. Только с ним Чонгук сможет наконец-то выдохнуть и отпустить ситуацию полностью. И никакие глобальные проблемы мировой сцены не имеют значения — наступает момент, который решит всё. Вся природа вокруг словно замирает в тяжёлом ожидании — именно так ощущается предвкушение от долгожданной правды. И, как оказывается, зря. Ведь Тэхён не отвечает, не сразу и не потом, он вообще ничего не говорит, его рот занят поглощением плотного табака. Первая сигарета, вторая. Белый едкий дым стелит туманом, но он не может скрыть сомнение — та самая редкая эмоция на красивом уверенном лице. Когда вторая папироса начинает свой последний круг горения, он встаёт на ограждение обеими ногами и смотрит куда-то вдаль, после — на спокойные воды реки, ищет в отражении стойкой фигуры силы на слова. Дальнейшие действия наглядно показывают, что не находит — вообще ничего, мысль пуста. Сигарета заканчивается, окурок одиночно летит вниз, в последний раз освещая путь от вершины до низов, тёмного мрачного дна. И Тэхён, следуя за этим огнём, падает сам. — Тэхён? — ситуация доходит до Чонгука с явным опозданием. Мгновение — и тело альфы срывается с ограждения, летит в пропасть вниз и исчезает под толщей воды. — Тэхён! Тэхён! Чёрт! Тэхён! Тэхён! Горло болит от громких воплей. Крик теряется в плотном воздухе, он надрывает голос и пытается достучаться до альфы, глаза в панике бегло стараются отыскать фигуру мужчины, но все его попытки заканчиваются неудачей — на его крики никто не отвечает, вода пенится и пускает по поверхности круги, не желая вырывать из своих лап попавшую жертву. Сердце замирает, останавливается, мгновение — начинает биться быстрее, удар, удар, удар. Импульсы проходят через всю грудную клетку, поверхность тела, его всего трясёт, становится физически невозможно дышать. Уши закладывает от собственного крика, но он продолжает кричать, надрывать голосовые связки до помутнения в глазах — это всё, на что способно его слабое тело и подвешенное сознание. «Тэхён, твою мать, сука, сука! На помощь… Мне надо позвать на помощь! Помощь, помощь, помощь. Помогите, помогите ему, кто-нибудь!». Он быстро осматривается, мотает туда-сюда головой, дабы найти хотя бы одного человека, на которого он мог бы положиться, но он один, совсем один, молиться некому. Чонгук не знает, сколько проходит времени, в сознании минуты переходят в часы, по факту — меньше одной минуты, но их становится достаточно, чтобы довести себя до грани нервного срыва. Слабый дух побуждает к сильным необдуманным действиям — правда. Именно этим можно объяснить его нестабильное поведение, когда он, поняв, что иного выхода нет, сам встаёт на ограждение с ясными намерениями прыгнуть вслед за ним. Голова не думает, нейронные связи делают остановку, тело — единственное, на что он полагается, и силы, которых хватает хотя бы выбросить из рук сотовый телефон вместе со связкой ключей. Он не знает, что хочет добиться этим, не знает, зачем делает это, не знает, каким будет итог, но уверен, трезво и точно, что не хочет заканчивать именно так — бездействием. Не хочет оставить в закромах памяти сцену того, как Тэхён прыгает вниз и отдаёт всего себя во власть неспокойной воды. И если следом за ним в эти лапы попадёт и Чонгук — так тому и быть. Собственные принципы оказываются важнее, чем простое желание жить. Одна секунда, две, три — и он падает. Голос снова срывается на высокие децибелы, Чонгук летит вниз и надрывает горло в громких пронзительных криках, но окружающей природе всё равно на его жалкие ненужные эмоции. Он едва успевает прикрыть лицо руками, чтобы падение в воду было не таким болезненным — будь высота над мостом больше, даже это бы его не спасло. Но ситуация хотя бы сейчас решает быть к нему немного благосклонна, встреча с глубиной оказывается не самым отвратительным. Тёплая вода принимает собой лёгкое тело, он погружается резко и на какое-то мгновение замирает, после чего уже медленно, неторопливо и тягуче начинает тонуть. Чонгук в страхе раскрывает глаза, зажимает одной рукой нос и пытается всем телом вырваться из рук глубин. На улице темно, ничего по ту сторону не служит ему ориентиром, он одними лишь инстинктами чувствует, что там, именно в том месте, куда тянется одна свободная рука, и есть его спасение. Предчувствие не обманывает его, и спустя недолгое время он оказывается на поверхности. — Х-ха! Ах, ах, ха-ах. Никогда воздух не ощущался таким необходимым. Он глубоко дышит ртом, откашливает проглоченную воду и старается всем телом держать равновесие, чтобы снова не начать тонуть. Вода тёплая и чистая, она обволакивает тело приятными лоскутами влаги. Но его тело всё равно дрожит, кожа покрыта мурашками, восстановление дыхания занимает много лишнего времени. Которое он пытается потратить на свою основную цель. — Т-тэхён? — зубы стучат, голос обрывается. — Тэхён! Осматривается снова, чтобы найти хоть какие-то следы пребывания здесь альфы, вглядывается в тёмную поверхность воды на наличие каких-либо движений, очертания жизни. Внезапно он чувствует, как вода позади него наводит шум и бросает ему в затылок мягкие капли. Чонгук оборачивается и видит Тэхёна, живого, улыбающегося, с ясными, искрящими эмоциями глазами. Тот дышит спокойно, ровно, с полной уверенностью в себе и теле держится на поверхности воды. — Тэхён? — Испугался, да? Сознание не сразу принимает действительность нынешней ситуации, а когда этот момент таки наступает, то становится уже всё равно — на результаты коротких быстрых размышлений. Потому что эмоции, запираемые им самым на тяжёлый замок, освобождаются и даруют себе волю проявляться так искренне и честно, как того может позволить себе тело, успевшее погибнуть и вновь воскреснуть сердце. Непонимание. Негодование. Злость. Гнев. Разочарование — в себе самом. Что вновь повёлся, поверил, проиграл. — Мразь! — его душа кричит обидой, в глазах горит синее пламя. — Ненавижу! — эмоции не помещаются в его крепком маленьком теле, двумя руками он поднимает волны и забрызгивает самодовольное лицо альфы водой. — Лучше бы ты утонул, сука. Потому что иначе ему бы не пришлось идти на столь отчаянный шаг. Потому что иначе он бы не прыгнул. Потому что иначе не чувствовал бы животный страх. Для таких самодовольных ублюдков, как Ким Тэхён, порой смерть является лучшей участью. Обидно. Всевозможные ожидания, которые начали теплиться в его сердце, одним мгновением обращаются серым прахом. — Хей, фея, ну подожди. Ну, прости меня, окей? — Отъебись. Отъебись, блять, от меня. Чонгук справедливо считает, что их спонтанная ночная встреча может считаться законченной, и потому начинает грести руками в сторону берега, чтобы поскорее вернуться домой. Мокрым и униженным. Тэхёну всё равно, он смеётся и спокойно плывёт вслед за ним, живёт в своём собственном выдуманном мире и выглядит по-настоящему счастливым. Омега полностью пропускает мимо ушей слова извинений, не видя в них даже толи искренности. Да и даже будь в них реальные попытки попросить прощения, разве могут они иметь даже минимальную ценность? Издевается — ради того, чтобы посмеяться, сделать себе приятно, без задней мысли о чужих чувствах и переживаниях. «А я ведь правда испугался». Агрессия наполняет тело физическими силами, он достаточно быстро доплывает до травянистого берега. Босыми ногами ступает на тёплую землю и срывается на бег, чтобы как можно скорее обуть ступни, схватить личные вещи и вернуться обратно в родной тёплый дом, окутать себя уютом и хотя бы на одну ночь забыть о существовании Ким Тэхёна. «Повёлся, опять. Как знал, что не надо было никуда идти. Сколько времени прошло с моего отсутствия? Чёрт, надеюсь, родители не проснулись. Поверить не могу, что я потратил на это всё своё время». Которое он мог вложить в первый за долгое время здоровый сон. Видимо, ему так и придётся терпеть подобный расклад судьбы, пока он не сойдёт с ума окончательно. Что будет после этого — Чонгук не знает и, честно, не хочет этого знать. «Тэхён… Ну ты и сука». Как будто он не знал этого с самого начала их знакомства. Мысли, что человек откроется ему с другой, совершенно иной стороны, оказываются непрошенной, но ожидаемой ложью. «Ненавижу тебя. Умри в своей зависимости и не смей больше ко мне подходить». Почему-то его уверенности не хватает произнести эти слова вслух. — Чонгук. — Не разговаривай со мной. Они возвращаются к месту их остановки на мосту. Чонгук, по пути отжав футболку с шортами от лишней влаги, быстро натягивает резиновые тапки на ноги и хватает с асфальта телефон вместе со связкой ключей. Взгляд падает на экран техники — разбитый. От небольшого скола в верхнем левом углу идут две одиночные трещины, через всю поверхность стекла. Это забивает последний гвоздь в гроб его отвратительного настроения. — Пиздец, — шипит недовольно Чонгук. Не то, что бы разбитый телефон был для него материальной проблемой, родители могут себе позволить порадовать ребёнка новой вещью, даже с недовольной тирадой отца о том, что нужно бережнее относиться к личным вещам. Дело, отнюдь, далеко не в этом. — Хей, не ругайся. Что, разбил? — Уходи. Уйди, блять, отсюда. — Я куплю тебе новый. — Не нужно. Мне ничего от тебя не нужно, ясно? Уходи. Садись на свой грёбаный байк и разбейся, — терпение начинает подводить его. — Зачем ты вообще позвал меня? Поиздеваться? Вот она, твоя натура, досаждать другим людям. И это ты называешь себя адекватным? Какой, чёрт возьми, нормальный человек будет так поступать? Я почти поверил тебе, мать твою. Очередные галлюцинации? Увидел свои звёзды и решил идти им навстречу? Поверить не могу, я такой глупый, — сокрушается он в разочаровании. — Знаешь, что? Я не буду тебе мешать. Живи в своём грёбаном мире, мне плевать. Тони в своих звёздах и зависимости. Без меня. И он не ждёт взаимных слов, просто разворачивается и уходит, в раздражении всё продолжая поправлять мокрые волосы, стирает с лица крупные прозрачные капли. Тэхён позади него не останавливает его, не бежит догонять и оставляет его гневную тираду без ответа, что играет ему только на руку. Одежда неприятно липнет телу, поднятые потоки воздуха заставляют тело покрыться лёгкой неприятной дрожью. Омега обнимает себя обеими руками, чтобы немного согреть тело, сковать обратно некогда закрытое душевное нутро. Он всегда был спокоен, безэмоционален и уверен в себе — это его сила, и он обязан сохранить в себе лучшие черты. — Я не люблю её. Но после таких слов остаться спокойным не получается, как бы он не пытался этим бравиться. Скорость шага невольно замедляется, сердце теряет свой настроенный стабильный ритм. — Но я привязан. Намертво. Ответ на вопрос, которого он так ждал, задаёт ещё множество других, то утяжелеет мысли только сильнее и не делает образ Ким Тэхёна более ясным. Он ничего не говорит, но принимает к сведению сказанные слова, вновь ускоряет шаг и уходит домой. Разговор заканчивается, так и не начавшись. «Ни за что. Ни за что больше не поведусь». И в самого себя не верит, посвящённые себе самому речи кажутся пустым звоном. Но Чонгук умеет прятать эмоции в себе, лишь изредка им поддаваясь, ему надо только немного подождать, когда природное спокойствие вновь возглавит архитектуру его социального конструктора. Если, конечно, Ким Тэхён не будет этому мешать своим очарованием. Пусть он будет уверен — в следующий раз, когда они окажутся вдвоём на мосту, Чонгук толкнёт его сам. Обязательно.

***

— У тебя тут всё немного поменялось. Я так давно не был у тебя дома? — Стараюсь привести это место немного в порядок. Отец всё равно не будет этим заниматься. Хочется приходить сюда и хотя бы немного осознавать, что это мой дом. — Красиво. Ты правда хорошо постарался. Сможешь сделать наше общее гнёздышко таким же уютным? — «Наше» — это дом твоего отморозка? Никогда. — Он тихий, мешать не будет. — Нет, Чимин. Даже не смей так шутить. Смех разбавляет безэмоциональные стены яркими цветами, дом тут же пропитывается приятной атмосферой тепла и спокойствия. Только Чимин способен задать этому месту настроение, совершенно иному от уже привычного и вечно окружающего его негатива. Его — Мин Юнги и несостоявшегося отца, который в данный момент и на ближайшие выходные отсутствует. Чимин, не намереваясь упускать редкого шанса вновь окутать собственное тело уютом комнаты альфы, снимает у порога обувь и натягивает на ноги розовые мягкие тапочки, когда-то оставленные им для последующих визитов. Омега удивляется, когда с каждым разом обнаруживает их на одном и том же месте, не на дне мусорного ведра. Он был уверен, что отец Юнги после первой ночи выкинет их, посчитав чем-то раздражительным. Очевидно, юродивому родителю абсолютно наплевать на то, что происходит вокруг него, и в этом даже можно не сомневаться, никогда — ведь он уже сменил любовь на равнодушие к собственному ребёнку. Машину оставил, и на том спасибо — по крайней мере, у альфы есть средство передвижения, чтобы периодически сбегать из этой дыры. Юнги не жалуется, он привык, и Чимин может быть за него спокоен. Он рассматривает внутреннее убранство помещения, стараясь подметить все новые детали. На обоях, этого противного зелёного цвета, висят новые картины, нарисованные маслом, — парень не без таланта; вставленные в рамки семейные фотографии, когда-то закрытые в его сердце на сотни разных замков; замечает новый диван, не дорогой, с серой плотной обивкой, но чистый, не прожённый сигаретами и не пропитанный дешёвым алкоголем; открытый вид на кухню позволяет ему увидеть новый холодильник, не самый современный, но больший размером, белый, красивый. У Юнги немного денег, всевозможные подработки во внеучебное время не позволяют ему зарабатывать больше — он просто знает хорошие точки на блошиных рынках и умеет торговаться. Умеет вертеться, и Чимин это очень уважает. Омега искренне ценит желание своего бойфренда выбраться из этого места и стать лучшей версией себя. Ублюдки богатых родителей, большая часть его окружения, на это попросту не способны. Душу щемит от осознания, что заработанные честным трудом деньги он тратит на попытки устроить вокруг себя лучшую жизнь и его самого. Бедственное положение Юнги никогда не мешало ему баловать омегу цветами и, пусть и дешёвыми, но душевными нужными подарками. — Твой отец ушёл в очередной загул или просто вспомнил, что за неуплату налогов следует уголовка? — Не знаю, — альфа просто пожимает плечами, он давно научился мириться к зависимостью единственного родителя. — Сказал, что нашёл какую-то работу на складе в Дейтоне. — В Дейтоне? Невада? — Ага. — Из одной дыры в другую. В Калифорнии, видимо, совсем туго с трудоустройством. Хорошо, если он вернётся хотя бы с сотней баксов. У тебя ещё осталась бутылка «Джека» с прошлого раза? — Да, в холодильнике лежит. — Как чувствовал, не зря колу по дороге взяли, — улыбается Чимин. — Моя одежда? — В шкафу. — На второй полке? Значит, найду, — конечно, найдёт, в его комнате он чувствует себя полноценным хозяином. — Сначала уроками займёмся, и весь вечер будет наш. — С виски на пару? — С ним думается лучше, — омега смеётся и прокладывает себе путь в сторону единственной в этом доме комнаты. Отцу Юнги приходится спать на диване в силу скромного пространства. — Неси стаканы и что-нибудь перекусить. — Тогда госпожа будет довольна? — О-о, Юнги, нет, этого недостаточно, я только начал. Парень на это ничего не отвечает — их взаимных двойственных становится достаточно, чтобы не озвучивать ближайшие на вечер планы вслух. Альфа исчезает на кухне, гремит стеклом, омега использует отведённое ему время, чтобы сменить стесняющую школьную форму на домашнюю одежду. Он проходит в комнату и осматривается, чтобы отметить новые детали помещения. Ничего нового из мебели он не находит, но чувствует под ногами мягкий ворс некогда отсутствующего ковра. Белый, пушистый, точно как из Пинтерест — любимая эстетика Чимина. На столе он видит ноутбук, не новый, кем-то ранее использованный, но выглядящий достаточно надёжно. Если это очередной жест показать, насколько сильно Юнги умеет быть заботливым, омега готов по достоинству его оценить, потому что альфа не видит для себя необходимость в технике, а для домашних заданий в школе младшего требуется слишком много программ. Постоянно приносить ноутбук из дома было неудобно и боязно из-за высокого риска его разбить. Юнги умеет давать ему всё необходимое, умеет сглаживать углы, держать подле себя. И Чимин, неконтролируемый и никому не подвластный, готов поддаваться — только ему. С ним не страшно, с ним спокойно и просто хорошо. С таким человеком, делающим по отношению к нему подобные поступки, не может быть иначе. Глупая влюблённая улыбка расплывается на лице густым мёдом. Он быстро стягивает с себя одежду и аккуратно устраивает её на вешалку, прячет в шкаф. Приятный запах мужских духов щекочет ноздри. Чимин уже на автомате протягивает руку и безошибочно находит личный комплект оставленной им одежды, да и, честно, не надо быть кем-то вроде него, чтобы знать, что брать — молочный цвет выделяется на фоне тёмных оттенков. Юнги не любит белый цвет в одежде, считая его не практичным. А Чимин о практической ценности не думает, он простой любитель красивой одежды, и отражение в зеркале только подтверждает его хороший вкус. Белая футболка в тёплом тоне, с невысоким твёрдым воротом, в том же цвете свободные короткие шорты. Никто и ничто не способны отнять его страсть к вещам опасной длины — такие смуглые подкаченные ноги грех скрывать. Татуировка с надписью «I charm guys like a witch» под правой ягодицей выглядит сексуально и провокационно, Чимин кусает нижнюю губу от воспоминаний того, как Юнги любит оставлять на выбитых иглой буквах следы острыми зубами. Это проклятье — их маленький секрет, не видимый ни одной другой душой, другим недоступный, недостойный. И фраза, ставшая крылатой не из-за умения очаровывать людей, а потому, что этому самому очарованию поддался такой человек, как Юнги. Закрытый ото всех и неизвестный никому, два года — именно столько у него было, чтобы изучить его вдоль и поперёк. Неважно, сколько у него было омег, как долго — пустое, неважное, потому что теперь у него есть он, Пак Чимин. Никого не оставит равнодушным — правда. — Надо начинать, — говорит он сам себе под нос, принимаясь доставать из кожаной сумки учебники вместе с тетрадями. — Проект этот ещё. Когда нам лучше собраться? Завтра? Надо будет позвать парней, — тихий бубнёж сопровождается звуками звенящей бумаги. — Твою ж, я же ещё даже не ходил шмотки смотреть. Заняться бы этим вопросом… Ну, братец, ты же не пожалеешь двести баксов на то, чтобы я сиял ярче остальных? — усмехается. Вопрос об очередном денежном запросе он откладывает на следующий день, потому что, как и обещал минутами ранее, выключил сотовый телефон, дабы заставить Тэхёна хоть немного понервничать. Вряд ли он начнёт искать его по геолокации и выбивать ногами дверь, как это было раньше, — у омеги не так уж и много вариантов, где прятаться, — но выбить старшего брата из равновесия является его основной целью. Немного, для профилактики. Чтобы выбросить из головы альфы мысли о тяжёлом и незаконном. Юнги приходит прежде чем омега погружается в нелестные мысли. У него два прозрачных бокала в руках, одна глубокая тарелка с красной сочной клубникой и крупным виноградом, в подмышке зажаты бутылки виски с колой. Очаровательный. — Твою мать, Юнги, ты обязан встречать меня каждый день. — Мечтай. — Вот и помечтаю. И вообще, какого чёрта больше половины бутылки уже нет? Мы в прошлый раз выпили по одному бокалу. — Ты правда думаешь, что я буду ждать тебя для того, чтобы лишний раз её открыть? — Ничего нельзя доверить. Это мой любимый, вообще-то. Он дорогой, ты в курсе? — Я не буду спрашивать, в какой момент твоей семнадцатилетней жизни алкоголь стал делиться на «любимый». Что ты творишь, пока я не вижу? — Но он правда вкусный. Не отрицай этого, ты почти всё выпил в одно горло, — Чимин громко хохочет и разваливается на кровати вместе с учебниками. Клетчатый красный плед сохраняет свою мягкость, несмотря на пройденное время. — Что я творю? Совсем ничего, милый. Разве я похож на того, кто будет идти против тебя? — Да, поэтому и спрашиваю. — Такого ты обо мне мнения? Не хорошо, Юнги-а. — Ты можешь его изменить, если сядешь делать домашнее задание прямо сейчас. Будь ответственным. — Скучно. Не будь таким, твоя ворчливость вводит меня в тоску. — Тебе надо учиться. — Как и тебе, если ты ещё не забыл. Наливай и садись вместе со мной. Будь ответственным, а? Хей, малыш, не бойся, я кусаюсь не больно. — Мерзость. Заткни свой похотливый рот. — Это предлог выпить? — Начать. Начать — учиться. Но Чимин слишком своевольный, чтобы идти по чётким заданным правилам, спокойствие — не его стихия, и пусть Юнги даже не пытается приучать его к порядку. Альфа в моменте сам понимает бесполезность собственных слов, а потому молча, с нарочито драматичным вздохом, ставит стеклянную посуду на стол, открывает бутылку и наливает первые капли янтарного виски в прозрачные широкие стаканы. Наливает немного, одну пятую часть от всего объёма бокала, и разбавляет алкоголь газированным напитком — всё-таки им ещё делать домашнее задание и вставать рано утром в школу, им необходимо закончить вечер в адекватном состоянии. Стенки бокалов бьются в пожеланиях удачи, они оба делают небольшие глотки и временно откладывают их в сторону на компьютерный стол. Чимин берёт из тарелки красную ягоду и с аппетитом кусает мякоть, и этого топлива становится достаточно, чтобы дать начало мозговому процессу. Он скрещивает ноги, удобнее устраивается на кровати и открывает учебник по Гражданскому праву на оставленной заранее закладке, начинает читать. Анализ — первый шаг к выполнению цели, именно ему омега отводит первые минуты задачи. Свободный и лёгкий на подъём, но не безответственный, как многие могут думать о нём — учиться на «отлично», никогда не опаздывает и не прогуливает, и именно равнодушное отношение к собственному рейтингу внутри территории школы делает его сильным. Только его короткие прогулки на крыше во время минутных перемен могут сойти за грех, но ему ли, обаятельному демону, об этом волноваться? Данная привилегия в лице тётушки может называться золотым билетом, и он использует его, потому что того ему позволяет сучья натура. И Юнги влюбился в это нутро, как ни во что другое. Он откладывает выполнение домашнего задания, двигает стул ближе к открытому окну, чтобы было удобнее, и закуривает сигарету. Никотиновый дым со сладостью арбуза давно пропитал эти стены горечью, это не страшно, Юнги привык к подобной атмосфере. Он сидит в вольной свободной позе на стуле, медленно поглощает никотин и рассматривает занятого уроками омегу. Чимин забавно хмурится, когда читает текст внутри учебника, его пухлые розовые губы теребят кончик ручки и оставляют на нём влажные следы от цветного блеска. Он тихо что-то шепчет себе под нос, рассуждая, удобнее укладывает тетрадь на скрещенных ногах и пишет результат своей мозговой деятельности. Пишет быстро, будто торопясь куда-то, но слова не теряют своей естественной красоты — у омеги аккуратный подчерк. Юнги смотрит на него, такого задумчивого, серьёзного, оттого милого, в этой светлой мягкой одежде, и просто не может не улыбаться. Такой светлый, душой и телом, инородный на фоне выцветших обоев, старой облезлой кровати, пережитого годами красного пледа. Смотрит в упор, запоминает детали, неторопливо потягивает сладкий никотин и осознаёт происходящую с ним реальность — каждый раз с начала, из раза в раз. Возможно, когда его сердце примет факт, что такая яркая горячая зажигалка, как Чимин, что-то нашёл в нём, нелюдимом и простом парне, ему станет чуть проще дышать. Принять, что он может быть кому-то по-настоящему интересен, вопреки бедственному положению и семейной драме, оказалось для него не самым простым решением. У него были отношения, самые разные — одноразовые встречи, что-то похожее на романтические, до Чимина у него получилось найти себе постоянного партнёра по постели в лице одноклассника, им обоим было необходимо снимать с себя накопившееся учебными проблемами напряжение. Полюбил впервые, именно его, этот персиковый запах и грязный рот, когда думал, что любить вообще не умеет. Обстоятельства построили всё именно так, как эти плоды пожимаются сейчас, и Юнги, далёкий от веры и прочего несусветного бреда, в душе благодарит судьбу за то, что та свела его с ним. Их союз ощущается вечным и нерушимым. — Я всё чувствую, — тихо говорит Чимин, и альфа невольно вздрагивает — засмотрелся. Он выкидывает давно истлевший окурок в окно и проводит ладонью по лицу, чтобы снять наваждение. — Твой взгляд. — Ты хорош собой. — Мне даже не пришлось вытягивать из тебя эти слова, я приятно удивлён. — Не такой уж я и чёрствый, как ты думаешь, не так ли? — О-о, малыш, я совсем так не думаю. Ты очень милый и романтичный, — он со смехом отпивает глоток намешанного с газировкой виски и закусывает его сладкой красной ягодой. — Тут задание, надо разобрать реальное дело в сфере гражданского права и разобрать его. У тебя же была книга с самыми громкими судебными разбирательствами, да? Она, вроде как, прямо так и называлась, была бы кстати сейчас. — Откуда ты, чёрт возьми, это знаешь? Я их не читаю, это просто барахло, — вздыхает Юнги. — Подожди, ты правда швырялся на моей полке? — Я у тебя приметил там парочку книжек интересных. Что именно ты называешь барахлом, Мин Юнги? Они, мать твою, просто для красоты стоят? — Ну, да? — Я не верю. — Эти книги мать читала, я просто на память сохранил. — Значит, у твоей матери, определённо, был вкус, — который, к сожалению, никак её не спас. Но с её смерти прошло почти десять лет, и едва ли он помнит тоску по ней. — Я поищу? Нет, серьёзно, не смей отсюда ничего выбрасывать. — Я не собирался. Разве всё это не можно найти в интернете? Для подобных запросов существует гугл. — Книга — лучший первоисточник. Да и учителя относятся лояльнее, репутационный момент, — Пак немного разминает ноги перед тем, как встать. Он подходит к одиночной деревянной полке, висящей на гвоздях, и начинает искать нужную ему книгу. — И протирай, чёрт возьми, пыль. — Она мне не мешает. Ты можешь этим заняться, я не буду тебе мешать. — Только после свадьбы. — Таковы твои условия? — усмехается. — Не так уж и плохо. — О-о, подумай ещё раз, Юнги. Я человек строптивый, жалеть тебя не буду. Он уже его не жалеет, бьёт безжалостно и больно, потому что уже влюбил — в свой запах, в свои грязные речи, пухлые губы, накаченные ляжки. Чарует людей, как ведьма. Он встаёт на носочки, чтобы дотянуться до полки и начинает перебирать стопку старых книг. Белая футболка задирается выше, обнажая точённую выстроенную талию. Две маленьких ямочки на копчике притягивают к себе поцелуи губ, на смуглую кожу бросается одинокий, пробившийся сквозь штору луч жаркого солнца и подсвечивает тело медным блеском. Юнги чувствует, как по его собственным ногам проходит дрожь, тело сковывает секундной судорогой, в свободной спортивной одежде становится тесно, жарко. Берёт стакан и делает глоток, ещё один, но жажда не утоляется, в горле всё также сухо, телу — жарко. Чёрная ткань у ширинки штанов натягивается, ощущения лёгкого дискомфорта побуждает к действию. Он поднимается и тихими медленными шагами идёт в сторону омеги, по зову мягкого молочного запаха персиков, по следам подтянутых ног. Встаёт позади, точно за спиной, и видит, как Чимин замирает, останавливает поиск нужной ему книги и томится в хрупком ожидании. Внутренности уже начинает трясти от нахождения альфы за спиной, его уязвимое слабое положение даёт парню полную свободу творить с этим телом всё, чего он хочет. И он творит — кладёт руки на талию, когда Чимин медленно опускается на пятки, притягивает его ближе к себе, вжимает в собственное тело. Чтобы биения их сердец, хаотичных и болезненных, подстроились под ритм друг друга, чтобы дыхание лёгких было единым, чтобы каждая клетка их тел дышала в унисон. Трогательный короткий поцелуй остаётся на осветлённых волнистых волосах. Это вызывает у омеги тихий хохот, который тут же обрывается громким глубоким стоном, когда Юнги касается своими влажными тёплыми губами шеи. Альфа засасывает кожу и оставляет на ней влажные следы языком, слабо задевает зубами с намерениями укусить, пометить это тело как свою собственность. Чимин, так ценящий свободу и вольность, применяет на себя роль послушной псины, ему нравится быть в его власти, нравится подчиняться — только ему. Несколько книг падают с полки ненужной вещью. Одинокий луч калифорнийского солнца, так яростно проникающий в комнату, обращается огнём. Чимин с тихими постанываниями откидывает голову на чужое плечо, сознание начинает медленно растворяться в удовольствии от приятных поцелуев в шею. Юнги оглаживает холодными ладонями очертания талии, смещает фокус внимания на бёдра, тянет на себя и упирается скрытой под тканью одежды эрекцией в складку между круглыми подтянутыми ягодицами. Их рост, как и комплекция тел, ширина плеч одинаковы, но Чимин чувствует себя до абсурда маленьким и беспомощным. Омега поворачивает голову в сторону, Юнги временно отрывается от приятного действа, чтобы встретиться глазами, столкнуться взглядами, полными взаимного томного желания. Пухлые влажные губы касаются щёк и оставляют на коже розовые небрежные мазки прежде чем сливаются в глубоком поцелуе. Тёплый язык проводит по ряду зубов, греет капли алкоголя и пьянит больше поглощённого градуса. Терпкий вкус газировки смешивается с горечью сигарет и превращаются в самую приторную сладость. — Юнги. Прошедшая по тонкой коже вибрация провоцирует стон. Юнги не собирается щадить, берёт из ситуации всё — целует глубоко, грубо, в своей собственной манере, отдаваясь полностью чувствам, хочется сжать Чимина как можно крепче и повалить на пол, кусать шею до страшных чёрных синяков, дёргать за осветлённые волнистые волосы и полностью властвовать над чужим податливыми телом. Подростковый максимализм, пусть будет так. — Чимин. Бледные руки оглаживают округлости ягодиц, задирают белые свободные шорты выше и вцепляются ногтями в нежную бритую кожу. От Чимина приятно пахнет персиками, его любимым парфюмом, дорогим Tom Ford, и мятными сигаретами. — Бери меня, ну же. Он намеренно выгибается в спине, прижимается своей задницей ближе, ёрзает на одном месте, заставляя член наливаться от подобных махинаций только сильнее. Озорной, нетерпеливый, желающий получать всё и сразу. — Что ты хочешь? Одна ладонь перемещается с ягодиц вперёд, проводит по рельефному торсу. Указательный палец очерчивает границы выемки пупка и спускается ниже, оттягивает резинку шорт и касается набухшего полового органа через ткань нижнего белья. — Тебя. Внутри, — он выдыхает слова рвано, резко, с горячим и влажным придыханием. Его лицо, что никогда не касался хаос, покрывается красными пятнами. Юнги чувствует, как кожа на щеках становится теплее, он прижимается своим лицом к его, чтобы ощутить своим телом этот жар. — Юнги, пожалуйста. Умоляю, ну, — он кладёт свою маленькую ладонь поверх его, чтобы сделать прикосновение на собственном члене более ощутимым, более сильным. — Ты давно не давал мне этого, — стон слетает с губ вымученно, с недовольством. — Ненавижу тебя. Ха… Ненавижу тебя, м-м, слышишь? — слова, громкие и ясные, противоречат надломленному в удовольствии голосу. — Ты заставил меня привыкнуть к приятному, а потом лишаешь этого. Никогда, ах, никогда не делай так. — Хочешь, чтобы мы уединялись чаще? — альфа говорит эти слова куда-то в шею, они впитываются порами и оставляют после себя клеймо — обещание. — Мы будем, — и улыбается, произнося это. Юнги только рад видеть своего омегу как можно чаще, желательно — не в этих стенах, но то, к сожалению, не зависит от него. — Я возьму от твоего тела всё. О, чёрт возьми, да. Пусть этот альфа выжмет из него последние остатки сил и бросит его уставшее тела куда-нибудь в пропасть. Чимин не столь гордый, он может поделиться. И он делится — всем и без остатка. Поддаётся, когда Юнги резко разворачивает его к себе лицом, вновь прижимает к себе объятьями и вцепляется в его губы своими. Маленькими шагами они направляются в сторону кровати, не отрываясь друг от друга ни на секунду, ни на единый миллиметр пространства — ни за что, никогда, они просто не имеют права. Юные, голодные и безумные. Чимин, в самом деле, уже успел забыть это ощущение полной власти над собой, когда всегда считает себя единым правителем собственной жизни, но он позволяет управлять собой и вести туда, куда того желает альфа, он доверяет ему — искренне, всецело. Движения поддаются страсти и становятся грубыми, Юнги роняет омегу на мягкую поверхность спиной к себе и сам ставит его на колени, нависает над ним и снова вгрызается зубами в шею. Громкий скулёж тонет в складках подушки, но он слышит всё — каждый звук, каждое оборванное слово. — М-м, Юнги. Ах! Лёгкая боль вторит сладкому удовольствию. И Юнги в нём себя не ограничивает, чувствуя полный контроль над ситуацией. Он обнимает талию ладонями и поднимает их выше, задирая белую футболку, отчего-то не желая её снимать — красиво, светлые невинные цвета идеально сидят на похотливом языкастом демоне. Кончики пальцев задевают потвердевшие соски, неторопливо теребят их, выуживая из грязного рта больше стонов, тонущих в сладострастии звуков. Альфа отрывает одну руку от часто вздымающейся груди, кладёт ладонь на спину, пальцами спускается ниже по неглубокой выемке вдоль позвоночника. Всем телом чувствует, как кожа под прикосновениями ладоней покрывается дрожью, даже спина начинает обретать розовый оттенок под чувствами искреннего смущения, такого непосредственного и детского. Бледная кожа на лице альфы тоже начинает невольно краснеть, глупая улыбка восторга касается потрескавшихся губ, а по тонким костям ладоней проходят мурашки — от возбуждения, от ликования того, что будет дальше. Короткого пройденного месяца оказалось достаточно, чтобы забыть ощущения близости и испытывать их, словно в первый раз. Тремор, ожидание, страсть, секс, секс, секс — всё ново. Пак Чимин, Чимин, этот мерзкий школьник, этот грязный язык, сладкий молочный персик — только он способен разводить его на эти чувства, умножать их на сто и делить до нуля. Глядя на его тело, поджарое и натренированное бегом, как оно медленно покрывается влажной испариной, как от него начинает исходить тяжёлый пряный запах — он сходит с ума первым. Все навыки, когда-либо полученные в процессе интимной близости, делятся на минус и умножаются до максимума. — Б-быстрее. Мольбы подстёгивают альфу действовать решительнее. Юнги одним движением стягивает шорты до разведённых колен вместе с нижним бельём, его взгляд тут же припадает к мягким бледным ягодицам. Круглым, подтянутым, со всё той же набитой иглой татуировкой. Юнги много раз хотел спросить, какие цели преследовала его пятнадцатилетняя голова, когда оценила приобретение подобного клейма хорошей идеей, но вопрос так и остался греть язык кислой конфетой. Со временем он сам начал находить в провокационной лаконичной надписи что-то привлекательное — то идеально отражает его натуру стервы. Кончики пальцев обводят чёрные буквы, закрепляют на себе надпись и впитывают запах ядовитых чернил. Следуя своей привычной манере, он наклоняет голову ниже, оставляет на половинке заднице короткий поцелуй и вцепляется зубами в контура татуировки. — Юнги! Короткий вскрик тонет в сладком спёртом воздухе, в комнате становится до невозможности душно. — Юнги, чёрт, чёрт. Светлый отпечаток зубов остаётся на письменном заклинании подписью — доказательством, что одного человека эта ведьма точно смогла пленить. Альфа ненадолго отрывается от разморённого возбуждённого тела, тянет руку к прикроватной тумбочке и достаёт из верхней выдвижной полки смазку с блистером презерватива. Фиолетовая упаковка, с нарисованной на упаковке незнакомой ему мультяшкой — только такой человек, как Пак Чимин, любит уделять подобным вещам особое внимание. С усмешкой он открывает розовый флакон и выливает себе на пальцы маслянистую прозрачную жидкость, мысленно отмечая, как же это, чёрт возьми, бесполезно — опьянённые глаза видят, как эта кремовая задница течёт. Но он хочет быть самим собой, не поддавшимся инстинктам ублюдком, и всё делает для удовольствия обоих — процесс, интимный и столь личный, должен быть лишён прочего дискомфорта. Пальцы проникают внутрь слишком просто, указательный и средний входят в его нутро без привычной тугости вокруг себя. Чимин под его руками откровенен в своих эмоциях и отказывается сдерживать себя. — Ха-ах, Юнги, Юнги, Юнги, м-м. — Что ты делаешь со своим телом, Чимин? — утробный голос альфы заставляет омегу скулить громче. Он весь извивается от нетерпения и сам начинает насаживаться на находящиеся внутри пальцы. Пак от всего сердца хочет поблагодарить природу за то, что подарила альфе широкие ладони, длинные пальцы. — Я-я, я очень хотел, Юнги, м-м, — стонет Чимин с шумным дыханием. — Оч-чень, правда. — Тебе стоило только хорошо попросить, милый. — Я, я прошу. Прошу, пожалуйста, — высокий голос едва не срывается на всхлипы. — Не трать на это время, — выдыхает — жарко, громко. — Я готов. Я в-всегда готов для тебя. Всегда, всегда хочу, — он своими собственными ладонями, такими миниатюрными и милыми, раздвигает ягодицы и подставляет свою задницу ближе — дразнит, приглашает. — Прошу. Х-хорошо, хорошо прошу, Юнги. Так мне надо умолять тебя? — и улыбается — от собственного поражения, от раздавленной внутри него гордости. — Умоляю. Молитвы услышаны, желания исполняются. В конце концов, Юнги не такой уж и чёрствый — его холодная натура не может устоять перед жадно просящим голосом, этими молящими глазами. Резким движением он спускает с бёдер чёрные спортивные штаны вместе с аналогичным цветом нижним бельём. Тёплая сухая головка возбуждённого члена ложится тяжелой ношей на нежную кожу задницы, и это приводит омегу в восторг. Он сильнее раздвигает ягодицы, чтобы заманить, чтобы дать парню больше пространства, наглядно показать, как сильно его желает это загорелое спортивное тело. Юнги натягивает на ствол прозрачную резинку, распределяет остатки смазки на ладони по члену, вверх-вниз, сам не сдерживает звуков удовольствия от долгожданного прикосновения к самому себе. Звуки прибавляют в громкости, когда Юнги направляет половой орган на пульсирующее влажное кольцо и толкается внутрь. — Ах, ах, ха-ах, Юнги, Юнги, Юнги. — Чёрт, чёрт. Член окутывает теплом и приятной узостью. Запах персиков усиливается, идеально вторит терпкому грейпфруту, бьёт в ноздри и лишает возможности чувствовать всё остальное. Юнги с замиранием наблюдает за тем, как сладко колечко мышц растягивается по ширине члена, поддаётся его размерам и обильно смазывает естественной влагой. Начинает двигаться аккуратно, медленно, постепенно проталкивая член глубже. Неторопливый темп позволяет прочувствовать удовольствие тесноты в полной мере, но ни сил, ни терпения оттягивать кульминационный момент уже не остаётся, и движения, стабильные и ровные, в хаосе начинают набирать скорость. — Ха! Юнги! Юн, Юнг-ха-ах! Стены комнаты нагреваются до критических температур. Воздух густеет и пропитывается мускусным запахом секса. Маленькие ладошки Чимина вцепляются в красный плед, так и норовяться порвать плотную ткань на лоскуты. Его член, с приятным розовым отливом, покрасневшей головкой откровенно и без стыда льёт на простыни густые капли спермы, краткое ожидание перед долгожданным оргазмом ощущается особенно тяжело, тягуче и больно — внизу живота всё ноет, тело берёт тремор, ляжки потеют и трясутся под волнами толчков и скорого экстаза. Никто не пытается сдерживать себя, каждый превышает собственную точку кипения и выжимают из своих тел максимум — быстро, резво, влажно. Темп Юнги сбивается, он беспорядочно и едва ли соразмерно толкается в податливую задницу, пока Чимин предпринимает тысячные попытки произнести полностью его имя. Надобность в этом отпадает, когда головка члена бьёт по простате — начало и конец, линия старта именуется финишной прямой. — О! О, а-а, ах! Юн-ха-ах! Д-да, да, да! — Б-блять. — Да-а, да, да, да. Быстрых резких движений ладони по члену становится достаточно, чтобы кончить — обильно, громко. Белёсая сперма пачкает постельное бельё и остаётся на дрожащих пальцах крупными каплями. Омега чувствует, как сфинктер вокруг набухшего члена сжимается и расслабляется. По ляжкам проходят импульсы от пульсации полового органа, никакая резинка не способна перебить эти самые ощущения. Дикое желание стянуть её и позволить семени заполнить тугие стенки заставляет лицо краснеть ещё сильнее. Чимин вынужден прикрыть широко раскрытый рот ладонью, чтобы реализованные в мыслях желания не озвучились вслух. — Люблю тебя, — горячий шёпот альфы раздаётся прямо над ухом, омега не до конца осознаёт ситуацию и упускает момент, когда его лицо оказывается настолько близко. Он смаргивает застывшие на ресницах слёзы, убирает руку от губ и пытается найти своим затуманенным пьяным взглядом что-то в глазах напротив. И он видит — такой же превышенный градус, такой же туман, в дымке которого продолжает виднеться горящее маленькое пламя. Оно горит, оно разгорается, устраивает пожар и освещает путь, но никогда не тухнет — просто не посмеет. Всегда, когда он смотрит в его глаза, он видит этот огонь, живой и яркий. — Я так люблю тебя, Чимин. И это взаимно. Глаза Чимина горят так же ярко, как и сердце альфы, с которым он говорит эти чувственные важные слова. — Я тоже, — выдыхает он тихо, устало. — Тоже люблю. Всегда. Слова выбиваются на груди пожизненным клеймом. Все оставшиеся часы вечера они посвящают более полезному, но менее приятному делу — домашнее задание. Чимин сидит с раскрытым и уже готовым к работе ноутбуком на кровати, пока Юнги принимает душ. Омега, яростный любитель водных процедур с сопутствующими романтичными процедурами в виде соли и прочей вкусно пахнущей ерундой, помылся первым и сейчас вынужден аккуратно смахивать капли, падающие с мокрых волос, с клавиш клавиатуры. Свою часть заданий уже сделал, — в начале года то не является чем-то сложным, — и теперь приступает к выполнению домашней работы альфы. Инициатива самого омеги — ему просто не хочется, чтобы альфу раньше времени выгнали из школы с подобным позором. Не то, что бы Юнги глупый или необразованный — наоборот, умён не по годам, даже слишком, эрудирован и знаток во многих сферах жизни. Отсутствие желания идти на поводу у школы является что-то похожее на протест и простая нехватка времени, которое он отводит подработкам. Возможно, будь отец Юнги более ответственным и не уйдя в собственный мир с зависимостью в сердце, ему бы не пришлось после школьных занятий нагружать себя дополнительной работой. Таков способ выживания, Чимин понимает. Именно исходя из этого понимания он помогает ему — безвозмездно, и даже слов благодарности не надо. В конце концов, учебная программа государственной школы была немного легче. И было бы славно, думай он только об этом. На его несчастье, в жизни присутствует ещё один человек, занимающий место в сознании столько же, сколько и Юнги, — а это говорит о многом. Говорит — громко и ясно, без последующих ответов. «Тэхён… Что ты, мать твою, задумал?». Других вариантов попросту нет. Всё же не сдержав данное себе обещание, поздним вечером он включает сотовый телефон и возвращает его в работу. Видит два пропущенных звонка от брата, сделанных в один промежуток времени, двадцать минут назад. Социальные сети пустуют на новые сообщения, — за исключением незнакомых личностей, пишущих в надеждах получить взаимную симпатию, — Тэхён не любит переписываться и всегда предпочитает живые звонки пустому разговору где-нибудь в Инстаграмме. Чимин предполагает, что альфа, возможно, хотел выяснить его местоположение, ведь у омеги никогда не было привычки пропадать без сделанного предупреждения, но после второй попытки догадался сам и решил бросить это галимое дело. Не это беспокоит его, отнюдь. Совсем, совсем не это. — Я же говорил, что ты и дня не продержишься. Юнги тихо заходит в комнату, параллельно с этим продолжая вытирать с оголённого торса капли воды чёрным полотенцем. Внутри стен негромко играет музыка из ноутбука, старая школа N.W.A посылает копов к чёрту и бессовестно тратит патроны АК-47. Зелёный цвет стен едва виден под множеством плакатов, цветных и чёрно-белых, все как один — Тупак, Бигги, грёбаный поэт Нас, выделяющийся среди чёрных братьев по несчастью Эминем, знакомые и не очень изображения баскетболистов. Юнги сторонник окружать себя вещами, близкими его натуре. Его бледное худое тело идеально вторит стенам, звукам и антуражу комнаты. — А? — Телефон, — спокойно хмыкает Мин, бросает небрежно полотенце на спинку стула и с грохотом ложится рядом с омегой. — Мне надо было убедиться. — В том, что этот не в очередном угаре и может переживать, где ты находишься? — альфа даже не пытается скрыть в голосе читаемое недовольство. — Ну, и? — Звонил, — Чимин со вздохом игнорирует попытки Юнги хоть как-то его задеть данной темой — не получится, как ни пытайся. А он пытался, и пытался много, все эти два года. — Два раза. Не в этом дело, - хочется поделиться, чтобы немного отвести душу, и кто другой, как не Юнги, может выслушать его проблемы? Он временно убирает с колен ноутбук на поверхность стола и принимает сидячее положение у открытого нараспашку окна. Достаёт ментоловую сигарету из услужливо поданной пачки и поджигает конец слабым огнём зажигалки. Мятный дым наполняет лёгкие, немного отводит душу. — У Тэхёна что-то происходит. С Чонгуком. — Смелое заявление. — Точно тебе говорю, — его глаза преисполнены уверенностью. — Ты бы видел его глаза, когда он заметил, ну… Эту дрянь в ванной. Юнги, я со многими спорил, в период переезда услышал в свою сторону достаточно. Но никто не смотрел на меня так, как он. Я никогда не думал, что столько ненависти и злости могут помещаться в одном взгляде, — омега вздыхает, делает затяжку. Ненадолго — становится легче. — И эти эмоции ведь были не в мою сторону, понимаешь? Это Тэхён, он всё испортил. Чонгук после разговора вообще пошёл в отказ, сказал, что и порога моего дома не переступит. — Обыкновенная реакция здорового человека. — Ты говорил похожими словами, — Пак горько усмехается. — Но не проходит и дня, как я узнаю, что они рассекали дороги на байке и гоняли баскетбольный мяч. Тэхён привёз его ко мне, понимаешь? Мотоцикл — не машина, насильно человека не усадишь. — Говорил с ним об этом? — Пытался. Избегает прямого ответа. Не с проста же, ну? Какие мне выводы делать? — Ты третий лишний в этой ситуации, — спокойно отвечает Юнги. — Лезешь не в своё дело. Но расклад неприятный, Чонгук хороший парень. Да, и именно это — главная проблема. Чонгук, в самом деле, хороший парень, и Чимина преследует опасение, что эта простая, но важная характеристика его черты может быть перечёркнута связью с альфой. Он любит старшего брата, искренне и честно, и потому не собирается закрывать на очевидные недостатки касаемо его личности. Как никто другой, Чимин знает, каким Тэхён может быть заботливым и харизматичным, романтичным и даже ласковым, противоположно этому — бездушным и диким, без положительных оттенков. Последнее — не черты его характера, таким его сделала болезнь. Биография альфы запятняна белым ядом и отношениями к юродивой Джессикой, которая и привнесла в его жизнь пристрастие к данной мерзости. Никотиновые пары оседают на лёгких чёрным пеплом. За последний год он уже успел забыть это тупое чувство беспокойства за чужую жизнь. — Я переживаю, — говорит он тише. — За Чонгука. — Ты можешь ошибаться. Та ситуация всё ещё не отвечает на твои вопросы. Чонгук, по впечатлению, парень не глупый, он не поведётся на подобное. — Думаешь, я Тэхёна не знаю? — усмехается. — Грёбаный обольститель. Очаровывает каждого, ему даже говорить ничего не надо. А Чонгук… — мысли омеги сокрушаются в неприятных вариантах. — Дерьмо. — Так сильно волнуешься за него? Честно — да, и его душа всё ещё бьётся в сомнениях и множествах вопросов, в какой момент едва знакомый ему человек начал занимать в его сердце столько места. Они недостаточно знакомы, чтобы распаляться в столь личных чувствах, а их коротких разговоров едва ли достаточно для составления целостного портрета личности. Чон Чонгук — омега семнадцати лет, нелюдимый и предпочитающий громким разговорам молчание, вечно чем-то недовольный и острый на язык, очаровательный своим капризным поведением и знающий себе цену. Простой, не несущий за собой сложные вычисления, в его сердце таится наивная и добрая натура — не нужно быть профессионалом, чтобы видеть это, чувствовать. Чимин не считает себя точным знатоком в людях, пусть ему и пришлось пройти через многих как в родной Корее, так и здесь, в Америке, но вся внутренняя архитектура Чонгука лежит как на ладони — чётко, ясно и примитивно. Он ценит эту честность, как ничто другое. Их рано называть друзьями, но отчего-то парень уверен — их связь станет крепка, подобна золотым нитям. — Конечно, — произносит он скромно. — Я не хочу лезть в его жизнь, просто волнуюсь. — Думаю, он знает, что делать, — альфа говорит односложно, но в его словах таится больше философии, чем в его наслоенных друг на друга мыслях. — Поможешь ему, если возникнут проблемы. Огородишь, когда надо будет. Словами, действиями, чем сможешь. Не лезь попусту, волноваться рано. Чимин с улыбкой принимает совет к сведению. Спокойствие Юнги ложится приятной эмоцией на трещину где-то внутри, в грудине, и ему самому становится немного спокойно. Он выкидывает истлевший окурок сигареты в окно, берёт ноутбук со стола и ложится рядом с альфой. Пузыри колы забавно взрываются на стенках прозрачных стаканов, тяжёлый виски оседает на дне янтарным туманом. Стены впитывают собой сладкий табак и естественные фруктовые запахи пары. Юнги под его боком в меланхоличном настроении, — естественном после сексуальной активностью, — лениво жуёт клубнику и молча смотрит на то, как омега что-то печатает в программе. Глухой звук ударов по клавишам успокаивает и клонит в сон. Одинокая луна тоскливо напоминает о том, что день пора заканчивать. Чимин отводит себе немного времени, чтобы окончательно разобраться с заданием, после чего убирает от себя технику и устраивается на кровати поудобнее. Взгляд острых глаз устремляется в открытое окно, на синее матовое небо, проблёскивающее между тучными облаками красные полосы ушедшего заката. «Звёзд совсем нет». Грустная улыбка трогает губы. «Но ты всё равно их видишь, да?». Тяжёлые размышления всё равно не отпускают душу. «Тэхён и Чонгук…». — Получится? Даже Юнги, в силу своей образованности и точного ума, не сможет ответить на этот вопрос. Чимин сам не знает, что следует за этими размышлениями, как он вообще пришёл к подобному варианту и почему продолжает развивать его дальше. — Любовь меняет людей. Потому что имеет свойство забирать всё самое светлое и возвращать это взамен. Тёплый шёпот растворяется в ритмах песни и остаётся на губах горьким отпечатком.