Сердце Воина. Часть II. Испытания и ошибки

      Свет в саду тускнеет, когда я выхожу из транса и вижу, что мой мастер наблюдает за мной своими мудрыми глазами. Ночь была долгой, и мои медитации совсем не успокоили, но я, по крайней мере, пришел к полезному выводу о своих собственных действиях и чувствах. От усталости мои суставы наливаются свинцом, глаза словно в песке, и у меня много дел; это будет долгий неприятный день.       — Спасибо, что остались, мой Мастер, — говорю я.       — Хм, — сердито фыркает Йода, но с поднятыми ушами, неуклонно поднимается на свои когтистые ноги. Это снова сближает нас, я вижу по блеску в его глазах. — Чтобы сидеть с падаванами всю ночь, слишком стар я. Чтобы быть падаваном, слишком стар ты.       Я низко кланяюсь, снова лбом к земле, наполовину ожидая еще одного удара этой проклятой палкой по моей спине.       — Да, мой Мастер.       — Решение есть, да?       — Да, мой Мастер, — отвечаю я, снова садясь прямо, благодарный за отсутствие удара. Их было достаточно, пока я был падаваном. И чему же я научился?       Несмотря на все мои жалобы, его присутствие здесь вчера вечером было большим подарком. Никто другой, даже Мейс или Оби-Ван, не знают меня так: что я чувствую и думаю, к каким выводам я приду. Я не знаю, говорит ли ему об этом его способность видеть будущее, или его многолетний опыт общения с падаванами многих видов, или связь, которую мы установили, когда я был молод, какой бы сильной она ни была, дала мне особое место в его маленьком зеленом сердце.       — Хорошо. Совет следил за Ксанатосом, давно. Много вреда приносит он, да. Время пришло остановить его.       — Да, мой Мастер, — согласен я. В этом только моя вина, и я безоговорочно возьму ее на себя.       — Корабль выделим. Ученика берешь ты?       — Нет, мой Мастер. Я пойду один.       Уши Йоды неодобрительно опускаются, а рот кривится:        — Одному не следует идти тебе, Квай-Гон.       — Я не буду вовлекать в это Оби-Вана, — твердо говорю ему я. — Это не обсуждается. Я этого не допущу. Ситуация создана мной.       Я все исправлю.       — Делай, как должен, — вздыхает Йода, зная меня достаточно хорошо, чтобы почувствовать бесполезность аргументов. — Но вернись к нам в целости и сохранности, — предупреждает он. — Не как в прошлый раз.       — Да, мой Мастер. — Я хочу, чтобы это повторялись так же мало, как и он.       — Ждать корабль будет, когда готов будешь ты сам.       — Спасибо, мой Мастер.       Йода ковыляет прочь, опираясь на свою палку и бормоча о своенравии своего последнего ученика. Я с трудом поднимаюсь на ноги. Мой Мастер не единственный, кто слишком стар, чтобы проводить всю ночь на коленях в саду. Мои обычные утренние упражнения разминали меня, восстанавливали утомленное кровообращение, но прежде нужно поговорить с Оби-Ваном и дать ему еще один урок. Прежде чем я уйду. Этот урок он не оценит, пока не станет намного старше и не возьмет собственного падавана.       Естественно, что он все еще спит, когда я возвращаюсь в наши покои. И, что совсем не необычно, он растянулся на кровати и наполовину сбросил покрывало, оставив спину обнаженной для ранних солнечных лучей. Синяки портят светло-золотистую кожу.       Я осторожно сажусь на край кровати и наклоняюсь над ним, нежно касаясь почерневших отметин пальцами и Силой, наблюдая, как они заживают, чувствуя одновременно сожаление и стыд. Он просыпается, когда я целую каждую точку, нежно вздыхая, ленивый, сонный и прекрасный, как всегда в его утро. Как я мог сделать такое с тем, кого так сильно люблю?       Он хладнокровен и непреклонен, осторожен и не доверяет мне. И я не могу его винить, хотя меня и тошнит от этого. Я заслуживаю этого. Вернувшись сюда, я не был уверен, что возьму его на вершину башни, но, видя его недоверие, я знаю, что должен что-то сделать, чтобы исправить эту брешь. Этого будет недостаточно, но, возможно, это положит начало.       

***

             — Довольно, Оби-Ван! Ты мой падаван в первую очередь. Мой любовник — в последнюю. В последнюю. Ты это понимаешь? — Ненавижу звук собственного голоса, какой он резкий. Но правда часто бывает резкой. Особенно такая правда.       Пухлые губы Оби-Вана сжимаются, превращаясь в тонкую линию.       — Теперь да. Иди, Квай-Гон. Делай то, что должен, — сказал он с горечью, отпуская старика, как будто сам был хозяином положения. — Возможно, ты вернешься с большим здравым смыслом, чем сейчас. — Он зашагал прочь через сад.       Я смотрю, как он уходит от меня, у меня в животе скручивается тошнота. Будь то падение, которое я только что выдержал, или смысл его слов, я не уверен, но вид его спины и плеч, напряженных от гнева и боли, пугает меня. Я никогда не хотел причинить ему боль, ни разу за то время, что я его знал. Тем не менее, я снова и снова раню его с самого начала наших отношений. И я еще раз причиню ему боль, прежде чем он станет рыцарем, потому что такова природа нашей связи, связи каждого мастера и падавана и процесса обучения, который проходит каждый ученик. Жизнь джедая — тяжелая жизнь, еще более тяжела жизнь ученика джедая. И мы решили только усложнить задачу, став любовниками. И ему лишь предстоит понять это.       — Падаван. Оби-Ван, подожди, — взываю я ему вслед, но не как его любовник, а как его мастер.       Он останавливается, но не поворачивается: привычка к послушанию глубоко укоренилась в нем, но борется с чем-то более сильным. Я иду за ним, останавливаюсь позади него, кладу руку ему на плечо. Он хочет проигнорировать, но обдумав, напрягается от прикосновения. Значит гнев.       — Оби-Ван. Я не хочу, чтобы мы вот так расстались. — Я — точно нет. Он все еще будет злиться, прежде чем я закончу то, что должен. Мне кажется, что в саду холодно, хотя день будет теплый, и я все еще дрожу от адреналина собственного страха. Пусть думает, что это из-за страха потерять его, если это утешит.       — И что же ты предлагаешь? — Голос Оби-Вана соответствует температуре. Я почти ожидаю увидеть, как он выдохнет облачко кристаллов льда. — Может, вернемся в наши покои и устроим примирительный трах? Или мы сделаем это здесь?       Сурово. Суровая правда. И он снова прав. Я накручиваю на пальцы косу Оби-Вана. Трудно услышать подобные слова от кого-то, кого я люблю так сильно, какими бы правдивыми или мудрыми они ни были. Но есть еще один фактор, который он не продумал.       — Ты хочешь, чтобы то, как я прикасался к тебе прошлой ночью, осталось твоим последним воспоминанием обо мне?       — Просто уходите, Мастер. Пожалуйста.       В этих словах столько страдания, пусть он пытается спрятать его за свои щиты. В этом он в значительной степени преуспевает, но я знаю своего падавана, своего любовника, и я разбираюсь в нюансах речи и языка тела лучше, чем большинство квалифицированных дипломатов. Я отступаю и отпускаю его косу.       — Хорошо, падаван. — Я поворачиваюсь на пятках и оставляю его стоять рядом с бассейном. Интересно, где он будет, когда я вернусь? Если я вернусь.       Когда я понимаю, что я вне поля его зрения, я останавливаюсь на мгновение, проверяя нашу связь. Оби-Ван плотно закрыт от меня, что неудивительно. Мне не удалось исправить ситуацию и, по сути, я все только усугубил. Возможно, Оби-Ван прав, и все, что я делал за последние семь лет, тренируя его, было, по крайней мере, частично реакцией на то, что было между мной и Ксанатосом, хотя они оба уже изменились. Но между ними слишком много общего, и это, возможно, было одной из причин, по которым я выбрал именно этот курс. Это и страх.       Как и Ксанатос, Оби-Ван происходит из старой и могущественной семьи, с которой он не жил много лет и бросил ее ради жизни джедая в аскезе и служении. Как и Ксанатос, у него дерзкий и острый ум, который иногда сбивает его с пути. Подобно Ксанатосу, в нем есть семена великого гнева и меньше терпения, чем подобает джедаю.       Ничто из этого не делает его Ксанатосом.       Оби-Ван на самом деле совершенно очевидно сам себе человек. В его семье, принадлежащей к правящему классу Данноры, нашего общего родного мира, всегда были джедаи. Поэтому когда они отдали мальчика Храму на обучение, это сопровождалось большой гордостью, а также с печалью разлуки, а не негодованием, которое испытывал Крион, отец Ксанатоса и регент его мира. Имя Оби-Ван, которое он носит сейчас — не его имя при рождении, а имя, под которым его знают все в Храме, — принадлежало первому джедаю в Доме Кеноби, и это имя носит первый джедай-мужчина в каждом последующем поколении. В годы детства Оби-Вана его семья поддерживала с ним контакт, и он поддерживает теплые отношения с ними, особенно со своим младшим братом Оуэном. Интеллект Оби-Вана, хотя иногда и рассеянный, действительно столь же грозен, как у Ксанатоса, но обуздан столь же сильной личной моралью, только дополненной Кодексом джедаев. И его гнев направлен не на окружающих, а на себя и свои собственные недостатки.       Как давно он видел, что я постоянно их сравнивал, знал, что я сравниваю их способности и неудачи? Должно быть, это стало до боли ясным, поскольку мы стали намного более близкими. Как он выдерживал это, не говоря ни слова до сих пор?       В этом я оказал Оби-Вану медвежью услугу. В его задачу не входит компенсировать страхи своего мастера или неудачи своего предшественника.       Ксанатос и я были товарищами больше, чем учителем и учеником. Особенно когда он приближался к своим испытаниям. Я с нетерпением ждал комфортной дружбы на всю жизнь, когда мы станем ровесниками и коллегами, и эта потеря причиняла мне больше боли, чем любая физическая рана, которую я когда-либо получал; больше, чем любая потеря, кроме потери Мейса и Тал. Но это было совсем не похоже на потерю Оби-Вана, который для меня намного больше, чем я когда-либо мог себе представить.       Это страх, с которым мне придется столкнуться и победить, если я не хочу его потерять.       Я снова протянул руку через нашу связь, проверяя ее, но Оби-Ван удалился, отключился от меня в своем гневе и боли. Я надеялся на последнее короткое прикосновение…       «Дурак!» Делай то, что должно быть сделано. Ради нас обоих. Блокируя связь, которая существовала между нами еще до того, как мы стали мастером и падаваном, я покидаю сады и направляюсь в офис Мейса.              Его дверь немедленно открывается передо мной, как я и подозревал. Несомненно, Йода был здесь первым.       — Входи, Квай-Гон, — говорит он, предлагая мне сесть и чаю. Я рад и тому и другому. — Ты не спал всю ночь, не так ли?       Я киваю и пью чай:       — В садах, по большей части с Йодой. Не знаю, как он это делает. Мои кости слишком стары, чтобы оставаться в росе всю ночь.       Мейс молча смотрит на меня, потягивая свой чай, и прислоняется к столу. Я почти слышу, как он думает, что мы оба стареем, несмотря на дары Силы.       — Да, прошли те времена, когда мы могли стоять на коленях денно и нощно. — Он криво улыбается.       Я не могу не улыбнуться в ответ, чувствуя себя немного тоскливо и грустно одновременно:       — Я думал об этом всего несколько дней назад. О той ночи, когда мы вместе медитировали на страсть и безмятежность. И любовь. Ты помнишь?       Мейс сначала выглядит удивленным, а затем настороженным.       — Это очень сложно забыть, — признает он. — В ту ночь ты научил меня, как углубится в настоящий момент. И утомил меня. Что вызвало мысли об этом, если позволишь спросить?       — Я действительно вспоминаю о тебе, Мейс. Временами с глубокой симпатией. Я тоже скучаю по тому, что было между нами. Я не чувствую твоей злобы. Я не уверен, почему могу звучать так агрессивно, за исключением того, что я не спал всю ночь, и надежду, что такой старый друг простит мне мой дурной юмор, если захочет.       Мейс морщится и пытается скрыть это под улыбкой, которая больше похожа на гримасу:       — Ты не способен на агрессию, Квай-Гон. Ты самый снисходительный человек из всех, кого я знаю.       Затем он совершенно очевидно меняет тему, прежде чем у меня появляется больше времени, чтобы удивиться странности этого замечания.       — Что беспокоит тебя? Что заставило тебя просидеть здесь всю ночь вместе с Йодой?       Это то, чем я не буду делиться с Мейсом, независимо от того, как давно и насколько хорошо мы знаем друг друга.       — У меня есть просьба об одолжении, — говорю я вместо этого, чувствуя, как его щиты поднимаются. Если бы мы не знали друг друга так хорошо, если бы между нами не осталось истлевших остатков нашего детства и любовных уз, это было бы совсем не очевидно. И все же я почти слышу, как они захлопываются.       Было время, когда он сказал бы: «Все что угодно, Кью».       Вместо этого он отвечает:       — Если это возможно, конечно.       Так много изменилось между нами с тех пор, как он занял свой пост в Совете. Полагаю, это правильно. Мы больше не те молодые рыцари, какими были. Мы разошлись во многих отношениях.       — Я не думаю, что это вызовет большие проблемы или что ты найдешь это неприемлемым. Ты знаешь, что я отправляюсь за Ксанатосом?       Мейс серьезно кивает. Как я и подозревал, Йода был у него, и к этой миссии Мейс подошел бы с большим вниманием.       — Оби-Ван со мной не пойдет. Я подозреваю, что меня не будет какое-то время, и это будет хорошей возможностью для него закончить несколько университетских курсов. Ты не мог бы приглядеть за ним вместо меня, пока меня не будет? Ему не нужна нянька, но я хочу, чтобы он знал, что я не… что есть кто-то, к кому он может обратиться за советом в случае необходимости.       — Если ты не бросаешь его, то почему решил оставить? — прямо спрашивает Мейс, поймав мою заминку. — Зачем тебе идти на такую миссию в одиночку, Квай-Гон? Тебе нужен кто-то, чтобы прикрыть твою спину, и ты знаешь, что мальчик последует за тобой в ад и хуже, если потребуется. И не то, чтобы он не знал, что такое Ксанатос.       Я не знаю, откуда исходит гнев: является ли это кульминацией животного страха, который я накопил за последние полдня; или это что-то старое между нами, наконец, выходит, — но он нарастает, как вонь в пруд, и я не могу его остановить. Мое сердце колотится, мой голос холоднее, чем был у Оби-Вана.       — Это новая политика Совета, согласно которой вы лично подвергаете сомнению мои решения относительно обучения моего падавана, мастер Винду? Или это ваша личная инициатива? Простая просьба. «Да» или «нет» будет достаточно.       Гнев течет мимо него, как вода вокруг камня. Так было всегда. Со всем, что я говорил ему в любом споре, который у нас когда-либо был. Вместо этого он говорит, как любой хороший Советник:       — Я хочу лучшего для вас обоих, лучшего для моего друга Квай-Гона и его любимого Оби-Вана. А также того, что будет лучше для одного из самых ценных мастеров ордена и его очень перспективного падавана. Что случилось, Квай-Гон?       Я знаю, что его беспокойство искреннее, но я не могу избавиться от мысли, что в этом есть и большая степень назойливого любопытства. И это меня раздражает.       — После многих лет молчания и хладнокровия я должен довериться тебе, Мейс? То, что мы когда-то были любовниками, не дает тебе бесконечных привилегий. Как и тот факт, что ты Советник. Хотелось бы, чтобы все было иначе, но мы не дружим уже многие годы. Не так, как могли бы.       — Ты мне не доверяешь. — Я слышу в его голосе сожаление и печаль, но это никак не успокаивает мой гнев. Какая-то часть меня думает, что до него слишком долго доходит.       — Нет. Не доверяю. Не во всем. А должен?       — Тем не менее, ты просишь меня присмотреть за своим падаваном — и любовником — пока тебя не будет. — Он качает головой. — Ты — комок внутренних противоречий, Квай-Гон. Интересно, понимал ли я тебя когда-нибудь?       Я провожу рукой по волосам, обнаруживая, что они спутаны и взлохмачены, соответствуя моему настроению, и вздыхаю.       — Возможно, в конце концов, никто из нас, Мейс, не понял другого. Я попрошу другого. — Я откладываю недопитый чай и поднимаюсь на ноги, но Мейс выходит вперед и берет меня за руку, крепко сжимая. Это совершенно неожиданный жест, и во мне пробегают неприятные воспоминания.       — Квай-Гон… Кью, — тихо говорит Мейс. — Давай остановимся. Это длилось слишком долго. Если мы не можем быть любовниками, давай, по крайней мере, останемся друзьями. — Он сжимает мою руку.       — Я никогда не считал тебя своим врагом, Мейс, — холодно говорю я. Это правда, но едва ли. Я не согласен с Мейсом больше, чем кто-либо другой в Совете.       — Может быть нет. Но ты сам сказал, что мы не были друзьями уже очень давно. Я никогда не хотел, чтобы мое место в Совете встало между нами.       — Я думаю, это было неизбежно, — сухо говорю я, выдергивая руку из его хватки. — У нас очень разные взгляды на его функции и цели. — Но дело не в Совете. На самом деле, нет. Мы оба это знаем.       — Вот почему тебе следовало занять это место.       — Чтобы я мог стать таким, как ты? Запутанный традициями, извращенный политикой и укрощенный общественным мнением? Был бы я тогда более приемлемым любовником, лучшим джедаем, отрезанным от правды моего сердца?       Слова убийственной правдой ложатся между нами.       «Страх ведет к гневу, гнев — к ненависти, ненависть — к страданию». Сейчас никто не поверит, что я высококвалифицированный дипломат или мастер-джедай.       — Кью, это ты меня отпустил, помнишь? — Он мягко говорит. К его чести, в нем нет и следа гнева. Мой собственный гнев все еще бурлит во мне, но теперь с оттенком замешательства и стыда. — Я никогда не хотел, чтобы ты был каким-то другим, кроме себя самого: всегда в огне, всегда целеустремленный и такой полный жизни и… мой друг. Ты этого боялся? Что ты потеряешь себя в Совете? Вот почему ты отказался от места? Почему ты порвал с нами? Этого я так и не понял.       Я снова опускаюсь в кресло, гадая, как мы оказались здесь, как мы пришли к списку всех глупых, идиотских и эгоистичных ошибок, которые я совершил в своей жизни, — здесь, в этом месте, в этот момент. Возможно, просто пора. Оби-Ван — не единственный, перед кем я должен загладить вину, пока не стало слишком поздно.       — Я отказался от места, потому что я никогда не был бюрократом, Мейс. Я никогда не ладил со своими сверстниками, тем более лучшими, чем я.       — Какое приуменьшение последних, — сухо говорит Мейс. — Нет, ты комитет из одного человека, и ты всегда им был. Я согласен. И держу пари, что это есть еще в твоих записях со времен яслей и падаванства: «Носится с острыми предметами. Не ладит с другими».       — О, но я ладил… то есть хорошо ладил с другими. Но я всегда был зачинщиком. Ты и сам помнишь.       — Да, был, — смеется он. — Это то, что мне нравилось в тебе. Ты можешь заставить кого угодно делать что угодно. Ты все еще можешь. Ты всегда был лидером.       — Именно. Лидеры ведут. Они не входят в комитеты.       Мейс кивает и примиряется:       — Да, полагаю, ты прав. Тем не менее, это позор, Кью. Ты притормозил бы Эвена, Сэси и Оппо и прочих. Что куда больше, чем могу я сам, особенно против Пло на твоей стороне и Йоды. Он единственный из тех, кого я знаю, кто способен поставить тебя на колени. Знаешь, я разочаровываю твоего мастера в достижениях консенсуса. Он думает, что я сдаюсь слишком быстро. Я не боец и не переговорщик. И ты лучше принимаешь трудные решения.       — Например, отпустить тебя… — Трудно, внезапно, заставить себя говорить.       — Это было вотумом недоверия? — спрашивает он почти неуверенно, словно боится узнать ответ.       — Сила, нет! Ты сделал то, что считал правильным, Мейс, — говорю ему я, удивленный тем, что он чувствует. Он должен понять это! — Я никогда не ожидал особого отношения от тебя или моего Мастера. Ксан был в ярости, но я никогда… Я бы…       Внезапно этот инцидент кажется таким большим, что не вытянуть, и все же слишком маленьким, чтобы построить такую огромную стену между нами. Я больше не могу позволить себе тратить на это столько энергии.       — Но это было началом, не так ли?       — Я полагаю, что было, — признаю я. Было трудно не возмущаться наказанием за действия, которые, хотя технически выходили за рамки моих очень ограниченных приказов, спасли тысячи людей от боли, страданий и возможной смерти. Даже оглядываясь назад, я не вижу другого пути, кроме того, что я выбрал, взяв события в свои руки. Вместо того, чтобы Ксан искренне одобрил, быть нейтральным наблюдателем. Единственное, что кажется более очевидным сейчас, — это то, что Ксан наслаждался временной властью, которая у нас была в подавленном нами восстании. Но трудно не возмущаться тем, что Мейс поддержал решение, которое не только отстранило меня от службы, но и запретило посещать классы. Будто бы я был каким-то вольнодумцем, который мог запятнать восприимчивые молодые умы. Несмотря на это, я втайне наслаждался годом, когда занимался садоводством и обучал своего падавана. Наказание беспокоило и утомляло Ксана гораздо больше, чем меня. Я думаю, что он был зол на то, что его обвинили за одно со мной, хотя на самом деле никто так не считал. Ни одна из его привилегий не была ограничена или упразднена. Возможно, именно это и вызвало в конце концов его гнев на орден.       — Я сожалею о своих резких словах тогда, Кью, — продолжает Мейс, — что я не извинился и не наладил отношения между нами раньше. Но я никогда не относился к тебе так плохо, как ты думаешь. Хотя, очевидно, что так и было. Когда Ксан предал тебя, я действительно хотел помочь…       Я слышу в его голосе чувство вины, и это меня удивляет. Мейсу не в чем чувствовать себя виноватым. Он видел меня в состояниях, которые Оби-Ван даже не может представить в одном предложении со своим мастером: шатающийся, пьяный и громко смеющийся; ослепленный страстью и кричащий громче, чем мой нынешний любовник в пике его наслаждения; и обезумевший от горя — ревущий, плачущий, потерянный, сломленный… И все же он как-то заботится обо мне. Возможно потому, что он так хорошо знает мои слабости — и разделял многие из них.       — Ты действительно помог, — твердо говорю ему я. Воспоминания настолько сильны, что почти переполняют меня, почти как этой ночью. — Насколько мог. Только целители могли действительно помочь мне, Мейс.       Он снова прислоняется к столу, скрестив руки на груди, и смотрит на меня:       — С телесными повреждениями и травмами. Но после всего ты уже не был прежним, даже вернувшись в поле.       — А кто бы был? Это не похоже на смерть. Тебе не понять, на что это похоже…       — Я понимаю больше, чем ты думаешь, — тихо говорит он. — Я тоже когда-то был связан с тобой.       Еще одна связь, которую я порвал, почти так же, как с Ксанатосом.       — Это хуже, чем смерть, не так ли? — он мягко соглашается. — Их больше нет, но они все еще присутствуют во плоти. Ты видишь их, знаешь, что они там, но ты больше не можешь по-настоящему прикоснуться к ним. Я хотел что-то сделать, но ты меня оттолкнул. И после Ксанатоса в тебе потух огонь, щиты поднялись, а ты пошел делать все возможное, чтобы убить себя при исполнении служебных обязанностей.       Я ничего не могу сказать по этому поводу, потому что это правда.       — Я боялся за тебя, Кью. Не тем страхом, о котором мы предупреждаем наших падаванов, но гораздо большим, чем беспокойство какого-нибудь бескорыстного Советника. Я любил тебя слишком долго и слишком сильно. Я боялся, что у тебя все получится.       Такому признанию тоже нечего сказать, кроме как сделать еще одно:       — Я сделал в своей жизни много вещей, о которых с тех пор сожалею, Мейс. Причинение тебе боли — одно из них. Этому нет оправдания. Но ты прав: по крайней мере, тогда я был не в себе. В других же случаях…       — В других случаях тоже никто не виноват, Кью. Или, по крайней мере, вина должна лежать поровну. Мы просто были слишком разными, в конце концов: ни правые, ни виноватые. Мы такие, какие мы есть.       — Спасибо, Мейс. Я думаю, что это больше, чем я заслуживаю за все ошибки, которые я совершил за последние два десятилетия.       Его лицо может быть таким же пустым и неразборчивым, как у любого джедая, но не сейчас. Сейчас он выглядит явно обеспокоенным.       — Это не похоже на тебя. Что произошло с той ночи в садах, когда ты был достаточно уверен в своем поступке, чтобы сказать мне заняться своими делами перед половиной Храма? Ты был прежним — даже лучше — с тех пор, как взял Оби-Вана. Особенно в последнее время. До нынешнего момента. Что случилось, Кью?       Вот почему он в Совете: потому что он может видеть все стороны любой ситуации и ее место в более широкой схеме вещей; потому что он может завоевать доверие даже самых подозрительных, просто слушая; потому что он именно тот, кем кажется, в отличие от многих из нас. И он знает, как и я, что простая формула не всегда применима; иногда в ней нет ненависти, просто страдание и страх, и гнев используется для отражения напасти. Мейс всегда был образцовым джедаем, не то, что я — почти мошенник. Все, что он делает, независимо от того, не согласен ли я с этим, сопровождается состраданием.       Я говорю ему. Не все, хотя я думаю, он догадывается о многом из того, о чем я не говорю. Мы были любовниками много лет, и он знает эту мою сторону лучше, чем Оби-Ван, пока он не будет посвящен в рыцари. Мейс тихо слушает, пьет чай и ободряюще подсказывает, когда я запинаюсь, пока он не улавливает суть. Я не говорю ему, что заблокировал нашу связь, потому что знаю, что он скажет. Но это мое решение; Оби-Ван — мой падаван, его обучение — моя ответственность.       Мейс качает головой.       — Он прав, и ты это знаешь.       — Да. Я слишком долго мусолил это.       — Мне не нравится, что ты идешь один.       — Я не возьму Оби-Вана.       — Могу я спросить, почему? — осторожно спрашивает он.       — Нет.       Мейс на мгновение задерживает взгляд, решая, должен ли Советник настоять или нет. И он решает:       — Ты возьмешь старого друга? Айана сейчас на Корусканте со своим вторым падаваном.       — Если я скажу «нет», ты все равно нажалуешься ей, и она последует за мной. Я знаю вас обоих.       — Хорошо. Тебе еще что-нибудь нужно, Кью?       — Просто следи за Оби-Ваном.       — Сделаю, — говорит он, как я и надеялся. — Да пребудет с тобой Сила, Квай-Гон.       Для Мейса эти слова больше, чем для других, являются молитвой и благословением. Это очень много значит.              Все решилось так быстро, пусть и не легко, да и не все. Дела по-прежнему не в порядке, каком должно бы быть, но я выхожу из офиса Мейса, чувствуя себя лучше, чем когда я вошел в него. Что же касается нашей дружбы — лучше, чем когда-либо. Но сейчас у меня есть миссия, на которой я должен сосредоточиться, и она потребует всех моих ресурсов. Я бы хотел, чтобы Оби-Ван поехал со мной.       Я собираю вещи и иду к стыковочным узлам ордена, больше не пересекаясь с ним. Несомненно, он сейчас занимается своим делом. Он не из тех, о ком стоит переживать. В нем больше резервов, чем он думает; наша разлука заставит его использовать их.       Мейс верен своему слову. Айана и ее падаван ждут меня в стыковочном отсеке. Она такая же, как я ее помню еще по рыцарству, но сейчас ее волосы, собранные в косу, той же длины, что и мои. Она не выглядит — посмотрим-ка, ей сейчас около 45; но ведь я тоже не выгляжу на свой возраст, спасибо Силе. По большей части она мускулистая, но никто бы никогда не принял ее за мужчину. Она очень красива, как и большинство кх’фарцов: крепкая костная структура, красивая темная кожа, совершенно белые волосы и фиолетовые глаза. Я считаю ее очень привлекательной сейчас, но не тогда, когда она была моим падаваном. Интересно, почему?       Возможно потому, что мы с Мейсом тогда еще были любовниками. Рядом с ней тонкая девушка лет четырнадцати с бледной кожей Оби-Вана. Ее вьющиеся медные волосы подстриженные в обычном падаванском стиле с коротким хвостиком, но выглядят как-то более дикими и, ну, более пушистыми. Ее хвост словно насторожен из-за завитка в нем. Уже чувствую подъем настроения.       — Айана, спасибо, что пришли, — говорю я ей, имея в виду каждое слово, пока мы обмениваемся объятиями. Я удивительно рад, что не собираюсь заниматься этим в одиночку. — Ты знаешь, куда мы направляемся и почему?       Она кивает, всегда молча, экономя на словах.       — Тогда давайте сядем на борт и займемся делом. Я потратил достаточно времени.       Мы располагаемся в своих каютах на борту небольшого курьера с командой бывших посвященных, попавших в пилотский корпус, и снова встречаемся в смотровой, чтобы наблюдать прыжок в гиперпространство. Жилые помещения на этом корабле, принадлежащем ордену, такие же аскетичные, как и в храме, но достаточно удобные для джедаев. Оби-Ван отточил бы собственные навыки пилотирования на подобном корабле на пару с опытным пилотом. Это то, чему я не могу его научить, не имея никакого отношения к технике. Я могу летать или водить практически все, но не более чем сносно. Оби-Ван обладает настоящим талантом к полетам и будет — уже есть — впечатляющим пилотом.       Айана заходит мне за спину и касается плеча, закидывая руку с успокаивающей фамильярностью, как и должно. Я поворачиваюсь к ней, сдерживая улыбку.       — Рад снова видеть тебя, Айана. Сколько времени прошло?       — Девять лет, мой мастер.       — Так долго. — Я потрясенно качаю головой. — Тогда это уже второй твой падаван?       — Да. Иса Кассир, мой Мастер — Квай-Гон Джинн.       Я кланяюсь:       — Падаван Кассир, рад нашему знакомству. Ты давно с мастером Итури?       — И я, мастер Джинн, — почтительно кланяется девушка, выглядя немного испуганной. — Я падаван мастера Итури уже три года.       — У вас очень хороший мастер. — Она действительно хороша. Айана быстро училась и, казалось, стала рыцарем без особой помощи с моей стороны. Мальчикам, кажется, нужно больше руководства и больше дисциплины. Даже Оби-Вану.       Большая часть ее работы сейчас связана со шпионажем. Хотя мы слишком осмотрительны, чтобы называть это так. Она преуспела в этом благодаря своей способности скрывать себя и сбивать с толку внимание других. У нее также есть отточенная способность видеть истину в словах других. Из-за чего учить ее было труднее, чем любого другого падавана, особенно для новоиспеченного мастера. Даже сейчас я подозреваю, что она соглашалась со многим из того, что я говорил, только потому что она знала, что это было в ее собственных интересах. И потому что она доверяет мне.       — Да, мне очень повезло, мастер Джинн, — соглашается Иса.       — Иса тоже хорошо учится, — добавляет Айана, нежно поглаживая девушку по волосам. Иса застенчиво улыбается, но не может скрыть удовольствия от комплимента. — У Джори теперь есть собственный падаван, хотя это кажется странным. Это всегда так неожиданно?       — Иногда, — соглашаюсь я. — Иногда весьма долгожданно.       — Мне очень жаль, Квай-Гон, — мягко говорит она. — Тебе все еще больно?       — Очевидно, — отвечаю я, слыша внезапную горечь в собственном голосе. — Несмотря на это, теперь у меня есть еще один падаван, о котором любой здравомыслящий мастер позавидует.       — Я слышала очень хорошие вещи о падаване Кеноби, — осторожно говорит она. — Расскажи мне о нем после прыжка.       Я киваю, и мы пристегиваемся перед переходом в гиперпространство. Я не с нетерпением жду этого обсуждения.              На самом деле, мне удается избегать этого разговора до тех пор, пока Айана не загоняет меня в угол в моей собственной каюте. После обеда, войдя с моего неохотного разрешения, она заносит бутылку вина и два бокала.       — Я держу это на случай, когда мы увидимся, — говорит она с улыбкой. — Я знаю, что это один из твоих любимых.       Это добрый жест, и от него у меня улучшилось настроение. Я беру у нее бокалы, ставлю их на стол и сажусь на койку. Она снимает пробку прикосновением Силы и разливает вино, усаживаясь на единственный стул. Мы едва соприкасаемся бокалами, и она с удовольствием наблюдает, как я провожу обычный ритуал, пока сама она наслаждается вином без каких-либо прелюдий. Несмотря на мои усилия, у нее так и не появилось ни признательности, ни знаний о вине, сколько я не пытался ей передать. Она знает достаточно, чтобы обойтись, но, если у нее есть выбор, она предпочитает отведать местное пиво или эли. Это моя небольшая оплошность, которую никто другой не посчитал бы таковой.       — Знаешь, Квай-Гон, — говорит она мне с ухмылкой, — я давно вынашивала тайное видение. Ты уходишь на пенсию в небольшой храмовый комплекс или на какой-нибудь участок АгроКорпуса с небольшой винодельней и производишь несколько столь желанных бочек каждый год. Я всегда думала, что из тебя получится отличный винодел. Да и ты приобрел вид второсортного божка виноградников с бородой и длинными волосами. Не хватает только пары листьев и виноградной лозы.       Еще одно замечательное качество Айаны: ее чувство юмора.       — Я могу придумать худшую судьбу сломленного старого мастера-джедая. Это так мило. Отличный год. Спасибо, падаван.       — С удовольствием, мой Мастер.       — Я хотел еще раз поблагодарить тебя за то, что ты пошла со мной, — тихо добавляю я, касаясь ее руки.       — И снова, с удовольствием, Квай-Гон. Я рада, что мастер Винду спросил меня. Я бы, наверное, все равно пошла к нему, если бы он не нашел меня, как только стало известно. Я не думаю, что это та миссия, которую нужно выполнять в одиночку. Возвращать домой отступника-джедая никогда не бывает приятно. А когда это твой бывший падаван — ну…       — Я не думаю, что смогу вернуть Ксанатоса домой.       — Ты не думаешь, что он вернется?       — Через десять лет? Зачем ему? Он добился определенного успеха, если можно назвать успехом создание состояния на страданиях и боли других. Сначала с «Дальними мирами», а затем с биофармацевтической компанией.       — Это то, чем он сейчас занимается?       — Да, при поддержке корпоративного сектора. У него большое предприятие в системе Бешкек с фабриками и лабораториями на нескольких лунах, а также комбайнами, обыскивающими систему в поисках сырья. Его компания производит очень эффективные и дорогие лекарства.       — Много, чтобы подняться за такое короткое время.       — Да. Но Ксанатос всегда был амбициозен и обладал достаточным интеллектом — и жадностью, если бы я мог заметить это раньше.       — Он стал большой потерей для ордена, — тихо говорит Айана. — Но я думаю, это бОльшая потеря для тебя.       — Возможно, — осторожно отвечаю я. Айану не обмануть моим нарочитым безразличием.       Вместо этого она игнорирует реплику.       — Но ты собирался рассказать мне о своем нынешнем падаване, Квай-Гон. Кеноби разделяет твою страсть к вину?       — К сожалению, нет, — улыбаюсь я… или пытаюсь. — Оби-Ван, похоже, не пьет совсем или только изредка, когда того требует обычай. Я думаю, что он предпочитает другие интоксиканты, хотя я никогда не видел, чтобы он был навеселе. Он очень трезвый молодой человек и был очень серьезным мальчиком.       — Иногда твое поведение должно его шокировать, — озорно смеется Айана. — Меня да, когда я впервые услышала, как ты во всеуслышанье объявил Совету, что они кучка идиотов. Или в тот раз, когда ты помог девятилетнему минеру заманить в ловушку Мастера яслей с помощью жучков в его покоях. И в ту ночь, когда я слышала, как ты поджог мастера Винду перед тем, как он был приведен к присяге в качестве Советника. И тогда…       Ей снова удается рассмешить меня, и я поднимаю руку, моля ее остановиться.       — Хватит, падаван. Ты меня стыдишь. Боюсь, это Оби-Ван иногда меня шокирует. Мы уравновешиваем друг друга. Ты всегда была готова пойти на все, что бы я ни планировал, и Ксан…       Внезапно имя застревает у меня в горле. Прозвище, которое я дал ему:       — Ксан всегда был немного выше этого. Я думаю, что иногда он втайне относился ко мне довольно презрительно.       — Он ясно дал понять это, когда предал тебя, Квай-Гон. А Кеноби? Как он воспринимает твою непокорность?       — Он ругает меня наедине, если считает, что я зашел слишком далеко. Обычно в отношении Совета. Иногда присоединяется, когда ему это кажется достаточно безобидным. И у него есть своя озорная сторона. В последнее время он слишком беспокоился о моем мнении, чтобы критиковать или бесить меня.       — Потому что вы стали любовниками? Должна заметить, мастер, это удивило даже меня.       — Не больше, чем это удивило нас, — признаю я. — Все еще остаются… непроработанные детали.       — Почему ты не взял его с собой? Я с нетерпением ждала встречи с ним, как и Иса. С тех пор, как в прошлом году он читал вводный курс дипломатии, он просто покорил сердца молодых падаванов.       — А ты бы взяла с собой нынешнего падавана с миссией казнить его предшественника?       Она вздрагивает от моего тона.       — Ты так уверен, чем все закончится?       — Ты же знаешь, Айана, читать будущее — не мой дар. Но я чувствую это сердцем, в Силе. Возможно, так было бы лучше. Было бы лучше, если бы я убил его, когда он впервые обернулся. Еще лучше, если бы я не был настолько слеп к тому, кем он становился…       — Не надо. — Она крепко сжимает мое запястье. — Не надо, Квай-Гон. Он выбрал свой собственный путь.       — Тем не менее, у него нет причин возвращаться. Ему и не к чему возвращаться, кроме наказания и порицания.       — И все же он должен быть наказан. Он несет ответственность за гибель многих людей в войне, которую он начал на Телосе, и за страдания многих других, если судить по твоим словам.       — Да, — устало соглашаюсь я. — И сейчас во мне не больше смелости выступать в роли палача, чем десять лет назад.       Я ставлю полупустой стакан на стол, вино во рту прокисло.       — И все же мое дело закончить это. Я слишком долго ждал.       — Кто может винить тебя, мастер? — тихо говорит она. — Ты любил его, как все мы любим наших падаванов, и даже если он вернется с тобой, наказание будет суровым.       Так и есть. С джедаями-отступниками обходятся сурово. В таких случаях Совету дается право разбираться с внутренними делами. И Совет делает это со всей строгостью и любовью любого религиозного ордена. Если бы я привел Ксанатоса обратно на Корускант с таким большим количеством крови на его руках, он был бы лишен своей чести, светового меча, положения и звания. Его бы судили за преступления против родного мира и Республики и снова судили бы за преступления против приказа. Виновность — без сомнения, с моими показаниями, которые, возможно, расценились как еще одно предательство с моей стороны. Но ему бы сначала была предоставлена возможность вернуться к Свету, и, если бы он был готов, передали бы Цитадели. Там бы должны были «перенастроить» этот закостеневший разум. Нет. Искалечить. Нет другого слова, чтобы обозначить, что с ним сделало бы искоренение врожденных черт. Он не был бы тем же самым человеком, и ему больше никогда не доверяли бы. Я сомневаюсь, что он когда-либо был бы чем-то большим, чем просто храмовым служителем или исследователем. Пустая трата такого прекрасного ума. И все же он выбрал именно свой путь.       Альтернативой для нераскаявшихся является верная смерть, в той или иной форме, от рук других джедаев или, в данном случае, от рук властей Телоса за предательство ордена, военные преступления и измену правительству своего родного мира.       То, что я тогда или сейчас не мог найти разумной альтернативы — это моя собственная слабость.       — Мастер, — мягко говорит Айана, касаясь моей руки. — Ты выглядишь усталым. Нам предстоит долгий путь. Почему бы тебе не отдохнуть? Вино никуда не денется.       Я понимаю, что мое внимание ускользает. Но она напоминает мне, что я пробыл без сна больше суток, и глаза уже слипаются.       — Прости, Айана. Я устал и немного отвлекся. Думаю, мне следует немного помедитировать. Вино прекрасное, и я рад снова тебя видеть. Спасибо.       Она поднимается на ноги, и я поднимаюсь вместе с ней, вступая в ее объятия.       — Спи спокойно, мой Мастер, — бормочет она мне в грудь, крепко обнимая меня.       Целую ее в лоб:       — Спасибо, падаван. Спокойной ночи.              Это не совсем ложь, поэтому Айана не чувствует подвоха. Я стараюсь медитировать после того, как она уйдет. Вместо этого я вспоминаю, хотя мне ничего не хотелось бы забыть так сильно. Это не видение спустя десять лет. Эта сцена до сих пор остается в моей памяти такой же яркой, будто все случилось вчера:              Мы боролись до изнеможения в тронном зале его отца. За трон, на который он не имеет права, на котором он всего лишь регент. Мужчина уже мертв, лицо его сына изувечено, на щеке шрам от перстня, который я срезал с пальца мертвеца. Мы вдвоем задыхаемся, шатаемся, наносим лишь случайные удары, небрежно блокируя их. После почти двенадцати лет спаррингов мы настолько хорошо знаем действия друг друга, что ничего не можем сделать, кроме как бороться до упора. Наши щиты возведены, хотя от нашей связи мало что осталось. Я отрезал его, вырвал с корнем несколько дней назад, оставив нас обоих искалеченными. Спустя годы мне интересно, как я вообще функционировал после этого.       Это случайность, что мне удалось обезоружить его. Используя Силу, я сбиваю его с толку вырванным с корнем ковром, оглушая каким-то декоративным предметом, который бросаю в него. Он роняет свою саблю, и я отбрасываю ее от него с помощью Силы. Кажется, он удивлен, увидев мою саблю у его горла. И внезапно в его глазах испуг, которого не было раньше. Затем, когда становится очевидно, что я не могу или не хочу сразить его безоружным, он смеется короткими вздохами, так же запыхавшись, как я.       — Слабак! Дурак! Ты не можешь меня убить, правда? — он насмехается.       — А я должен? — спрашиваю, дыхание хрипит в груди. — Это не должно вот так закончиться. Вернись со мной…       — К чему? — кричит мальчик. — У меня ничего не осталось — ты все уничтожил!       — Еще не поздно…       — Поздно стало в тот момент, когда ты сделал меня своим учеником, — плюет он. — Я выбрал свой собственный путь!       Горе наполняет меня тогда и сейчас, горе и ярость. Я поднимаю лезвие своей сабли и веду им вниз, когда Ксан откатывается от меня. Зеленый огонь с шипением охватывает спину мальчика, сжигая до костей, наполняя воздух зловонием сгоревшей ткани и сожженной плоти. Он кричит, грациозно вскакивает на ноги и бежит, призывая к себе свой собственный световой меч. Я позволяю ему ускользнуть.       — Тогда иди, — ругаюсь я и смотрю, как он уходит.       Я должен был вонзить саблю в горло мальчику и обезглавить его одним движением запястий. Я не проявил таких колебаний с Крионом, отцом мальчика. Вместо этого, в те несколько секунд, которые потребовались, чтобы поднять лезвие для удара вниз, я намеренно дал своему бывшему ученику возможность сбежать. Это первый и последний раз, когда я уклоняюсь от своего долга, и я не забыл его, хотя мне бы хотелось. Я не уверен, что не сделаю то же самое снова — хотя на этот раз не по сознательному выбору.       Я подавил эти мысли, но не забыл о них. И, как пояснил Оби-Ван, это незавершенное дело не оставило меня равнодушным. Уже давно пришло время завершить это, очистить себя от вины, горя и гнева. Если бы только я нашел в себе смелость сделать это. Возможно, я смогу благодаря Айане.              Той ночью я сплю без сновидений, потому что джедаям не снятся сны. И все же моя связь с Живой Силой, которой я оборачиваюсь, как еще одним одеялом, кажется холодной и каким-то образом оскверненной. Я просыпаюсь посреди ночи от желания дотянуться до Оби-Вана и почти физически сопротивляюсь, настолько велика потребность коснуться Света. Мне нужна эта борьба, чтобы понять, каким неиссякаемым источником стал этот молодой человек в моей жизни. Без него, без его Света, я чувствую себя на сухом пайке: голоден и жажду жизненно важного питательного вещества. Я уже скучаю по Оби-Вану, а мы расстались меньше чем на день. Я знаю, что будет только хуже, и ужасаюсь от мысли, как проживет без меня он. Часть меня, его возлюбленный, надеется, что ему будет так же трудно, как и мне; часть меня, его мастер, надеется, что он скучает по мне меньше, чем я скучаю по нему, ради него же.       Сон возвращается нелегко, но я знаю, что должен спать, если я хочу пережить путешествие и вернуться к нему. Я хочу этого больше, чем хотел чего-либо уже много лет. Небольшой трюк мастера-джедая, и я снова засыпаю, сонастраивая внутренние часы с корабельными.       И Айана, и ее падаван встали передо мной. Когда я открываю глаза, я чувствую себя странно угнетенным, как будто слишком долго спал. Так и есть. Уже почти полдень, что удивляет меня.       — Иса почувствовала, что ты проснулся ночью и рассказала мне, — признается Айана, ставя передо мной кружку чего-то черного и зловещего, вместе с фруктами, соком и хлебом. — Я прокралась к тебе и снова усыпила. Похоже, тебе нужен отдых.       Оби-Ван, возможно, еще не решится на что-то подобное, но мастер Итури явно не испытывает никаких проблем. Тем не менее, я благодарен и говорю ей об этом.       — Ты очень хорошо заботишься о своем дряхлом старом мастере, Айана, — добавляю я, прихлебывая черную смесь. На вкус напоминает смазку для двигателей, но, очевидно, в ней есть какой-то мощный стимулятор. Я чувствую себя лучше уже после первых глотков.       — Дряхлая у меня задница. Точно не ты, учитывая возраст твоего любовника, — фыркает она с резкостью, о которой я забыл. На мой взгляд, это самая приятная часть наличия падаванов: получать удовольствие от их компании, когда они перерастают и потребность в вашем руководстве, и свое укоренившееся почтение. Я почти боюсь слишком сильно ожидать этого от Оби-Вана. — Попробуй добавить немного рафинада, чтобы разбавить его, — предлагает она, видя мою гримасу и намеренно неверно ее истолковав.       Я следую ее совету. Это помогает. Немного, но помогает. Я все еще предпочитаю чай.       — Иса, должно быть, очень чувствительна.       — Да, с щитами или без. Я должна была предупредить тебя вчера вечером. Мы все еще работаем над ее контролем. Она училась у мастера Тийна, но у нас впереди долгий путь. Не так ли, Иса?       Девушка краснеет и наклоняет голову:       — Да, Мастер, — говорит она почти неслышным голосом, явно подавленная. — Мне очень жаль, мастер Джинн. Я не хотела любопытствовать…       Я притягиваю ее за косу и глажу вьющиеся волосы. Они ворсистые, почти как у бычка банты:       — Все в порядке, падаван. Я уверен, что нет. Это настоящий дар. Не смущайся его. Со временем ты научишься контролировать его, особенно если учишься у Мастера Тийна. А пока именно старшие должны следить за своими щитами рядом с тобой. С тех самых пор, как были предупреждены. Ты должна быть рядом, чтобы читать мысли?       — Это зависит от щитов, мастер. С неодаренными людьми я должна постоянно их держать. Я всегда рада вернуться в Храм, потому что это требует от меня слишком много усилий. Я бы, наверное, не услышала бы тебя, если бы ты… — Ее слова замирают, и она снова краснеет, глядя в сторону. Я должен заставить себя рассмеяться и успокоить ее, гадая, что она почувствовала во мне прошлой ночью. Мое одиночество по Оби-Вану?       — Неважно, падаван. Тебе не нужно открывать мне все свои секреты, если ты не открываешь мои.       — Нет, мастер. Конечно нет.       — Иса, у тебя есть домашние задания?       — Да, Мастер, — соглашается она с живостью, порожденной острым замешательством. — Пожалуйста, простите меня, мастер Джинн.       — Конечно, падаван, — бормочу я. — Я вижу, что мне придется укрепить щиты рядом с твоей ученицей, Айана, — замечаю я и начинаю свой поздний завтрак, когда Иса уходит.       — Квай-Гон, даже я могу читать тебя прямо сейчас. Твои щиты — словно кусок дырявой ткани.       — Вижу, мои уроки дипломатии пропали зря, — бормочу я, чувствуя себя таким же раздражительным, как Йода.       — Я говорю тебе для твоего же блага, мой Мастер. Кто-то же должен. И… я научилась этой резкости, слушая тебя перед Советом.       — Проблема с падаванами в том, что они сами вырастают неуважительными мастерами. Большинство из них.       — Большинство из них, — соглашается она. — Есть ли у тебя план противостояния тому, кто так и не стал, Мастер?       Айана знает меня достаточно хорошо, чтобы не смущаться, когда я говорю, что планировал позволить Силе руководить моими действиями при встрече с Ксанатосом. Оби-Вану от этого будет не по себе, но у нее есть собственная сильная связь с Живой Силой, выкованная на более раннем этапе ее обучения, чем та, к которой он приступает только сейчас.       — Пока мы ждем, я мог бы попробовать нового спарринг-партнера, — заключил я.       — Вполне. Даже двух. Нам с Исой не помешает тренировка. В ее случае хороший опыт спарринговать с кем-то твоего размера и навыков. Как и для меня. Хочешь сразу обеих?       — Если справитесь, — согласшаюсь я, зная, что тренировка принесет мне больше пользы, чем мысли. Эндорфины — отличные стимуляторы настроения. Мне нужна любая помощь, которую я могу получить здесь, на грани темного горя, которое, как мне казалось, я похоронил.