Сердце Воина. Часть II. Испытания и ошибки

      На этот раз, когда он проснулся от бакты, с ним был я. Брук на самом деле не сделал ничего, кроме поверхностных повреждений, хотя, должно быть, и сам чувствовал это. Оби-Ван пробыл в резервуаре всего несколько часов. Что окончательно сломило моего падавана, так это страх перед самим собой, а не перед смертью или болью, которую он так любил. Но, по крайней мере, теперь он будет знать для себя то, что я видел лишь мельком: его желание быть подчиненным, его наслаждение болью. То, что он рассматривает это как недостаток характера, а не просто черту личности, — это то, что мы должны будем обсудить.       То, что я не смог сделать с Ксанатосом.       Оби-Ван однажды сказал мне, что все, что я делал на его тренировках, зависело от моего опыта общения с Ксаном, и он был прав. В каком-то смысле так оно и было, потому что так и должно было быть. Мы должны учиться на своих ошибках, особенно те из нас, кто учит. Одной из многих ошибок, которые я совершил, обучая Ксанатоса, было то, что я не заставил его смотреть в свою собственную тьму — полярную противоположность тьме Оби-Вана — противостоять ей, владеть ею и учиться использовать ее или отпускать, не обращаясь к темноте. Ослепленный собственной любовью и собственными нуждами, я не позволял себе видеть тьму в том, кого любил.       В каждом из нас есть темные места, в которых скрыты наша вина, наш стыд, наша жестокость, наш гнев, наше отвращение к себе, наша боль. Это то, что самые искусные дознаватели могут обратить против нас, когда физическая боль оказывается неэффективной. В сочетании с болью нашего тела, боль, которую мы держим внутри или причиняем себе, может уничтожить нас легче, чем любой другой инструмент. Нет ничего более пугающего, чем то, что совершенно незнакомый человек видит вашу душу более ясно, чем вы сами. Ни один джедай не может позволить себе такую катастрофу.       Он просыпается медленно, как всегда. Сладкие вялые черты приобретают все еще податливую бдительность сознания, веки трепещут, а затем медленно поднимаются над стеклянно-зелеными радужками. Его глаза обычно являются индикатором его настроения, и я всегда немного… скажем так, настороже, когда они такого цвета.       — Как ты себя чувствуешь, падаван? — Тихо спрашиваю я, не прикасаясь к нему, зная, что он может не захотеть этого сейчас или когда-нибудь еще. Он отворачивается, не отвечая, ослабленные сном щиты захлопываются передо мной.       — На этот раз ты тоже смотрел? — спрашивает он тихим голосом, охрипшим от крика и горечи.       — Да, — говорю я ему. — Как наблюдал за твоими последними испытаниями. Я бы не бросил тебя по доброй воле, пока мне еще позволено быть с тобой.       Агент, который допрашивал Оби-Вана, действительно был одним из лучших, и я специально спрашивал о нем. Я никогда не собирался ломать своего падавана, так как подозревал, что он продержится намного дольше, чем большинство, и я знал, что это будет мучительно — смотреть и чувствовать. Выносливость Оби-Вана удивляла меня и раньше, как и в ту ночь, когда я вырезал иероглифы на его спине. Мне следовало бы быть более подозрительным, когда он умолял меня сделать с ним то, что я собирался сделать с собой, когда он так охотно предложил вынести испытание, которого он не заслуживал. Я уже видел это в нем раньше: его желание быть собственностью, быть отмеченным, чтобы с ним обращались с некоторой грубостью, — но только в ту ночь, когда он так явно наслаждался и болью, которую я ему причинял, и смешанным с ней удовольствием, я ясно увидел то, чего не видел он. И я знал, что ему придется столкнуться с этим, прежде чем это будет доведено до него точно по такому сценарию, который мы создали. Когда он сказал Бруку, что убил агента не для того, чтобы убежать, а просто чтобы остановить его, я понял, что урок завершился раньше, чем дошел до него. Оби-Ван действительно не распознал себя.       То, что Брук пришел ко мне с этой информацией, говорит мне о том, насколько он вырос со времени своего собственного испытания и насколько хорошо он понимает его цель. То, что он добровольно согласился выполнить задание, говорит мне, каким джедаем и мастером он будет, и как сильно он любит моего падавана, хотя Оби-Ван может этого и не осознавать. Это также показывает, насколько хорошо он знает меня, или меня через Оби-Вана, знает, что я не могу причинить такую боль, кроме как в худших условиях. Ни одного мастера нельзя просить выполнить эту задачу, ни одного любовника. Достаточно трудно просто наблюдать и ничего не делать. Мне есть за что благодарить Брука. В этом он проявил больше мужества, чем я.       — Теперь ты доволен? Ты увидел то, что хотел?       В его голосе столько боли, и я знаю, что мой падаван чувствует себя преданным. А как бы он мог не чувствовать? Оба любовника и мастер причинили ему ужасную боль, один из-за упущения, а другой — по поручению, причем он только начинает понимать, в чем дело.       — Это зависит от тебя, Оби-Ван.       Мой ответ возбуждает его любопытство, а также вызывает некоторое возмущение. Он поворачивается ко мне с зелеными глазами, сверкающими, как лезвие моего меча.       — Что, черт возьми, это значит? Разве я кричал недостаточно громко для тебя?       — Более чем достаточно, Мой Падаван. Это было слишком для меня до того, как ты начал. Я не знаю, как ты это выносишь.       Он начинает отвечать, останавливается, глотает слова и снова отворачивается. За короткое мгновение до этого он смотрит мне в глаза, и я вижу: он знает, что я чувствовал то же, что и он через нашу связь; что я не щадил себя от его боли. Как я могу меньше уважать его? Затем я вижу, как стыд затуманивает зелень, когда он отворачивается от меня. Он переворачивается, подтягивает колени и обхватывает себя руками в отчаянии. — Уходи, — шепчет он. — Оставь меня в покое.       Я глажу его по волосам, и он мне позволяет.       — Боль — это всего лишь еще одно ощущение, Оби-Ван. И когда твое тело наполнено эндорфинами, часто нет большой разницы между ней и удовольствием. Тело просто хочет своего: будь то пища, воздух, вода или секс. Ты должен осознавать эти потребности и решать, как, когда и даже если действовать в соответствии с ними, позволять ли им определять тебя или просто быть частью тебя. Вспомни медитацию на безмятежность и страсть. Это относится ко всем тем сильным эмоциям, которые движут нами. Подумай об этом, Мой Падаван. Приходи поговорить со мной, когда будешь готов.       Он ничего не говорит, не приближается ко мне, но я знаю, что он придет ко мне, когда у него будет время подумать. Раны слишком свежи сейчас, предательства слишком болезненны, но со временем они заживут. Оби-Ван — разумный молодой человек, и за те годы, что я его знаю, он научился обуздывать свои страсти. Он научится делать то же самое и в этот раз. Он найдет для этого чувства освобождение там, где сможет, потому что он понимает, что это одна из тех вещей, которую я не могу ему дать. Ещё нет.       

________________________________________

             В зале целителей, с лихорадкой, пока его легкие медленно очищались от приступа почти пневмонии, который он вызвал, работая до изнеможения, мастер Винду читал ему лекции в отсутствие Квай-Гона:       — Часто, падаван, наши тела намного умнее нас, и они скажут нам, что нам нужно, что мы должны и не должны делать, если мы захотим их слушать. Не совершай ошибку, снова игнорируя свое.       

________________________________________

             Вскоре после того, как он услышал, как Квай-Гон вышел из палаты, появилась одна из учеников целителей, положила кучу одежды на ближайший стул и сказала ему, что пора идти.       — Ты в порядке, падаван Кеноби. Твой мастер велел отпустить тебя как можно скорее.       Мгновение он тупо смотрел на нее, потом встал и машинально, не задумываясь, начал одеваться. Это было правдой, он чувствовал себя хорошо. Ожоги, какими бы они ни были, зажили без шрамов, небольшие разрывы в прямой кишке тоже. И все же он чувствовал себя ошеломленным, потерявшим равновесие. Потерянным.       Он надел чистую одежду, которую оставил ему Квай-Гон — свежее нижнее белье, брюки, нижнюю и верхнюю тунику, столу, оби, пояс, сапоги, плащ — и все еще чувствовал себя голым, связанным, как какое-то съедобное животное на рынке, как будто с него сняли кожу. Под всей этой одеждой он был не только голым, но и ободранным, страдающим. Он немного помедлил, сидя на краю кровати и снова заплетая косу, не зная, куда ему идти. Неужели он действительно собирался вернуться к Квай-Гону? Им нечего было сказать друг другу. Мысль о возвращении в свои покои заставила его похолодеть.       Но мысль о том, чтобы пойти к Бруку, вызвала у него тошноту.       И все же именно туда привели его ноги, много-много часов спустя, после того как он побродил по саду, зашел в трапезную, чтобы попробовать что-нибудь поесть, и снова убежал в сад, когда понял, что там ему придется встретиться с друзьями и знакомыми. Он пошел к бассейну и некоторое время плавал, отмочив голову и пытаясь вернуть хоть какое-то чувство нормальности, забыться, двигаться дальше — все напрасно. Потом он отправился в свое любимое место в саду, в небольшую рощицу, по которой бежала струйка воды, и заснул там, пытаясь медитировать, проснувшись окоченевшим и голодным несколько часов спустя, и уже в сумерках. Ночь застала его глубоко в территориях храма.       Он чувствовал себя так, словно заблудился в какой-то необъятной глуши, не имея ни средств, ни возможности спастись, и, что хуже всего, без надежды. Каждый маршрут, который он выбирал, был непроходимым, невозможным, тупиковым: Квай-Гон, Брук или изгнание. Наконец, он упал на колени, сидя посреди какой-то незнакомой части сада, измученный и почти парализованный. «Вставай, — сказал он себе. — Вставай или просто покончи с этим сейчас. Ты не единственный человек, который прошел через это. Ты еще не умер. Вставай, дурак».       И он, так или иначе, поднялся на ноги и пошел — из всех мест — в комнату Брука. К тому времени было уже далеко за полночь, хотя он едва ли осознавал время, пока Брук не появился в дверях, зевая, одетый только в пару старых тренировочных шорт. Увидев Оби-Вана по другую сторону двери, он резко захлопнул челюсть, почти слышно хрустнув ей.       — Бен! — выдохнул он, неловко стоя в дверях.       — Мне нужно поговорить с тобой, — тихо сказал Оби-Ван голосом, полным отчаяния.       — Гм, да. Конечно. — Брук отступил в сторону, и Оби-Ван прошел мимо него, снова чувствуя то же самое ощущение неуверенности, что и в прошлый раз, когда он пришел сюда. Ощущение места, которое не было домом, но могло быть без особых усилий. Брук настороженно наблюдал за ним, пока он оглядывался в поисках чего-то знакомого, чего-то, что он мог бы использовать для якоря, чтобы снова заземлиться. Но там ничего не было. Пожалуй, ничего, кроме самого Брука. Он повернулся к нему с обиженным и насмешливым выражением лица, не обращая внимания на опасения Брука.       — Что я сделал не так? — Спросил Оби-Ван.       Брук на мгновение отвел взгляд, затем снова посмотрел в глаза своему другу.       — Дай мне свой плащ, Бен, — сказал он, осторожно снимая его с плеч Оби-Вана и вешая. — Проходи, садись. Я принесу нам чаю. Последнее, чего он ожидал после того, что сделал, что Оби-Ван придет к нему. Бруку просто нужно несколько минут бездумной деятельности, чтобы собраться с мыслями и восстановить самообладание.       Он вернулся через несколько минут с двумя дымящимися кружками и обнаружил Оби-Вана сидящим на краешке стула, тупо уставившимся в пол. Он поставил одну кружку на столик, сжал руки Оби-Вана вокруг другой, затем опустился перед ним на колени и отпил из своей:       — Пей, пока горячо, Бен.       Он почти прикончил свою порцию, когда Оби-Ван наконец произнес:       — Мне нужно знать, Брук. Пожалуйста.       Тот отставил чашку и решительно посмотрел в глаза Оби-Вану.       — Это не какой-то тест, Бен. Это был пробный прогон в контролируемых условиях. Единственный способ потерпеть неудачу — продолжить делать то, что ты делаешь. Ты фокусируешься не на том, что нужно. Важно не то, что ты сломался или не сломался, насколько больно тебе было до, или даже что именно сломало тебя. Не так важно даже то, что ты убил агента, думая, что все реально. Это было реально. И больно. Это было призвано толкнуть тебя за твои пределы, и толкнуло бы, если бы Квай-Гон не вытащил тебя. Важно то, что ты узнал, каковы эти пределы, и что, когда ты достигнешь их, ты поймешь, как найти сломанные части и снова собрать себя вместе. Никто не будет нянчиться с твоей жалкой задницей, если это случится в поле.       — Нет. Я знаю. — Сказал Оби-Ван едва слышным голосом, его руки дрожали.       Брук некоторое время смотрел на него, затем протянул руку и накрыл ладонями руки Оби-Вана, удерживая их на чашке, которую он держал.       — Почему это было так неожиданно, Бен?       — Что «это»? — спросил он, растерянно глядя на Брука.       — Что это было приятно? Любой, кто когда-либо наблюдал как тебя ранят в спарринге, догадался бы. Ты же просто продолжаешь, заставляя себя еще сильнее. И любой, кто спал с тобой больше двух раз, будет знать это наверняка. Если бы ты продержался еще немного, это не казалось бы таким потрясающим. Ты не единственный человек в галактике, который любит погрубее.       Оби-Ван коротко и резко рассмеялся.       — Так вот как это называется? «Любит погрубее»?       — Среди прочего. Если бы я был твоим сутенером, я бы продавал тебя толпам говнюков как не-очень-покорного саба. Любителям кожи, вероятно, понравилось бы связывать тебя и седлать. И каким-нибудь госпожам с плетью…       — Заткнись! — Закричал Оби-Ван с дикими глазами, почти швырнув чашку в лицо Брука.       — Бен, это просто еще одно ощущение, как жара или холод…       — Нет, не просто! Это не что-то нейтральное. У нас есть рефлексы, встроенные в тело, чтобы избежать подобного. Это наказание, — настаивал он, вспоминая ту ночь, когда трахал Квай-Гона до крови, потому что его мастер хотел этого, думал, что заслужил. — Боль заставляет людей бояться…       — Страх ведет к гневу, гнев — к ненависти, да-да, я знаю. У нас одни мастера, помнишь? Вот только ты, тупица, не боишься боли. Квай-Гон когда-нибудь заставлял тебя смотреть голозаписи твоих спаррингов, особенно парные против другой команды?       — Да, но…       — И ты никогда не замечал, какой ты бесстрашный? Какой яростный? Ты и Квай-Гон — пара говнюков, но есть разница. Квай-Гон бесстрашен, потому что он действительно хорош и знает это. Ты бесстрашен, потому что тебе все равно. И раньше ты называл меня безрассудным, но чтобы понять это, нужно быть осторожным. Единственное почему можешь бояться неудачи — это потому что она навредит Квай-Гону, — закончил Брук, как будто он сам только что понял. — Так ведь, да? Ты боишься ее… боли… что тебе нравится боль, потому что Квай-Гон ее не любит. — Он увидел правду своих слов в лице Оби-Вана, во внезапном румянце стыда, в отвращении в его глазах, в выражении муки, которое промелькнуло на его лице. — Ты думаешь, что с тобой что-то не так, потому что это может помешать Квай-Гону, не так ли?       — Как это может быть правильно, Брук? — Прошептал Оби-Ван. — Как это может быть правильно, когда ему противно видеть какую-либо боль?       И все же… и все же… не прошло и полутора лет с тех пор, как Квай-Гон едва не выжал его досуха? Но тогда он страдал сам, чувствуя чужие раны… И разве он, Оби-Ван, не хотел, чтобы Квай-Гон сделал это, независимо от того, больно это или нет?       Теперь он не знал, что и думать. Все, что он знал о себе, и многое из того, что он знал о Квай-Гоне, внезапно показалось ему серым, а не черно-белым.       — Эй, Бен! Алло? — Брук отвлек его, щелкнув пальцами перед лицом Оби-Вана, выдернув того из задумчивости. — Если ты еще не заметил, ты не Квай-Гон. Вы даже не срослись бедрами. По крайней мере, в данный конкретный момент. Это делает тебя менее чутким? Менее эффективно выполняющим свою работу? Если и так, я этого не заметил. Просто так вышло, что это тебя заводит. Ну и что? Ты мазохист или тебе просто нравится немного боли?       — Что? — Оби-Ван тупо посмотрел на него. На мгновение Брук почувствовал себя старым и измученным, а Оби-Ван казался таким молодым.       «Можно подумать, мы выросли на совершенно разных планетах», — подумал Брук. — «Наверное, так и есть».       — Это то, что ты есть, или это просто то, что тебе нравится? Твой фокус определяет твою реальность, помнишь?       Брук с облегчением увидел, что на лице его друга наконец-то проступило понимание, но оно быстро сменилось замешательством.       — Я не знаю.       — Нет, ты знаешь, гребаный идиот, — раздраженно огрызнулся Брук. — Это единственный способ, которым ты можешь отделаться, если кто-то причинит тебе боль?       — Нет…       — Ну так?       — Тогда я думаю, что мне просто нравится немного боли, — пробормотал Оби-Ван, глядя в сторону.       Брук взял друга за подбородок, заставляя Оби-Вана сосредоточиться на нем:       — Ох, сильнее, Брук, — простонал он с акцентом Оби-Вана, и засунул свободную руку в свои шорты, двигая бедрами. — Пожалуйста, Брук! Трахни меня сильнее. О, Звезды! Давай, сделай это прямо сейчас! Я не могу ждать! — простонал Брук.       Оби-Ван почувствовал, как его лицо вспыхнуло, и попытался отвернуться, подавленный, задаваясь вопросом, действительно ли он так говорил. Но Брук крепко держал его за подбородок. Вдруг он откинул свою голову назад и закрыл глаза:       — Быстрей, быстрей, быстрей! Я хочу сзади, жестко и быстро. О Сила, пожалуйста! О Сила, Брук, трахни меня! — завопил он. Затем он просунул руку между ног Оби-Вана и сжал его затвердевший член, заставив того подпрыгнуть и вздрогнуть. — Видишь? — сказал он своим собственным голосом. — Все, что мне нужно сделать, это произнести пару непристойностей, чтобы заставить тебя захотеть. Возможно, я смогу уговорить тебя кончить прямо сейчас, даже не прикасаясь к тебе. Или угрожая причинить тебе боль. С тобой все так просто.       — Но недешево, — слабо усмехнулся Оби-Ван, покраснев.       — Нет, совсем недешево, — тихо сказал Брук, обхватив ладонью щеку. — Последние два дня ты мне очень дорого обошелся.       — У меня сложилось впечатление, что тебе это понравилось, — пробормотал Оби-Ван, отстраняясь.       Брук ничего не сказал, но резко встал и подошел к тому месту, где висел плащ Оби-Вана, снял его и яростно швырнул в него.       — Убирайся. И не возвращайся. — Оби-Ван никогда не слышал такого холодного голоса Брука. Это только еще больше разозлило его.       — А тебе разве нет? Оби-Ван огрызнулся на него, позволяя плащу упасть к его ногам. — А мне показалось, что да. На самом деле, ты был довольно опытен. Не хуже агента, которого я убил.       — Ты совсем меня не знаешь, Кеноби, — кипятился Брук. — Вообще не знаешь, если ты думаешь, что мне нравилось делать то, что я делал без твоего согласия. Я сделал это, потому что кто-то должен был, а твой мастер не мог. И нет никого другого среди нашего выпуска, кому я мог бы доверять. Это должен был быть один из нас, один из твоих сверстников, который закончил работу, или группа из нас. А я хотел защитить тебя, тупое ты дерьмо. И теперь это останется между мной и тобой.       — Ты действительно думал, что мы будем спать друг с другом после подобного? — Недоверчиво спросил Оби-Ван.       — Я не думал, что вообще когда-нибудь увижу тебя снова, идиот. Но это должно было быть сделано, потому что Совет так сказал, и это был лучший способ, который я знал. Теперь ты понимаешь? Я был готов отказаться от тебя, чтобы помочь тебе пройти через это, Кеноби. Я не жду от тебя благодарности, но мне нужно хоть немного уважения. Потому что, вопреки твоему высокомерному и дохуя-важному мнению, это было самое трудное, что я когда-либо делал. — Брук поперхнулся последними словами и отвернулся, вытирая глаза.       Оби-Вану пришло в голову, что он видел Брука плачущим только однажды, когда они впервые занимались любовью. Теперь он стоял спиной к Оби-Вану, его ребра вздымались, он пытался взять себя в руки. И вдруг их позиции стали если не полностью противоположными, то гораздо более похожими. Не то чтобы он еще мог простить Брука или даже забыть о том, что он сделал, но он понимал, сколь многим Брук пожертвовал ради него.       — Брук…       — Просто отъебись, Кеноби, — выдавил он. — Просто убирайся и дай мне с этим разобраться.       — Брук, прости меня. Я не… я не знал.       — Не могу, если ты можешь так думать обо мне, я не могу, просто не могу быть с тобой.       — А что я должен был подумать? — крикнул он, испугавшись, что сделал все еще хуже. — Я должен был думать, что ты делаешь это для моего же блага? Нет. Я думал, что ты пытаешься сломать меня, и ты чертовски хорошо это сделал. Ты сделал то, что не смог сделать агент. А теперь ты ждешь, что я просто так все отпущу? Как по волшебству?       — Нет, — прорычал Брук, наконец повернувшись к нему, глаза его все еще были полны слез. — Я уже сказал, чего хочу от тебя. Все, чего я хочу, это чтобы ты перестал тыкать меня в это носом. Я сделал то, что должен был сделать, потому что думал, что тебе будет легче, и теперь расплачиваюсь за это. Ты не единственный, кто пострадал от этого. Просто уходи.       Оби-Ван сделал шаг назад перед лицом гнева и боли Брука, затем поднял свой плащ, настороженно наблюдая, но тот снова отвернулся, вытирая глаза. Оби-Ван замер, затем бросил плащ на стул позади себя и подошел к Бруку, обняв его за талию и прислонившись к его спине. Плечи Брука напряглись, но он не сопротивлялся. Оби-Ван потерся щекой о шею Брука.       — Мне кажется неправильным, что между нами все должно быть так сложно, — тихо сказал он.       — Жизнь сложная штука, — с горечью сказал Брук. — По крайней мере, так говорят.       — Иногда мне кажется, что мы все только усложняем.       — Мне тоже, — прошептал Брук.       Оби-Ван снова обнял его, затем отпустил, взял свой плащ и ушел.       

________________________________________

             Он приходит домой рано утром, бесшумно проскальзывает в наши покои и уходит в свою комнату, где не спал уже два года. Немногим ранее я застелил там постель, зная, что он захочет уединения и времени, чтобы подумать и исцелиться. Обычно я не жду своего падавана. И сегодня я не жду, в том смысле, что я не сижу в общей комнате, но я не спал хорошо один с тех пор, как мы стали любовниками, и сегодня кровать кажется больше и холоднее, чем когда-либо.       Я скучаю по нему.       И в этом, возможно, и заключается проблема. Каждый ученик — это такой же тест для мастера, как и для ученика, а Оби-Ван, я думаю, мой последний экзамен. Я, кажется, с треском проваливаюсь. После стольких лет я должен был бы знать себя лучше, чем кажется. Я должен знать, что наблюдение за страданиями моего падавана, будь то в испытаниях боли или в полевых условиях, вызывает одинаковую боль в моем сердце. Я должен был бы уже выяснить, как с этим бороться, и все же каждая травма — это новый шок. Я знаю, что моя необычная связь с Живой Силой заставляет меня чувствовать себя так. И после стольких лет я должен был бы овладеть ей. Но я не овладел.       И я совершаю ту же ошибку, что и с Ксанатосом. Вместо того чтобы закалять, я защищаю его. Хотя его дипломатический опыт и навыки соперничают или превосходят опыт многих рыцарей и даже некоторых мастеров, его знания о темных сторонах жизни практически отсутствуют. Миссия во Внешнем Кольце до того, как мы стали любовниками, — самое близкое, что он наблюдал или в чем принимал за все время его у меня обучения. А я знаю, что он нашел тот опыт столь же шокирующим и болезненным, сколь же распространенным в жизни столь многих разумных. Оби-Ван — добрый человек. И в своей доброте ему трудно представить, как раскрываются более темные эмоции, получая свободу. Особенно в нем самом.       Я надеялся, что Брук, который так же проблемен, как и любой другой молодой человек его возраста, и все же добрый в своей сути, сможет научить Оби-Вана тому, чему не смогу я. Чему я сам научился только спустя годы опыта. То, что я готов пожертвовать их чувствами друг к другу, чтобы сделать это… боюсь, не говорит хорошо обо мне, кроме как о мастере. То, что Брук так же был готов, говорит о чем-то совершенно другом. Куда более благородном. Интересно, знает ли Андрет, какой у него хороший падаван?       Какое-то время я прислушиваюсь, не нужно ли что-нибудь моему падавану, но его дверь снова заперта. Он остается плотно защищенным от меня, наша связь затихает. Я очищаю свой разум и погружаюсь в одинокий и беспокойный сон.       

________________________________________

             За пределами залов целителей, возвращаясь в свои покои после того, как Квай-Гон оправился от ужасных ожогов, которые теперь покрывали почти половину его спины:       — Странная вещь в боли заключается в том, что, пока она есть, невозможно представить, каково было без нее. А когда она проходит, невозможно по-настоящему вспомнить, каково это было, когда она присутствовала.       

________________________________________

             Было странно и как-то неправильно снова оказаться в этой маленькой комнате. Хотя она осталась столь же обжитой, даже после того, как они с Квай-Гоном стали любовниками, она казалась незнакомой и холодной. После разговора с Бруком он чувствовал себя если и не лучше, то, по крайней мере, спокойнее и яснее, чем раньше. Гнев, который он чувствовал к своему мастеру, теперь подостыл. Квай-Гон сделал то, что должен был сделать для обучения своего падавана, и сделал все, что мог, чтобы облегчить боль этого для своего возлюбленного. Слишком часто эти две роли конфликтовали. Оби-Ван знал, что это его работа — осознавать и иметь дело с последствиями. Так же как работа его мастера — не позволять своим собственным чувствам вмешиваться.       Но иногда было сложнее, чем в другие разы; это был один из трудных. Между ним и Квай-Гоном было мало секретов, и это было связано не только с разделенной тренировочной и любовной связью, которая росла между ними в течение последних двух лет. Но все же было унизительно осознавать, что Квай-Гон видел, как он разрушается. Хотя его учитель видел его больным, грязным, измученным, разъяренным, убитым горем, раненым, обезумевшим от страсти, слепым от восторга оргазма — все это и многое другое — это было настолько далеко за пределами любого опыта, который он когда-либо имел, что невозможно было сравнивать. Он развалился на части, потерял часть самого себя, причем очень публично. И хотя он знал, что это была необходимая часть его обучения, это оставило его чувствовать себя потасканным и… использованным. Им злоупотребил тот самый человек, у которого он искал утешения.       Будет ли Квай-Гон когда-нибудь снова давать ему это утешение — другой вопрос. Оби-Ван удивился, как он сможет, зная, что он сделал со своим собственным падаваном. Слишком часто он упрекал и дразнил Квай-Гона за его мягкосердие и глубокое сочувствие к раненым и пострадавшим, наблюдая, как тот мучается из-за случайной твари или человека, над которым надругались. Как Квай-Гон мог не испытывать отвращения, зная, что его возлюбленный возбуждался и наслаждался сильнее только от того, что кто-то причинял ему боль? И что бы ни говорил по этому поводу Брук, это почему-то делало его желание постыдным.       Оби-Ван опустился на колени рядом с узкой кроватью и плотно закутался в плащ, чувствуя тошноту. Он хотел, чтобы его обнимали, трогали и утешали большие и нежные руки его мастера, и задавался вопросом, произойдет ли это когда-нибудь снова, даже если только как для падавана.       Он все еще стоял на коленях, все еще закутанный в плащ, когда Квай-Гон постучал в его дверь несколько часов спустя, чтобы разбудить его. Стоя в дверном проеме, как он делал это в течение многих лет, прежде чем они стали любовниками, он тихо позвал его ото сна, хотя Оби-Ван медитировал всю ночь.       — Надеюсь, эти часы прошли хорошо, падаван, — мягко произнес Квай-Гон, наблюдая за ним тем слегка удивленным, любящим и немного сожалеющим взглядом, который он терпел с тех пор, как стал падаваном этого человека.       — Почему, — спросил он однажды Квай-Гона, будучи намного моложе, — тебе так смешно смотреть, как я просыпаюсь?       — Не смешно, падаван, — ответил Квай-Гон. — Трогательно. Это единственный момент в сутках, когда ты остаешься самим собой без всякой настороженности.       Ответ учителя долго беспокоил его, пока он не решил перестать беспокоиться об этом. Теперь ему снова стало не по себе, и он не мог сказать почему.       — Больше, чем я думал, мастер, — ответил он, сонный, несмотря на медитацию. — Хотя и не очень спокойно.       — Завтрак будет готов в ближайшее время. Думаю, у тебя как раз есть время принять душ. Возможно, это поможет.       — Возможно. Спасибо, Мастер. Я буду через несколько минут.       Завтрак прошел в неловком молчании. Напряжение между ними все еще ощущалось. Оби-Ван поклевал еду и досидел, потягивая чай, пока Квай-Гон закончил, чтобы убрать и помыть посуду. К счастью, остаток дня был заполнен занятиями и тренировками, которые проходили вдали от их покоев. Ни один из них, по-видимому, еще не был готов говорить. Ну или Квай-Гон позволил ему решить, когда они должны это сделать. Занятия отвлекали, но не помогали решить тревожную дилемму Оби-Вана. Он знал, что должен поговорить со своим мастером, со своим возлюбленным о том, где они сейчас находятся, но не мог заставить себя, откровенно боясь, что ответ Квай-Гона докажет его правоту.       Вернувшись с последнего урока, он увидел, что один из носильщиков направляется к их двери в нескольких шагах впереди, и поймал его как раз перед тем, как ланник достиг ее.       — А, падаван Кеноби. Вы спасли меня от неловкого момента. Этот пакет прибыл для вас совсем недавно, от очень милой молодой леди, которая не назвала своего имени. Его, конечно, просканировали, и он кажется достаточно безобидным, но я подумал, что вы, возможно, не захотите, чтобы ваш хозяин знал… — Большие уши вместе с кустистыми бровями многозначительно качнулись.       — Ничего подобного, Адрик. Я не могу смутиться, если не знаю эту молодую леди, не так ли? — улыбнулся Оби-Ван. — Но спасибо вам за ваше благоразумие.       Он взял сверток, поклонился и вошел внутрь. Квай-Гона еще не было дома, но Оби-Ван понял, что не хочет, чтобы его застукали открывающим непонятно что, и пошел в свою комнату.       Внутри лежала плоская коробка, в которой лежали очень узкие черные кожаные штаны и черная рубашка без рукавов из какого-то мягкого эластичного материала с белым треугольником, балансирующим на застежке молнии на груди. Поверх одежды лежала тяжелая темно-синяя карточка, на которой не было ничего, кроме адреса, изящно напечатанного золотыми тиснеными чернилами, и нацарапанной записки на обороте: «от Брука: встретимся здесь. Надень это, если хочешь получить больше», и написал время раннего вечера.       Оби-Ван не был уверен, сердиться ему или благодарить. И примет ли он приглашение вообще. Множество противоречивых эмоций нахлынуло на него одновременно. Он задумчиво закрыл глаза, пытаясь разобраться в них. Остаточный гнев на Брука столкнулся с облегчением: они все еще разговаривают с признанием того, что Брук, похоже, все еще заботится о нем; он оскорбился, что ему осмелились выбрать гардероб, и почувствовал унижение, что тот подумал, что это вообще необходимо; легкое шевеление в животе от того, какой выбор тот сделал; страх от того, во что Брук втягивает его; и все это в смеси с подспудным чувством волнения, которое было одновременно предвкушением приключений и возбуждением.       «Интересная смесь чувств», — подумал он, не зная, за какими из них последовать. Он все еще раздумывал, когда услышал, что Квай-Гон вернулся. Перспектива провести вечер с мастером в неловком нарочитом молчании, в котором они завтракали, живо заставила его принять решение.       Квай-Гон все еще вешал свой плащ, когда Оби-Ван вышел из своей комнаты, и обернулся, услышав позади своего падавана.       — Мастер, вам понадобится мое присутствие сегодня вечером? — спросил он почтительно, но слегка торопливо.       Квай-Гон, казалось, мгновение колебался, прежде чем ответить:       — Нет, падаван. Тебя пригласили куда-то?       — Да. Я не знаю, как поздно вернусь.       — Ты уже несколько стар для комендантского часа, Оби-Ван. Ты же знаешь, что можешь приходить и уходить, когда захочешь. Я только прошу, чтобы твоя деятельность не мешала тренировкам и обязанностям. А поскольку этого никогда не происходило, я не вижу смысла ожидать, что это может произойти сегодня вечером. Наслаждайся.       — Благодарю вас, Мастер. Тогда я займусь ужином.       — Если хочешь. Спасибо, Падаван.       Ужин, как и завтрак, был молчаливым и неловким. Оби-Ван отвечал на вопросы о его дне просто, не совсем угрюмо, но определенно не в своей обычной легкой, откровенной манере. Квай-Гон предложил прибраться, пока его ученик одевается, и Оби-Ван с радостью побежал в рефрешер, а оттуда в свою комнату, где он снова столкнулся с вопросом, следует ли согласиться на просьбу Брука и надеть пару, которую он прислал.       — Ну, никто не мешает мне просто примерить, — бормотал он себе под нос.       Кожаные штаны сидели на нем так, словно были сшиты на заказ кем-то, кто предпочитал не оставлять ничего воображению. Несмотря на подкладку, они были слишком тесными для чего-либо, кроме ремня. Так что Оби-Ван, наконец, решил не надевать ничего под них, если он вообще наденет. Он очень осторожно подтянул себя и застегнул ширинку. Они были настолько тесными, что прекрасно сидели в его черных парадных ботинках. Натянув столь же тесную рубашку, он посмотрел на себя в зеркало и не смог сдержать улыбки.       Даже если Квай-Гон никогда больше не прикоснется к нему, кто-нибудь наверняка. Особенно в таком прикиде. Его подтянутый живот и выпуклые грудные мышцы весьма выделялись тесной рубашкой. Почти как если бы он был голым, на самом деле. А черная ткань, как и его парадная форма, заставляла его казаться еще более бледным, чем он был на самом деле. Крепкие руки, не слишком широкие плечи, узкая талия, тугой зад — все было на виду. «С какой стороны укладываешь?», — не тот вопрос, который ему зададут в этих штанах.       Он передумал насчет того, чтобы Брук выбирал ему одежду.       Квай-Гон поднял бровь, когда он вышел из своей комнаты, направляясь к двери, но «приятного вечера, падаван», было его единственным замечанием.       — Спасибо, Мастер, — ответил Оби-Ван со всем достоинством, на которое был способен, и тихо закрыл за собой дверь.       

________________________________________

             Я ощутил почти облегчение, когда он ушел. Если бы он еще ненадолго задержался здесь, в этой одежде, мне пришлось бы изрядно побороться со своим либидо. Он в основном не знает о своей собственной внешности и мало заботится о ней, как и положено джедаю, кроме того, чтобы быть презентабельным и достойным, когда он на службе. В джедайской мантии он красив, но не обязательно захватывающ; за исключением, возможно, своего старого учителя; но в этой обтягивающей коже и мягкой рубашке он ошеломляюще, болезненно красив — и, знает ли он об этом или нет, хищен.       Я предполагаю, что сегодня вечером его пригласил Брук. Я предполагаю, что он что-то замышляет. Особенно если судить по беспокойству, столь очевидному в поведении моего падавана. Хотя я сомневаюсь, что кто-то еще заметит это, я могу сказать по резкости его движений и напряжению в его плечах, что что-то большее, чем холодность между нами беспокоит его. Кажется, он почти нервничает, если такое вообще возможно.       И глаза у него очень зеленые.