Наши воспоминания — это картотека...

Вокруг ни зги не видно. Только люди. Они всегда все знают лучше всех. Вот только никакие вы не судьи. Не вам решать, что правильно, что грех.

      Поттер замер. Ему казалось, что в голове бесконечная пустынная местность, а по извилинам мозга несутся, подгоняемые ветром, клубки перекати-поля. Он смотрел на внезапно появившегося мужчину и пытался осмыслить его слова.       — Вообще я удивлен, что Вы здесь, мистер Поттер, — тем же негромким голосом произнес незнакомец, складывая руки на навершии трости в виде вороньей головы. — Но удивлен приятно. Как Вы находите данное мероприятие?       Гарри разозлился было, но тут же остыл. Органы внутри снова стянуло в непонятный узел, хотелось вывернуть себя наизнанку. Верно. Он не лучше.       Злость родилась из последней фразы мужчины и на ней же затухла. Сначала хотелось закричать, срывая голос,: «Какое, к Мордредовой матери, мероприятие?! Это похороны, черт тебя дери, похороны!», хотелось схватить мужчину за лацканы черного пальто и трясти, трясти, пока его не перестанут держать ноги. Хотелось затолкать его слова обратно ему в глотку, так глубоко, чтобы сразу в пищевод…       А потом он вдруг понял.       Мероприятие… Действительно.       Кому нужно так открыто и показательно хоронить Северуса Снейпа? В чем смысл всех этих сборищ на могиле покойного профессора, которого при жизни все ненавидели? Для чего?       Показательное выступление. Все верно. И он ничуть не лучше. Пришел сюда доказывать что-то и зарабатывать прощение своим заступничеством. Но профессор мертв. И ему все равно, что он делает. Что они делают. Да и при жизни ему тоже было все равно. И от осознания хочется удавиться. Как же мерзко, от самого себя мерзко, и чудится, что он — разлагающийся труп, пролежавший в каком-нибудь колодце не один день. И он смотрит на гроб, на цветы, на лицо… И все расплывается перед глазами.       Ему казалось, что он молчал несколько часов. На самом же деле не прошло и нескольких секунд. Мысли пронеслись в голове со скоростью товарного состава и оставили после себя лишь отвращение.       — Мерзко, — выдавил он. В горле неприятно першило.       Мужчина кивнул.       — Wir nennen Heuchelei oft die Regeln des Anstands… — на выдохе произнес незнакомец, и Поттер замер. Он уже слышал это выражение. Но напрочь забыл, как оно переводится и чье оно. — Давно Вы здесь? — спросил собеседник, не поворачивая головы, вырывая юношу из размышлений. Гарри вдруг задумался, как же это страшно — быть слепым. Не видеть, ориентироваться на… На что ориентируются слепые? На слух? А кроме?.. До чего боязно представить, что точно также мог бы стоять и ты, если бы тебе чуть меньше повезло в этой жизни. Стоять и даже не поворачиваться к собеседнику лицом. Потому что ты все равно его не увидишь, а слушать можно и так.       — Я… Да, давно, — парень с трудом собрал мысли во что-то более связное, но больше ничего произнести не смог.       Незнакомец вдруг повернулся к молодому человеку всем телом и протянул руку. Поттеру на мгновение показалось, что он забыл, как дышать.       — Мое имя — Форрест Левендер, — произнес маг сдержанно, но выражение его лица уже не было столь скептическим. Гриффиндорец с чувством пожал протянутую ладонь. — Рад знакомству.       — Я тоже, сэр…       — К черту этот официоз, я не настолько старше Вас, чтобы ко мне обращаться «сэр», — фыркнул мистер Левендер. — Мне всего двадцать шесть, я хочу хоть иногда чувствовать себя на свой возраст, а не на пятьдесят лет старше.       Гарри растерянно хлопал глазами. Двадцать шесть?! Это просто невозможно! Но приглядевшись получше, парень заметил. Заметил не только тонкие морщинки у век, но и то, что они есть не на всем лице этого странного человека. Что кожа рук молодая и гладкая. Но до чего странно видеть такого молодого мужчину с лицом, испещренным ранними морщинами, с проседью среди иссиня-черных волос, которая скорее вязалась бы с кем-то старше шестидесяти или хотя бы сорока пяти. Что же случилось с ним, что, не дожив до тридцати, он уже выглядит стариком?       Во время войны ходили разные слухи. Да и по ее окончанию их не убавилось. Поттер в них искренне не верил: все выглядело не только неправдоподобно, но и до ужаса отвратительно. Однако сейчас он был вынужден пересмотреть свое мнение. О, он слышал поистине мерзкие истории, от которых сразу хотелось вывернуть содержимое своего желудка, даже если тот пуст. И сейчас парень уже ощущал подступающий к горлу тошнотворный ком, а ведь это были лишь предположения и догадки, и он не успел уйти в них далеко.       Для Пожирателей все, кто не мог похвастать чистотой крови, автоматически причислялись вовсе не к магам, волшебникам, людям. Для них существовали только они сами, их Лорд и мясо. Игрушки. И никакой жалости, никакого сожаления: все, лишь бы возвысить себя и доставить себе извращенное удовольствие, а затем выбросить человека, как сломанную вещь. До тех пор, пока безумие изведенного заключением, пытками и темной магией рассудка не потребует новой дозы.       Тело прошивало разрядами тока, будто молодой человек схватился за оголенные провода. С неумолимой силой его тянуло к земле. Лечь, свернуться, замерзнуть, блевать. Умереть. Хотелось умереть.       Еще никогда он не испытывал такой отчаянной жажды смерти.       Бесспорно, со стороны такие мысли могли бы показаться странными. Внезапные, мрачные, суицидальные — так они выглядят в глазах других. Выглядели бы. Если бы он ими делился. Но Гарри молчал. Молчал, подавляя желание стиснуть свою голову в руках, сильно, зажать в тиски, чтобы виски крошились от приложенного воздействия, а череп с хрустом лопнул, как переспелый арбуз, скатившийся с прилавка торговца.       Последовавший рвотный позыв он удержать уже не смог.       Его вывернуло прям себе под ноги.       Юноша даже не сразу понял, что произошло. Вот он стоит, глядя в темно-синие, словно штормовые волны, глаза слишком рано постаревшего мужчины, и вдруг уже упирается лбом в землю, чувствуя коленями влажность травы, не успевшей высохнуть после мороси дождя, даже сквозь плотную ткань джинсы, и сплевывает в изумрудную зелень оставшуюся под языком горькую желчь. И уже не может подняться.       Растянуться бы прямо здесь, рухнуть, и не важно, куда попадет его лицо. И просто перестать существовать.       Так гадко и мерзко от самого себя ему не становилось даже после смерти Сириуса. Сколько, о Мерлин, сколько людей! Подумать только! Скольких замучили до смерти, скольких изувечили, изнасиловали, втоптали в дерьмо, пока он, живой, здоровый, носился за крестражами, даже не понимая толком, что делает. И почему, почему он, Мальчик-Который-Выжил, выжил вновь? Почему он не умер прямо там, в лесу, сраженный смертельным проклятьем Волан-де-Морта?       Эгоист. Какой же эгоист.       Мечтать о смерти, когда можешь попытаться исправить хотя бы что-то — как же сильно Поттер ненавидел и презирал себя за это.       Ему чудилось, что мир вокруг размыто-серый, а в грудь кто-то вогнал кинжал и хорошенько поковырялся острием в нанесенной ране, вырезая внутренности, делая его полым внутри. В какой-то момент что-то потянуло его вверх, после чего он оказался на скамейке и растекся по ней бесформенной массой. Перед глазами замаячило лицо нового знакомого.       — Мистер Поттер? Что с Вами? — Гарри хотел было махнуть рукой, мол, ерунда, но сил на это не оказалось. Язык едва ворочался в отчего-то сухой полости рта, и парня откровенно мутило от привкуса на губах.       — Я в порядке… — с трудом выдавил из себя резко потерявший цвет юноша. Сейчас он больше походил на трехдневный труп, чем на живого человека. — Не беспокойтесь…       Сверху раздался облегченный выдох.       Гриффиндорец не знал, как долго он так сидел. Несколько секунд. Час. Вечность. Не было никакой разницы. Он пришел в себя только заслышав гомон людских разговоров.       Вот она. Официальная часть похорон.       Ему захотелось рассмеяться. Он вспомнил. Wir nennen Heuchelei oft die Regeln des Anstands.       Действительно. Часто лицемерие у нас называют правилами приличия.