Наши воспоминания — это картотека...

Эта глава по сути своей выбивается из общего строя и является по большей части этаким подарком к Рождеству. Намерено разорваны шаблоны, будьте к этому готовы. Благодарю всех, кто читает и ждет. Ваш бессердечный, но любящий вас Автор.

      Солнце размеренно клонилось к горизонту, разливая по прояснившемуся небу розовато-сиреневые разводы. Будто подсвеченные изнутри перистые облака казались эфемерными. Как же разительно изменилась погода: утром было сыро, мрачно и дождливо, а сейчас, в закатную пору, все виделось волшебным и ярким.       Последние полчаса Гарри и его новая знакомая провели здесь одни: после речи молодого человека все остальные резко засобирались и покинули похороны, как будто только и ждали позволения побыстрее уйти, а он им это разрешение предоставил. Хотя, если подумать, то в сущности именно это и произошло.       Чего они ждали, Поттер не знал. Они не разговаривали, не шли куда-то, просто сидели на лавочке рядом со свежей могилой. Виктория смотрела на заходящее солнце и чуть улыбалась, а гриффиндорец, в свою очередь, наблюдал за ней. Он никак не ожидал, что она вдруг повернется и встретится с ним взглядом. На тонких девичьих губах проскользнула легкая усмешка. Послышалось несколько хлопков аппарации.       — Вот и они, — произнесла мисс Шафик, поднимаясь, и Гарри тут же вскочил следом. К ним приближались девять человек с одной стороны и еще пять с другой. Хлопки зазвучали вновь, почти сливаясь в один непрерывный звук. — Ну что ж, мистер Поттер, позвольте представить: выпускники факультета Слизерин, начиная с тысяча девятьсот восемьдесят второго года и заканчивая девяносто седьмым.       «Такие разные…» — вдруг понял парень и сам удивился, как не замечал этого раньше. Почему-то только сейчас пришло осознание, что Слизерин — такой же факультет, как и любой другой, и учатся на нем совершенно не обязательно Пожиратели и темные маги. В то же время, несмотря на количество присутствующих, он внезапно понял, как их мало. Мало по сравнению с тем, сколько могло бы быть гриффиндорцев или пуффендуйцев, собери в одном месте выпускников за такой огромный промежуток времени. И это вызывало какой-то трепетный ужас и одновременно восхищение. Гарри искренне сомневался, что, хорони сейчас магический мир профессора Макгонагалл, все ее выпускники придут почтить ее память. Но у него не возникало и на долю секунды подозрения, что здесь действительно стоят не все, кто учился на Слизерине в годы деканства Снейпа, из тех, кто еще жив и не проводит дни в Азкабане. Такое уважение к почившему чувствовалось в этом, что заставляло ощущать невольный стыд: они все поголовно ценили и уважали профессора, а что делал он сам? Гриффиндорец знал: никто из этих людей не бросит в него презрением, никто не посмотрит косо. И у каждого из них найдется своя история. И он с радостью и благодарностью выслушает каждую, выжигая чужие слова на коре головного мозга, чтобы никогда не забыть.       Каждый из прибывших кивнул ему и окинул полным саркастичного презрения взглядом памятник. Не сговариваясь, несколько человек достали палочки и уничтожили обелиск. От него осталась лишь мраморная крошка, засыпавшая землю. Вокруг могилы образовался небольшой круг из магов явно более ранних выпусков. Переглянувшись и перебросившись парой фраз, они начали нараспев читать катрены заклятья.       Поттер никогда не сталкивался с такой магией и не имел ни малейшего представления, чего ожидать, но быстро понял. Крошево мрамора зашевелилось, и вскоре из-под него выглянул росток. Заклинание все длилось и длилось, будто не желая заканчиваться, а растение тянулось к небу, впитывая магию, пока над холмом кладбища не раскинулась высокая серебристая ива, склонив свои ветви и чуть шелестя листвой на ветру. Круг разомкнулся.       — Привет, Викки, — прозвучало совсем близко, и молодой человек повернулся к источнику звука. — Вечера, мистер Поттер. Не желаете ли присоединиться к нам?       Перед Гарри стоял парень лет двадцати и слегка покачивал в руке бутылку огневиски. В это же время несколько слизеринцев извлекали из карманов и сумочек самые неожиданные вещи, раскладывая их прямо на земле под только что взращенным ими же деревом. Уже были расстелены пледы и поставлены ящики алкоголя. Это вызывало сильнейший диссонанс.       — Вы собрались что, пить здесь, на могиле профессора, и… это для вас праздник какой-то?! — от нахлынувших эмоций голос юноши скатился в надрывистый шепот, но подошедший прекрасно его услышал.       — Нет, мистер Поттер, это не праздник. Это поминки нашего декана, — отрезал незнакомец, но продолжил говорить, стирая возможность неловкого молчания. — Я понимаю, как это выглядит со стороны. Но у Вас нет права судить о том, чего Вы не знаете. Это — наша традиция. Если хотите, можете остаться с нами, я уверен, никто не будет против. Если не боитесь, конечно, — молодой человек косо улыбнулся гриффиндорцу, и Поттер понял: вот он, шанс узнать то, что больше никому не может быть известно. Змеиный факультет рьяно оберегал свои тайны, что уж говорить о вещах, касающихся декана этого факультета.       — Если я не помешаю, то я действительно хотел бы остаться…       — Тогда добро пожаловать на вечер поминовения. Ребят, мистер Поттер решил остаться с нами!       Если бы ему кто-нибудь сказал хотя бы всего месяц или два назад, что он будет сидеть с полусотней слизеринцев и чувствовать себя в какой-то степени даже комфортнее, чем со своими давними друзьями, будет поднимать бокал за Северуса Снейпа и пить с его выпускниками, будет с упоением слушать истории, которыми буквально сочились все пришедшие сюда, с удобством развалившись на пледах и подушках… Гарри без раздумий отправил бы этого человека в отдел психиатрии больницы Святого Мунго. Но именно это он сейчас и делал. И ему удивительно нравилось.       — А помните, помните, как профессор перепутал свои комнаты и нашу гостиную? Году в восемьдесят пятом?       — В восемьдесят четвертом, Блэквуд. С тех пор мы ни разу не видели его пьяным. Но спотыкающийся Снейп, матерящий порог такими выражениями, от которых уши у Мордреда бы свернулись — и правда картина не забываемая.       — Как сейчас помню: тридцать первое октября, Хэллоуин, мы затарили заранее ящик хорошего эльфийского, сидим себе, никого не трогаем, как вдруг вваливается наш декан, поливает отборной руганью почти все предметы интерьера, что встречаются на его пути, падает на диван и в обивку бормочет…       — «Чертов Альбус, чтоб ему во сне икалось и в заду чесалось, старый маразматик»… — хором произнесли сразу четверо, и по компании пронесся единый в своей легкости и беззлобности смех.       — Шорт, а помнишь, как он на Святочный бал пытался отвязаться от Трелони? Это ж на нашем седьмом курсе было. Выражение его лица, когда она вешалась ему на шею и уговаривала потанцевать, было просто бесценно!       — Забавнее было только тогда, когда она пыталась затащить его к себе, — отсмеявшись, вспомнила мисс Шорт. — Мне казалось, нам придется спасать профессора, иначе Сивилла его изнасилует!       — К вашему сведению, господа, профессор Снейп прекрасно умел танцевать, — вдруг совершенно серьезно произнесла сидевшая рядом с Викторией девушка, качнув огненно-рыжими локонами. — Вам, конечно, он вряд ли это демонстрировал, но как-то раз Макгонагалл буквально заставила его станцевать с ней венский вальс. Он отпирался до последнего, но под укоризненным взглядом директора после его фразы «Северус, мальчик мой, не оставляй даму в неловком положении, не разочаровывай меня» только зыркнул на него, знаете, как он умеет, и сдался.       — Да ладно, танцующий Снейп?!       — Эх, молодежь, а вы думали, он что, так до самой смерти ни одного движения танцевального не сделал?       — Это ж насколько давно было, Мел? Даже я не могу вспомнить… — спросил высокий блондин, откинувшийся на ствол ивы позади себя. — А я ведь выпустился в восемьдесят шестом, всего на год раньше тебя.       — Ты и не сможешь вспомнить, Роберт. Это было на Рождество, в восемьдесят третьем, — ответила она, отставляя фужер с вином в сторону. — В тот год я не поехала домой и провела каникулы в Хогвартсе. Дамблдор на то Рождество загорелся идеей устроить бал для тех, кто остался.       — Я помню, как долго профессор возмущался этому его желанию, — хихикнул сидящий чуть в отдалении мужчина. — Наш курс выпускался в тот год, он не мог с нами сладить, молодой был… Мерлин, сколько же крови мы у него выпили! Одна Вайолет чего стоила!       — А чего сразу я, Айзек? — возмутилась тут же упомянутая им женщина, которой Поттер в жизни не дал бы ее возраст. В синих глазах плескался вызов. — Сам-то тоже не брезговал у декана реактивы таскать из кладовки! Между прочим, на тебе он и понял, что у него воруют! Я отлично помню, кто опрокинул банку со смоковницей, а убрать за собой поленился!       — Ви!       — Нет, вы представьте: ты сидишь, пишешь эссе по трансфигурации, а тут с грохотом в гостиную факультета влетает декан, Сонорусом усиляет и без того прекрасно слышимый голос и с толком, с тактом, расстановкой уведомляет: «Еще одна кража ингредиентов, и у вас будут большие проблемы, уважаемый пятый курс!». Этот придурок, — Вайолет кивает на своего бывшего сокурсника. — Вскакивает и начинает врать, не краснея. «Профессор, да не трогали мы ваши запасы, честно-честно!». А Снейп его взглядом прожигает и выдает: «Смоковница Абиссинская, мистер Дермонт. Жду Вас сегодня в семь вечера на отработку. Будете убирать хаос, который сами же и оставили.»       Слизеринцы смеются, и Гарри смеется вместе с ними. На душе становится спокойно и легко, так, как не было никогда раньше. Вечерний полумрак заполняется историями, им нет конца, и юноша впитывает их в себя, вдыхает вместе с воздухом, и ему кажется, что все вокруг усыпано теплыми искрами памяти. Постепенно темы сменяются, и каждый из выпускников почившего директора рассказывает свою тайну. Маленькую ли, или поразительно важную, но все они оставляют свой отпечаток, освобождая и снимая груз вины, облегчая гложущую горечь потери.       — Знаете, — негромко, но так, что все замолкают, вслушиваясь, начинает говорить Роберт, задумчиво покачивая свой бокал в руке и не отрывая от него взгляда. — Почти год назад… В августе… Вы же помните, Эйден, Мел… Кэр, она… Магглорожденная. Они с Эмили отправились погостить на неделю к ее родителям, в тот вечер я должен был их забрать… Я… Трансгрессировал на порог дома, а он пылает… И все в огне… И крики, Мерлин, я до сих пор помню, как кричала Кэр… И вспышки, красные вспышки, и смех, безумный, женский, ее смех… А потом тишина, резко, лишь треск пламени и грохот балок… А дверь распахивается, меня толкают в грудь, хватают за шиворот и утягивают в молот апарации… Я глаза открываю, а он стоит, меня к себе прижимает, и моя Эмили… у него на руках… сидит, тихо так, носом шмыгает, прямо в пожирательскую мантию… и сопли по ней размазывает… Не знаю, почему так хорошо это запомнил. А он меня по плечу гладит и говорит: «Прости, прости, только ее смог»… Я долго в себя прийти не мог, все держал его и держал, вцепившись. Мне тогда казалось, что, отпусти я его, и весь мир рухнет… А он все говорил и говорил… — мужчина сглотнул и тяжело, со свистом втянул в себя воздух. — У меня тогда только три мысли всего и было: «Кэр не может не быть», «Эмили… Ей же всего четыре…» и «Спасибо-спасибо-спасибо»…       Несколько минут стояла гробовая тишина. Уважительная и… согласительная, если можно так ее назвать. А потом заговорила Вайолет. Тихо, но вкрадчиво.       — Когда Айрис собиралась ехать в школу на этот учебный год, мы все были против: я, родители, все. Но сестрица так упорно рвалась, что удержать ее дома оказалось невозможным. Еще бы, когтевранка — и на учебу плюнет, как бы не так… Через два месяца, первого ноября, она стояла у входной двери, без вещей, в драной форме, в слезах, вся израненная, — женщина закусила губу, не позволяя себе лишних эмоций. — Позже, после долгих уговоров, сквозь слезы, она рассказала, что братец и сестрица Кэрроу пытали ее несколько часов подряд, а потом оставили в лесу. Снейп нашел ее, привел в чувство, подлечил и доставил домой. Я думала, что вот закончится все, и я приду к нему… Но не судьба.       — Не судьба, — согласно кивнула Мел. — Никому из нас. А помогал он, так или иначе, всем. Все, что мы можем,: нести память о нем, ведь жизнь мертвых продолжается в памяти живых. Делиться воспоминаниями, рассказывать детям. Профессор Снейп будет жить, столько, сколько будем жить мы, а возможно и наши дети. И кто знает, быть может, они в свою очередь расскажут своим, — женщина выдохнула, поднимая взгляд вверх и смотря сквозь крону листвы на темнеющее небо. — Я никому из вас не говорила, но в ту ночь, второго мая, я рожала. А мой муж… Без оглядки помчался в Хогвартс забирать оттуда младшего брата. Их обоих убили бы, если бы не профессор. Никто из них не рассказывает, что именно произошло, но Артур, брат моего мужа, несколько часов после их возвращения сидел на кухонном полу в углу, повторяя «Снейп-Снейп-Снейп». Крис сказал только, что он помог им сбежать от Долохова… Мы немного порылись по библиотекам, в общем… Решили назвать дочь Эйлин, как его мать. Какая-никакая, а все же дань памяти. Понимаю, это наивно и глупо… Но мне становится чуть легче, когда я думаю, что рано или поздно, но мой ребенок спросит, почему ее назвали именно этим именем, и, получив ответ, будет с гордостью нести его, передавая другим, заставляя их вспомнить…       Вспоминали и делились слизеринцы много и долго. Каждый рассказ тянул обнять необъятную землю, лишь бы она перестала раскачиваться под становившимся невыносимо тяжелым телом. Столько жизней… Поттер невольно содрогнулся, подумав, сколь многое успевал сделать зельевар, а в голове с немыслимой ясностью проступили профессорские слова. «Только те, кого я не смог спасти»…       А есть ли такие, профессор?..       Конечно, есть. Всегда кто-то есть. Вопрос в количестве и балансе.       Гарри смотрел на яркое ночное небо. Поздно. Выпускники Снейпа потихоньку расходились. Он сидел, укрытый густым водопадом зелени, чуть отдающей в серебро в лунном свете. Теперь он видел, как жилки магии пронизывают выращенную слизеринцами иву. Ее волшебство согревало и дарило странную надежду. Подняв глаза, он посмотрел на бескрайнюю синь над ним. Какое же сегодня красивое небо: усыпано звездами, их такое множество, что не различить созвездий.       Юноша тихо усмехнулся.       Он все еще видел тот свет, что несколько минут назад разливался на холме, затмевая мириады звезд.       Он обещал себе: этот свет гореть будет вечно.