Невозможный

      Все утро идет дождь. Тяжелые грозовые тучи нависают над Лондоном, опавшие листья гаснут, превращаясь в грязные изодранные лохмотья, подгоняемые порывами ветра, солнце старательно прячется, а небо темнеет, сжимается под натиском облаков и незаметно приближается к земле. На платформе 9 ¾ как всегда не протолкнуться. До отправления поезда, целых двадцать минут, а голова уже гудит от криков взволнованных первокурсников, которые носятся по перрону и едва не сшибают нагромождения из клеток и чемоданов. Их хохот отдается громким эхом в черепной коробке, неприятным зудом пробегается по коже и бесит, бесит до дрожи в коленях и сжатых кулаков, до тихой ярости на кончиках пальцев, когда магия непроизвольно искрит и вспыхивает. Гарри опускает глаза в пол, стискивает зубы и считает про себя шаги, практически умоляя свое сердце биться ровнее и спокойнее.       Это помогает до того момента, как кто-то с силой врезается в него и с грохотом валится на пол. Лохматый мальчишка, растянувшийся у Гарриных ног, кажется немного испуганным и удивленным, он открывает и закрывает рот, не издавая при этом ни звука, его глаза широко распахнуты, а руки нервно теребят воротник мантии. Вокруг становится подозрительно тихо, и даже Рон, до того что-то весело бормотавший, затыкается, и неловко останавливается рядом. Все это как-то слишком сильно похоже на затишье перед бурей, поэтому Гарри наконец поднимает голову и с опаской оглядывается по сторонам.       Не стоило этого делать. Совершенно точно не стоило, потому как теперь игнорировать взгляды, полные восхищения и обожания, становится просто невозможно. Пораженная толпа тихонько топчется на одном месте, судя по всему, еще не решив, как поступить в такой ситуации. Не каждый же день удается встретить спасителя магического мира, провожая детей в школу. Гарри вздрагивает, испуганно выдыхает и пятится назад, прячась за спиной миссис Уизли. — Да это же Гарри Поттер! — громко выкрикивает кто-то, разрывая тишину. Следом слышится еще один возглас, и еще, и еще, и вскоре все слова тонут в какофонии звуков. Терпеть это становится невыносимо, с каждой минутой руки от бессильной злости начинают неконтролируемо дрожать, а идея разнести всю платформу «бомбардой» уже не кажется такой безумной.       Гарри зажмуривает глаза, закрывает уши ладонями и просто останавливается, надеясь, что все это само по себе прекратится. Сил на вежливые улыбки не осталось, от поздравлений уже тошнит, а убийство Волан Де Морта и вовсе кажется фатальной ошибкой. Кто же знал, что безносый психопат, с манией величия и желанием убивать направо и налево — не самое страшное, что может случиться в жизни.       Когда звон в голове достигает апогея, а ноги подкашиваются, Гарри чувствует легкий тычок в бок, затем кто-то крепко хватает его за плечо и настойчиво тянет назад. Пару минут они идут прямо, затем следует резкий поворот направо, и Гарри понимает, что его аккуратно прислоняют к чему-то спиной. Холод стены немного отрезвляет, позволяя наконец открыть глаза и опустить руки вдоль тела.       Около мраморных колонн, лениво облокотившись на каменный выступ, стоит Малфой, одетый в простые черные штаны и белую футболку. — Что, Поттер, надоела слава? — говорит он, отталкиваясь от стены и подходя ближе, — неужели бремя избранного оказалось для тебя слишком тяжелым? Его привычная ухмылка и скрещенные на груди руки кажутся какими-то неестественными, вымученными из последних сил. Гарри лишь удивленно хмурится и по привычке потирает шрам. — Спасибо тебе, Малфой, — говорит он, когда пауза затягивается, — мне иногда кажется, что этот дурдом никогда не закончится. — Не обольщайся, Поттер, спасать неудачников из беды — обязанность Уизела, — ухмыляется слизеринец и делает шаг назад, — твоим друзьям стоило бы лучше следить за тобой, репутацию героя необходимо беречь.       Неожиданно совсем рядом раздаются чьи-то голоса и негромкий смех, Гарри вздрагивает и тут же в испуге замирает. — Для героя ты слишком пуглив, надеюсь, дорогу обратно найдешь сам, — бросает через плечо Малфой и скрывается за углом.

***

             Когда за пять минут до отправления поезда Гарри все же возвращается на платформу, людей становится меньше. Родители с тревогой заглядывают в вагоны, умильно морщатся и дают последние наставления детям, столпившимся у окон небольшой толпой. Гарри опасливо оглядывается по сторонам, и бочком, практически прижимаясь к стене, пробирается ко входу в 7-й вагон, легко запрыгивает на подножку и, чуть помедлив, тянет на себя тяжелую металлическую дверь.       Внутри шумно и очень душно, тут и там мелькают чьи-то макушки, острые локти и полосатые форменные галстуки, Гарри уворачивается от мельтешащих первогодок и медленно двигается вперед, с надеждой заглядывая в каждое купе. В одном из них он натыкается на Томаса и Финнигана, сгорбленных над шахматной доской, здоровается, дружелюбно улыбается и тут же спешит дальше, пропуская мимо ушей ответные приветствия.       Ритмичный стук колес поезда успокаивает, и Гарри на минуту забывает обо всем, теряется в этом звуке и так и останавливается посреди прохода, ухватившись рукой за облезлую оконную раму.       Хогвартс экспресс — константа, безопасное место, неподвластное течению времени. Война, оставившая после себя груду дымящихся камней и изуродованных тел, обошла стороной вереницу одинаковых пыльных вагонов, сжалилась над потрепанной обивкой и дребезжащими решетчатыми полками для багажа, унеслась куда-то вдаль крушить остроконечные шпили старого замка. И поезд стал кораблем, летучим Голландцем, бороздящим зеленые склоны холмов в поисках дома и раз за разом натыкающимся на безлюдное пепелище.       Когда Гарри наконец находит Рона и Гермиону, многоэтажки Лондона уже скрываются за горизонтом, бесследно пропадают в густом тумане, и на смену им приходит тянущееся на десятки километров вперед зеленое полотно холмов, усеянное одиночно стоящими деревьями. -Дружище, мы тебя уже потеряли. Ты где застрял? — спрашивает Рон, едва Гарри заходит в купе, прикрывая за собой дверь.       Гермиона недовольно хмурится, поднимая голову от книги, поджимает губы, и так не сказав ни слова, возвращается к чтению. На ней потертые маггловские джинсы и толстовка на молнии, застегнутая до самого горла. Школьная форма аккуратной стопкой лежит рядом. -Не мог вас найти, — пожимает плечами Гарри и садится на свободное место -И на вокзале куда-то запропастился, — продолжает бубнить Рон, шурша очередной ириской, — тебя, между прочим, Джинни искала. А еще заходила Полумна, просила остерегаться фиолетовых вспышек*, красных колпаков** и чаще смотреть на запад. Ерунда какая-то. -Никакая это не ерунда, Рональд. Фиолетовый — цвет бедствия и печали, — нарочито медленно говорит Гермиона, захлопывая книгу и откладывая ее в сторону, — первое упоминание о нем датируется 1600 годом до нашей эры. В средние века этот цвет, как и черный, считался мистическим, глубоким и духовным, изменяющимся и таинственным, особое предпочтение ему отдавали колдуны и алхимики, что впоследствии и определило его символизм. — Ага, а на запад нужно смотреть, чтобы не пропустить наступление ночи, — усмехается Рон, закидывая в рот очередную конфету — Жевать нужно с закрытым ртом, чтобы не выглядеть невежей и хотя бы иногда открывать книги, чтобы не забыть, как выглядят буквы, — звучит в ответ, и Гарри, до этого лениво наблюдавший за облаками, поворачивает голову в сторону друзей, поднимая брови в немом вопросе.       В наступившей тишине отчетливо слышен громкий смех в соседнем купе, свист ветра и скрип колес тележки со сладостями, кочующей из вагона в вагон строго по расписанию. Гарри смотрит на Гермиону, на ее сжатые до побеления костяшек руки, нахмуренные брови и затравленный, полный боли и ненависти взгляд, крошащий на куски Рона, так и замершего с нелепо распахнутым ртом. — Тележка со сладостями, — нараспев произносит ведьма, появляясь в дверном проеме, — купить что-нибудь не желаете? — Нет, спасибо, — отвечает Гарри, рассматривая ровные ряды Берти Боттс и испытывая острое чувство дежавю, как сказала бы тетя Петуния. Пять лет назад ожившая шоколадная лягушка казалась восьмым чудом света, каждое впечатление отдавалось в голове снопом ярких искр, а любую проблему можно было решить, разделив на двоих лакричную палочку.       Удивительная вещь время, оно спешит вперед, не дожидаясь опоздавших, спутывает карты, но в конечном счете, всегда расставляет все по своим местам, — проносятся в голове слова Дамблдора.       Что Вы оставили нам, профессор, с горечью думает Гарри, горстку засохших лимонных долек и сборник умных мыслей на все случаи жизни? Что нам делать с той болью, что принесла война, как смотреть в глаза тем, у кого не осталось ничего, кроме звенящей пустоты и тупой ноющей боли. Вы говорили, что в Хогвартсе каждый, кто просит помощи, всегда ее получает, но не сказали, что делать, если Хогвартса больше нет.       От воспоминаний дышать становится труднее, сердце сжимается до размеров горошины и бьется через раз, Гарри отворачивается к окну, пристально вглядываясь в солнечные блики на поверхности озера.       Гермиона вновь открывает книгу. Рон копошится рядом, устраиваясь поудобнее. Остаток поездки проходит в тишине.

***

      Высокая и тучная фигура Хагрида на железнодорожной станции видна издалека, первокурсники стекаются к нему со всех концов перрона, как мотыльки на пламя свечи, и смешно задирают вверх головы, стараясь разглядеть хоть что-то за объемной бородой и развевающимися на ветру волосами.       Гарри поднимает руку и коротко машет, здороваясь. Великан в ответ лишь грустно улыбается, вытирает слезы с глаз, тыльной стороной ладони и неторопливым шагом направляется в сторону лодок, уводя за собой весело переговаривающуюся толпу первокурсников.       Поезд издает последний протяжный гудок, с легким свистом отчаливает от станции и, набирая скорость, скрывается за поворотом.       Старшекурсники небольшими кучками бредут к выходу, туда, где фестралы, запряженные в кареты, нетерпеливо топчутся на месте, задевая костлявыми крыльями стволы деревьев и низкие ветки. Гарри оглядывается по сторонам в поисках друзей, но видит лишь бесконечное множество одинаковых угольно-черных мантий в желтом свете фонарей. Постепенно все расходятся, разбегаются кто куда, и к тому моменту, как Рон и Гермиона наконец оказываются рядом, вокзал пустеет, затихает и гаснет. — Первокурсников в этом году меньше, чем обычно. Теперь, когда Дамблдора нет, многие семьи бояться отправлять сюда детей, — говорит Гермиона, подходя ближе, — какая глупость, Хогварстс — самое безопасное место во всей магической Британии. — Был. Он был самым безопасным местом, — поправляет ее Гарри, — давайте, нам пора идти, скоро начнется церемония распределения. — Как ты можешь так говорить? После всех этих лет, что он был домом для всех нас. — И я благодарен ему за это, но будь реалистом, Гермиона, это уже не тот Хогвартс, который мы знали. Его магию так и не удалось до конца восстановить, она была разрушена, истощена до предела и уничтожена. Осталось лишь жалкое подобие прежнего величия, красивый фасад, за которым нет ровным счетом ничего. — Но мы есть, вместе мы можем все исправить, — не унимается подруга. — Мы не сможем ничего исправить, потому что исправлять больше нечего, — жестко чеканит Гарри, останавливаясь. — И ты так легко сдашься? На тебя не похоже. — Я умер, сражаясь за Дамблдора, за Хогвартс и за всех вас, чего еще ты от меня ждешь? Чего еще вы все от меня ждете?       Гермиона молчит, злобно сверкает глазами, но молчит. Рон, застывший каменным изваянием неподалеку, вообще не подает признаков жизни, стоит, безразлично уставившись куда вдаль, на темные верхушки запретного леса. Гарри разворачивается и быстрыми широкими шагами идет прочь.

***

       Замок, кое-как отстроенный после войны, встречает студентов сильным сквозняком, покосившимися башнями со множеством выбоин и сколов, и голыми, местами обугленными стенами. Те немногие портреты, что не сошли с ума и не сгорели в адском пламени, наотрез отказались остаться и потребовали незамедлительного перевода в другое, более безопасное и спокойное место. Гарри бы, конечно, поспорил с тем, что такие места еще остались, но его никто не спрашивал.       Башню гриффиндора, больше других пострадавшую от рук пожирателей, восстановили в прежнем виде еще в начале июля, и она была готова к заселению на все двести процентов, но несмотря на это, вызывала лишь отторжение и иррациональный страх.       Прозрачные стекла, заменившие мелкое витражное крошево, позволяли в любое время любоваться обугленными и разорванными в щепки елками, ровной гладью черного озера и дырой, размером с галактику в том месте, где когда-то жила и творила гремучая ива. Воющая хижина тоже не пережила войну, сгорела дотла в первые пять минут и осыпалась пеплом в свои же потайные ходы.       Пророк, все лето оравший о необходимости закрыть школу чародейства и волшебства на неопределенный срок, для тщательного ремонта, был грубо заткнут вездесущими политиками и сотнями официально подписанных бумажек. Корнелиус Фадж, бегающий по министерству как цирковая лошадь и старающийся угодить всем и сразу, заработал разве что отдышку и неодобрение департамента чрезвычайных ситуаций. В результате всех заседаний, проходивших, разумеется, за закрытыми дверями, было принято решение на скорую руку восстановить замок и начать учебный год 1-го сентября, как и всегда.       «Все несогласные могут собирать свои вещички и искать другое учебное заведение, с блестящими полами и серебряными унитазами» — писал пророк в конце августа, быстро сообразив, что к чему.       Вещичек у Гарри было не очень много, да и тащиться с парой драных свитеров и расшатанными очками на другой конец земного шара в какой-нибудь Дурмстранг хотелось не очень. В Хогвартс, правда, тоже не хотелось, но провести остаток жизни под одеялом с бутылкой огневиски было бы, как минимум, неразумно, а потому пришлось собирать пожитки и новенькие хрустящие мантии в путь дорогу.

***

      Когда Гарри все-таки добирается до большого зала, распределение в самом разгаре, и все внимание приковано к Макгонагалл, держащей в одной руке облезлую шляпу, а в другой — свиток с именами будущих первокурсников. Стараясь привлекать к себе как можно меньше внимания, Гарри трусцой добегает до гриффиндорского стола и протискивается на скамейку между Долгопупсом и Браун.       В тот момент, когда очередной ребенок, спотыкаясь и путаясь в ногах, слезает со стула и с радостной улыбкой несется к своему факультету под жидкие, еле слышные аплодисменты, вопрос с лета томящийся на задворках сознания, вновь всплывает в голове. Беглый осмотр зала дает исчерпывающий ответ. Столы Пуффендуя и Когтеврана пусты практически на половину, Слизерин заполнен меньше, чем на треть, в изобилии лишь краснощекие Гриффиндорцы, едва не сидящие друг у друга на коленках.       С десяток оставшихся слизней сидят по всему периметру стола на таком расстоянии друг от друга, что Гарри невольно начинает завидовать, ощущая своим боком ребра Лаванды Браун. Блейз Забини сосредоточенно рассматривает столовые приборы, Панси Паркинсон вертит своим сплюснутым носом во все стороны, едва не сворачивая при этом шею, а Малфой сидит так прямо, словно проглотил черенок от метлы, смотрит надменно и высокомерно, как человек голубых кровей, а не пожиратель смерти, пропахавший носом весь азкабан в воспитательных целях. Видя это, Гарри лишь ухмыляется и мысленно аплодирует. Не пропадет парень, с таким самообладанием в жизни все нипочем.       Послевоенные суды, растянувшиеся на долгие четыре месяца, сровняли с землей не одну чистокровную семью, разумеется, по чистой случайности, оказавшуюся не по ту сторону баррикад. Крокодильи слезы, льющиеся нескончаемым потоком, не производили никакого эффекта, в отличие от темных меток, служивших достаточным основанием для опустошения банковских счетов и конфискации честно нажитого имущества. Совы, на протяжении всего лета, прилетающие одна за другой на Тисовую улицу, приносили письма с сургучными печатями министерства и больно кусались, не получая обещанного ответа. Нераспечатанные конверты с предложением выступить свидетелем стороны обвинения на очередном слушании отправлялись прямиком в пышущий жаром камин Дурслей.       Ни обвинять, ни защищать никого Гарри не собирался, прилюдно вспоминать в мельчайших подробностях вереницу смертей и искать виноватых — тем более. Быть фильтром для чужих страданий и горестей просто не было сил, со своими бы разобраться.       Гарри так глубоко погружается в воспоминания, что не сразу замечает, как распределение подходит к концу. Больше всего новобранцев все в том же Гриффиндоре, чуть меньше в Пуффендуе, всего трое в Когтевране, и один в Слизерине. Темноволосый мальчик с болезненно худым лицом равнодушно скользит взглядом по большому залу и однокурсникам, не задерживаясь ни на чем дольше нескольких секунд. Гордость и отличное самообладание, должно быть, видовая особенность змеев, думает Гарри, так же как и способность львов создавать конфликты на ровном месте и постоянно попадать в неприятности. — Минуту внимания! — разносится эхом голос Макгонагалл, — дорогие студенты, я рада приветствовать вас в начале нового учебного года в школе чародейства и волшебства Хогвартс!       Со всех столов слышится одобрительный гул, свист и несмелые хлопки, проходит несколько минут, прежде чем директор, дождавшись тишины, вновь начинает говорить. — Прошлый год стал тяжелым испытанием для всех нас, мы потеряли наших друзей, близких, любимых, и ничто не сможет возместить эти потери, но помните, что счастье можно найти даже в темные времена, если не забывать обращаться к свету, — на ее лице появляется грустная улыбка, — также наш смотритель, мистер Филч, просил напомнить, что Темный лес является строго запретной зоной для всех студентов.       От этих слов Гарри чувствует панику, накатывающую волнами, и липкий страх на грани с ужасом. Воскрешающий камень, родители, леденящий душу смех Беллатрисы, смерть и выбеленный Кингс Кросс проносятся в голове чередой реалистичных картинок, путающих мысли. Начинается пир, зал оживает, взрывается громким восторженным смехом, но Гарри ничего этого не слышит и не видит, поверженный прошлым, неотступно следующим по пятам. До тех пор, пока Долгопупс не проливает на него стакан тыквенного сока, тут же рассыпаясь в извинениях. — Все хорошо, Невилл, это просто сок, — успокаивает его Гарри, бросая невербальное очищающее на полы мантии.       Аппетит пропадает, а голова начинает болеть, совсем как в старые добрые, когда туда периодически заходили, как к себе домой, все, кому не лень. Хочется поскорее добраться до кровати и отключиться от реальности часов на двадцать, наложив на полог дюжину заглушающих заклинаний.       Внезапно где-то сбоку раздается стон. Разговоры мгновенно стихают, и весь гриффиндорский стол приходит в движение, стараясь отыскать источник звука. Гарри первый понимает, что к чему и не удержавшись, разражается громким смехом, привлекая к себе всеобщее внимание.       Сидящий неподалеку Рон держит в одной руке надкусанную куриную ножку, в другой — кубок с шипучим чаем и порнушно стонет, закатывая глаза от удовольствия.       Следующей это замечает Лаванда и хохочет, сгибаясь пополам, от чего скамейка начинает ходить ходуном. За ней начинают хихикать Парвати Патил и Кэти Белл, и вскоре лязг столовых приборов тонет в дружном смехе.       От удивления Рон вздрагивает, распахивает глаза и непонимающе оглядывается по сторонам, вызывая при этом новую волну веселья. — Видел бы ты себя со стороны, друг, — кричит, задыхаясь Симус, — я словно посмотрел порно. — Фу, извращенец, — шутливо верещит Дин, хлопая его по плечу, — я абсолютно точно не хотел этого знать. — Заткнитесь, придурки, — шипит Рон, чье лицо становится таким же красным, как гриффиндорский галстук, — это не смешно. — Как скажешь, друг, как скажешь, — сдается Симус, поднимая руки в миролюбивом жесте, — но больше так не делай, не смущай девчонок понапрасну.       Остроумным подколкам и шуткам до конца ужина не видно ни конца, ни края. Рон сидит мрачнее тучи, что-то бубнит себе под нос и без устали чешет алеющие уши.