В одном слове

«Я был никому не нужным недомерком». С этого начиналась повесть о жизни Атиса. Недомерок – оскорбление отвратительное, гадкое для любого эльфа. И малолетний Атис тогда уже свыкся с этим прозвищем, оно въелось в кожу с бесконечными унижениями от сверстников. «Моя жизнь берёт начало из Вивека. Детство, грязное, драное и голодное, всё в синяках и ссадинах, осталось там же, под руинами. Похоронил его Красный год, вместе с моей мамкой. Я не осуждаю её. Ни за то, что не выдержала строгих нравов кочевников. Сам не ведаю, ужился бы с ними. Ни за то, как она медленно скатилась из добропорядочной женщины до наркоманки. Быть может, в том и моя вина, но что поделать ребёнку, едва научившемуся ходить? Поначалу всё было не так уж и плохо. Наша квартирка находилась в северном квартале района Святого Олмса. Пока я был бессознательным юнцом, родительница наверняка пыталась вложить в мою головушку хоть что-то полезное. Но я этого не помню. Мои воспоминания начинались с того, как я часто оставался дома один, предоставленный сам себе. Еды было мало, а про новые вещи я и думать не мог. Таких как я в каналах - тьма, и что-то изменить сами мы не стремились. От мамки я знал, что отец мой был степным отшельником, но мером отважным и решительным. Я просил её рассказать о племени, но получал ответы крайне редко. Не любила она бесед об этом, а мне уж слишком нравились их порядки и взгляды. До сих пор не понимаю, почему. Быть может, за неимением чего-то другого – интересов, идеалов. Или потому, что правящий Трибунал ассоциировался с роскошью, злыми стражниками и жизнью, в которой нет места нищим, а эшлендеры напоминали со слов родительницы большую семью честных правил. Я взрослел. Мечты о хорошем постепенно сменялись осознанием суровой реальности. Когда-то я даже показательно побросал в мешок вещички и собрался идти искать отца, на что получил лишь одно: «Мы там не к месту». Жизнь моя начала меняться с того, что однажды мне повстречалась очень добрая душа. Я сидел на бордюре у пристани, свесив ноги, и слушал, о чём судачат лодочники. Незнакомец подошёл сзади тихо, а когда заговорил, я едва не свалился в воду. Старый данмер обладал каким-то особенным взглядом, будто видел душу насквозь. Но было не страшно. Он задал один-единственный вопрос: спросил, где тут храм. Точно не помню, что ответил – разговаривать приходилось нечасто, а незнакомцы и вовсе вызывали какой-то ступор. Но я ляпнул, что не хожу туда – ведь там лгут. О том, что этому меня научила мамка, я не сказал. Только потом до меня дошло, как я рисковал – но мне повезло. Этот незнакомец сам хотел избегать подобного места, пока искал что-то в городе. Он не назвал имени, а просил обращаться к нему «дядюшка». Чем-то я ему понравился, и старик стал меня учить. Он жил на полузаброшенной бедной ферме далеко за городом, где батат на грядках был уже практически диким. Дядюшка учил меня буквам, показывал редкие книги, говорил, что видел Неревара Возрождённого. Оказалось, что старик сам пришёл из пыльного Эшленда и, получается, был соплеменником отца, которого я не знал. А мамка говорила, будто бы племена безграмотны. Чушь! Прошёл год. Мамка не замечала порой, что я пропадал днями напролёт. Иногда слонялся по пригороду Вивека, гоняя скрибов, крал квамьи яйца из шахт или просто прятался. Почему прятался? Раньше ровесники меня просто не замечали. Слоняется и слоняется оборванец, что с него взять? Вопреки всему доброму, чему меня учили, я начал красть. Не ради интереса или удовольствия, а чтобы хоть как-то выжить. Просить еды у такого же нищего учителя я не мог, но вот стащить что-то у тех, кто жил без нужды, казалось для меня более сносным решением. И всё покатилось в пропасть. Первый раз я отделался знатной затрещиной от мужа зазевавшейся дамочки, из корзины которой я выудил хлеб. Повезло, что обошлось без стражи. Унося ноги, я крикнул обидчикам что-то совсем неприличное. Спустя несколько дней меня по пути из города подкараулила свора городских детей. Убежать мне не удалось. Их заводилу я узнал – мальчишка был вместе с отцом и матерью, когда я пытался стащить булку. В тот вечер я приполз в свою квартирку едва живой. Матери дома не было. Перевязав кое-как боевые раны чем придётся, я упал на жалкое подобие кровати и заплакал. Где же справедливость, где же милосердие? Со временем шпана ненавидеть меня меньше не стала. Вряд ли они преследовали благие цели, скорее просто искали жертву. Свора подстерегала в подворотнях, кидалась камнями, выкрикивала обидные клички и оскорбления. Я кричал им про честь и достоинство, но кому оно тогда надо было? Ходить к дядюшке стало всё сложнее». Атис хмыкнул, оторвав взгляд от исписанных страниц. Эти ублюдки называли его конопатым скампом и рыжим отродьем. Потом заводила утонул в канале – дурак пытался показать ловкость и запутался в собственных ногах. Когда парня выудили из мутной воды, он был уже мёртв. «В тот вечер я испытал облегчение. Постепенно стало проще выбираться на улицу, а подонки были способны разве что на унижения из-за моих заплатанных штанов, рубашки не по размеру или ещё каких-нибудь глупостей. Но я попался во второй раз, и повезло мне куда меньше. За украденный у лавочника кошель ждала неминуемая расплата: торгаш сразу сдал меня ординаторам. Золотые стражи ненавидели нищету. Презирали и всецело шли на поводу у тех, кто богаче. Навсегда запомню, как меня позорно тащили за шкирку до какой-то тёмной подворотни, куда занесёт только сумасшедшего. Потом приставили к стене и стегали магической плёткой, казалось, целую вечность. Я даже заорать не мог – сволочи вынудили меня заткнуться каким-то волшебным фокусом. Оставшись наедине со своей болью, я рыдал сильнее, чем после расправы за городом. Мамка слегла – наркотики сжигали всё живое в ней. Откуда она брала эту дрянь – я так и не узнал. Ухаживать становилось практически невозможно – никаких средств к существованию не осталось. Я скатился до попрошайничества, потому что работу мне никто дать не хотел. Все воротили носы от нищеты из каналов округа святого Олмса. Внезапно по городу разнеслась новость – ложного трибунала больше нет. У жителей Вивека наконец открывались глаза. Я бежал - несмотря на то, что желудок сильнее привычного сводило от голода, - к своему учителю, вдохновлённый хоть какой-то справедливостью. Сам ещё тогда не понимал, как всё происходящее касалось меня, но отчего-то на душе было радостно». - Мой милый мальчик, - слова старика были полны тепла. – Вера и правда всегда победят. Атис хорошо помнил, как разделил с единственным другом запечённый горьковатый батат. И тогда дядюшка дал ему последний урок: - В Вивеке скоро начнётся смута. Сосед соседу будет враг. Возьми из дома самое нужное и воротись ко мне как можно скорее. Город будет погибать от своей лже-правды, и ты не должен там остаться. Следующую запись Атис раз от раза перечитывал и пытался понять, как же он относился к своей матери. «К вечеру я лишился родительницы. То, что она отмучилась, не было для меня трагедией. Я не знал, как о ней позаботиться, поэтому просто накрыл её покрывалом и тихо воззвал к святым - тем немногим, что были дальше всего от Трибунала». И раз от раза приходил к выводу, что никак. «Мой учитель ждал меня. Когда я возвратился, то застал его сутуло сидящим на кровати и держащимся за голову. Ему было плохо, я сразу это понял. Два дня я не отходил от старика, и к исходу третьих суток ему существенно полегчало. Когда я проснулся, учитель доставал из-под коврика несколько серебряных монет. Завернув в платок, старик упрятал их на дно приготовленной корзины. Наконец он был готов покинуть свою лачугу. Учитель не говорил мне, зачем мы уходим, но был уверен – так надо. Мы были уже далеко, когда земля под ногами вздрогнула. Я испугался, но мой добрый дядюшка сказал, что таков путь потерянного во лжи города. Только потом я понял его слова. Учитель не пережил трудной дороги до Сейда Нин. Эти воспоминания слишком тяжелы, и писать о них даже спустя годы я не могу». Атис часто задумывался – быть может, стоило бы восполнить оставшийся пробел? Но так и не решился. «В тот же день пробудился вулкан. Я был одинок, напуган и словно самой жизнью брошен и забыт. Небо будто налилось кровью, а дышать становилось всё сложнее. Я поначалу вовсе ушёл не в ту сторону, заблудился и только спустя долгие часы скитаний набрёл на верную дорогу. Мне удалось добраться до порта, но я не верил своим глазам: сколько же самых разномастных людей и меров ждали отправления судна! Из обрывков фраз караульных я понял, что вся деревня оставляла свои жилища». Атис закрыл дневник, так и не дочитав последний фрагмент. В тот день он снова познал несправедливость, услышал о своей второсортности и, выстояв длинную многочасовую очередь, вновь был отправлен в конец. - Ну, он хотя бы не раб, - развёл руками один из стражников, когда изнурённый ребёнок, едва сдерживая слёзы, смотрел снизу вверх. Он спасся. Ребёнком, в котором сильнее всего была жалость к самому себе. Что бы ни случилось, Атис знал – он выберется. Хуже уже вряд ли будет.