Разорванные небеса

«Говорят, есть такая связь на свете, что не важно, сколько раз ты ее разрываешь, — вы все равно встретитесь». Китайская пословица

      Янтарные глаза, спрятанные под выбившимися из общей копны волос прядями, лихорадочно бегают вокруг и натыкаются лишь на всестороннее осуждение и презрение. Присяжные смотрят на нее мрачными, полными язвительной снисходительности взглядами, а Карла Галлагер затравленно смотрит в пол, изредка смахивая несуществующие слезы, и в тени ее ладони мелькает ехидная ухмылка.       — Прошу всех встать! Суд идет.       Голос секретарши выдернул ее из этого состоянии прострации, словно из-под толщи воды. Последовал неритмичный стук каблуков; но Марселла не поднялась, продолжая сидеть на скамье подсудимого, и проводила судью потерянным опустошенным взглядом. Один мрачный вид этого тучного мужчины с неприглядной залысиной говорил сам за себя. Да что там: все здесь кричало о том, что она виновна. Легковерные присяжные, продажный адвокат, прокурор, судья — все они пали под ложью ее матери.       — Провозглашается приговор именем единого королевства Немекроны, — басистый голос судьи прозвучал словно гром среди ясного неба. — Руководствуясь статьями сто двадцать пятой, сто тридцать первой и сто семьдесят третьей* Уголовного кодекса единого королевства Немекроны, суд приговорил Марселлу Галлагер признать виновной по статьям сто двадцать пятой и сто семьдесят третьей Уголовного кодекса и, по ходатайству защиты и результатам судебно-психиатрической экспертизы, признать невменяемой и назначить принудительное лечение в психиатрической больнице. Прошу садиться.       Она готова была поклясться: ее собственное сердце грохотало громче, чем обувь, стулья и шепот присяжных. «Признать виновной… — вторил голос в голове. — Признать виновной… Признать виной… Признать виновной…» Марселла тяжело вздохнула и подняла стеклянный взгляд на Карлу. На лице женщины, в ее подлых, искрящихся от презрения глазах не осталось и намека на жертвенность: лишь животное удовольствие от собственной победы. Только что она окончательно вычеркнула из своей жизни самую большую и неисправимую ошибку. Марселла сжала кулаки и поджала губы. Если бы не зелья, подавляющие магию, она бы вырвалась из этой клетки и не постеснялась бы добить мать здесь и сейчас.       — Подсудимая, встаньте. — Марселла была безмерно благодарна собственному телу, что оно реагировало быстрее, чем ее воспаленный мозг. — Приговор вам понятен?       «Признать виновной…»       Если бы она могла, голову оторвала бы этому продажному лысеющему подонку.       — Предельно, — прохрипела она, презрительно прищурив глаза.       — Есть ли вам, что сказать напоследок?       Марселла мазнула по залу суда затравленным взглядом и нахмурилась. Мысли блуждали где-то между «Горите вы все синим пламенем!» и «Почему вы не верите мне, почему так презираете меня?!», но ни одна из них не казалась правильной. Однако и уйти беззвучно Марселла не могла — нет, она должна уходить так, чтобы все помнили и страшились того дня, когда она вернется. Взгляд сам зацепился за выжидающее лицо матери. Карле, казалось, действительно было интересно, что она скажет; и все-таки, в ее глазах плескалась насмешка. Думает, будто победила. Думает, будто все закончено…       — Да, — пресно выдавила Марселла и, растянув губы в нервной, даже безумной улыбке (и все-таки, предательские слезы пробивались сквозь эту гримасу), припала к решетке, глядя на мать непроницаемым, сверкающим, словно сталь ножа и языки пламени, взглядом. — В один день я выйду на свободу, — процедила она, готовая захлебнуться ядом собственных слов, — и закончу то, что не успела сейчас. А ты, главное, помни.       Присяжные возмущенно загудели, и даже настойчивые удары молотком и требования судьи не смогли их утихомирить. Всякое высокомерие и язвительную пренебрежительность из Карлы выбило тотчас — и женщина сделалась бледнее бумаги, смотря на дочь с самым что ни на есть подлинным, животным страхом.       Марселла знала: она будет помнить.       И она бы так и продолжила с упоением разглядывать вытянувшееся в ужасе лицо матери, если бы картина перед глазами не поплыла, сменяясь беспросветной мглой, а голоса людей, смешавшиеся в неразличимый рокот, — треском пламени и грохотом взрывов. Расползающийся силуэт бомбы, собственные окровавленные руки, выставленные вперед, огненный белоснежный щит — момент погибели.       Или же?..

***

      Джоанна распахнула глаза и издала рваный сдавленный вздох. Кровь прилила к вискам и пульсировала так громко, что заглушала даже собственное дыхание. Перед глазами — черный незнакомый потолок. На языке — привкус крови и сладко-горького осознания, что даже в этот раз она сумела выжить.       Марселла Галлагер давным-давно мертва, а что мертво, умереть не может.       Незнакомый потолок, приглушенный желтый свет, одинокая жесткая койка и маленький обшарпанный туалет в углу комнаты-каморки. Джоанна зажмурилась и напрягла память. Чудо помогло ей сбежать от смерти — снова. Затем — могильная пустота. На гудящих руках тлеет ощущение чьих-то грубых сильных прикосновений. Дальше, дальше, вспоминать дальше… Он прижимает ее к себе, бормоча что-то о том, что все будет хорошо, а перед глазами — все тебе же черные стены и черный потолок.       Удракийцы.       Джоанна резко подскочила с койки, за что тут же поплатилась головокружением и судорогой в ноге, но даже это не умалило ее упрямого желания подняться. Нет, нет, нет, она не могла!.. Джоанна, стиснув зубы от боли в голени и подкатившей тошноты (все эти незначительные неудобства она решила проигнорировать), поднялась и метнулась к железной двери. Дернула за ручку — закрыто.       — Дерьмо, дерьмо, дерьмо!.. — бормотала Лиггер и мысленно удивлялась тому, настолько хриплым и осевшим был ее собственный голос.       Покинувшие ее еще на поле боя силы стремительно подходили к концу, но она продолжала упрямо дергать ручку, готовая вырвать ее с корнем. Расплавить, выбить — она прорвется любой ценой. Только бы не закончить вот так…       Дверь резко отворилась, и Джоанна почти набросилась на вошедшего удракийского солдата, если бы собственное тело не решил предать ее в последний момент. Замахнувшись разгоряченной ладонью, она, подбиваемая резким приступом головокружения, вместо того, чтобы ударить, безвольно подалась вперед, упав на удракийца. Столкновение с твердым нагрудником отозвалось неприятным жжением на щеке. Солдат грубо схватил ее за плечо и, не жалея силы, швырнул на пол. Для ее истощенного тела это стало последней каплей: перевернувшись на четвереньки, Джоанна вырвала, дрожа не то от страха, не то от злости — на Империю, на собственную слабость, на саму себя. Когда дело было закончено, Лиггер почувствовала горький вязкий запах рвоты и тут же отшатнулась от нее, судорожно кашляя.       — Жалкое зрелище, — презрительно выплюнул охранник, глядя на нее сверху вниз. — Даже смотреть противно.       Еще одного удара ее тело не выдержало бы — Джоанна предусмотрительно проигнорировала его брезгливый комментарий и лишь требовательно выпалила:       — Куда вы везете меня?!       — Туда, где таким отбросам, как ты, и место, — пренебрежительно опустил охранник и, не говорят больше ни слова, удалился за дверь, заперев ее напоследок.       Лязг замка еще долго стоял в ушах, наконец-таки заглушая настойчивый стук собственного сердца. Джоанна не знала, сколько еще времени она просидела на полу, борясь то с головокружением, то с болью в копчике, иррадиирующей после того, как охранник повалил ее на пол, то с гудящей слабостью по всем теле. От запаха собственной рвоты тошнило с новой силой, но внутри уже ничего не осталось, чтобы вырвать. Возможно, если бы ее рвало и рвало, и рвало, и рвало… рано или поздно со всей этой желчью вышел бы и тяжелый ком, сдавливающий грудь. Не то страх, не то злость, не то жалость самой к себе — Джоанна не могла сказать, было ли это чем-то всего перечисленного, или же всем сразу.       Она сдалась, потому что устала. Потому что ей попросту осточертела такая никчемная жизнь. Но даже в этот раз ей не повезло: смерть пощадила ее и обошла стороной, вместо этого позволив подобрать ее удракийцам. Что они теперь с ней сделают? Вероятно, ничего, ведь она — никто. Пустое место. Кочующая тень. У нее нет будущего, да и прошлого, по правде говоря, тоже.       Марселла Галлагер давным-давно мертва. Джоанна Лиггер продолжает влачить свое жалкое существование.       Остаток своих дней она, вероятно, проведет на каторге, или в тюрьме, или станет подопытным объектом каких-нибудь безумных удракийских опытов. Джоанна беззвучно рассмеялась. Вкус никотина сейчас ощущался жизненно необходимым.       Лиггер тяжело вздохнула и придвинулась к стене, опираясь спиной на холодный твердый металл. Интересно, как долго она проспала? Как далеко они уже увезли ее? Куда они увезли ее? В это тесной каморке ведь даже окон не было — ничего не узнаешь. А что случилось в Пепельной пустоши? Выстояли ли они против армии Империи? Вряд ли. Их было слишком мало, чтобы сделать хоть что-нибудь. Выжил ли кто-то? Погиб ли кто-то? Вспоминает ли о ней кто-то? Как он?       Джоанна зашипела и подтянула ноги к груди, уткнувшись лицом в колени и накрыв голову руками. Только-только осевшая горечь снова пробила позвоночник, вырываясь рваным всхлипом.       «Пока я рядом, ничего страшного не случится».       Он был прав. Но это больше не имело абсолютно никакого смысла. Пора забыть о нем. Пора забыть обо всем. Пора уже наконец-то прекратить упрямиться. Пора перестать цепляться. Бежать, бежать, бежать — не спотыкаться, не останавливаться.       Слезы хлынули сами, вымывая вместе с собой остатки сил. Джоанна не заметила, как снова провалилась в тревожный сон.

***

      Горные зимы всегда были суровыми и зубодробительно-морозными, сопровождающиеся тяжелым воем вьюги и треском обледенелых сосен. Снег пушистыми хлопьями ложился на землю, которую и без того покрывали полуметровыми сугробы. Маленькой озорнице в абсурдно тучном зимнем комбинезоне они доставали почти до шеи, и одним неосторожным движением она могла заживо похоронить себя в продроглом белоснежном ковре. Впрочем, ее гиперактивности это нисколько не умаляло, и девочка — полу-эльфийка с легкими, как пух, пшеничными волосами и ясными, как закатное небо, золотыми глазами — продолжала упрямо продвигаться сквозь зимние насыпи, неуклюже разгребая руками снег и то и дело воровато оглядываясь. Бабушка была совсем рядом, с завидной скоростью и проворностью пробираясь сквозь сугробы.       — Марселла-а-а! Шапка! Быстро надень шапку!       Девочка захихикала и тут же нырнула под снег, со злодейским коварством размышляя о том, как сильно бабушка испугается.       — Марселла! Марселла!       Скрип шагов раздался совсем рядом, и девочка с криком вынырнула из-под снега, набросившись на бабушку со звероподобным рыком. Тара вздрогнула, испуганно ахнула, но все же поймала внучку цепкими руками.       — Попалась! — воскликнула Марселла, хватая бабушку за ноги. Женщина недовольно покачала головой.       — Бесстыдница, — тем не менее, в голосе Тары не было и намека на злость. — Заставляешь старую женщину носиться по лесу, как угорелую…       — Ты не старая! — заявила Марселла, подняв на нее хмурый взгляд. — Я знаю, что тебе только пятьдесят два! Это еще молодость.       — Такая маленькая, а уже все знаешь… — Тара усмехнулась, отряхивая капюшон внучки от снегу. — Кроме того, что в такой мороз нужно носить шапку, иначе застудишь голову и уши…       Женщина натянула на голову девочки меховой колпачок, и та недовольно насупилась. И все же, больше заботливой бабушке она не препятствовала.       — Не замерзну, — хмыкнула маленькая Марселла, вырвалась из объятий Тары и сделала шаг назад. — Смотри, как я умею.       Девочка сняла рукавицу, сунула в карман и, тяжело вздохнув, щелкнула пальцами — ничего. Бабушка скептически нахмурилась.       — Сейчас-сейчас…       Марселла продолжала щелкать пальчиками до тех пор, пока с них не слетела слабая искра.       — Ты видела?!       Тара изумленно вскинула брови; но девочка на этом не успокоилась. Все щелкала и щелкала, раздраженно встряхивая рукой, и наконец на ладони вспыхнуло пламя. Бледное, дрожащее, совсем слабое и еле заметное; но Марселла выглядела этим по-настоящему гордой.       — Видишь, видишь? — нетерпеливо затараторила она, чуть ли не подпрыгивая на месте. — Я колдунья огня!       Тара улыбнулась, потрепав внучку по голове.       — Это называется «пирокинетик», солнышко.       — Круто, да? — Марселла погасила огонь и надела рукавицы, отряхнувшись от ощущения жара на ладони.       — Очень, — бабушка рассмеялась и задорно протянула и бодро взмахнула кулаком. — Теперь ты сможешь задать трепку тем соседским засранцам, которые крадут у нас сливы летом.       Девочка решительно сверкнула глазами и кивнула головой. Во всем этом именно идея задать кому-то трепку показалась особенно заманчивой.

***

      Скудные пайки из холодного чая, вязкого, как клей, фиолетового риса и обломка подсушенного хлеба стали для Джоанны единственным, за неимением альтернативы, ориентиром во времени. Три пайка — предположительно сутки, тянущиеся настолько мучительно медленно, что ей в какой-то момент начало казаться, что она вот-вот окончательно сойдет с ума. Удержаться на плаву помог только новый охранник, сменивший своего угрюмого предшественника после второго пайка и оказавшийся на редкость разговорчивым. Подав Джоанне третий паек, он терпеливо выслушал всю ее бессвязную, вызванную то ли жуткой скукой, то ли бескрайним отчаянием, болтовню и даже ответил на кое-какие вопросы. Так, Лиггер выяснила, что сейчас находится на космическом корабле, где, помимо нее, находится еще несколько десятков военнопленных, и всех их везут в Иггаззирскую тюрьму, расположенную в какой-то там солнечной системе, название которой вылетело из головы в ту же секунду, как было озвучено. Путь до тюрьмы по космическим меркам лежал недолгий: всего-то два дня.       Два дня самородного ужаса и безумия. Два дня в тесной вонючей каморке. Два дня отвратительнейшей еды. Два дня наедине с собой — самое страшное испытание за всю ее жизнь. И все же, два дня, в конце концов, подошли к своему завершению. У Джоанны было время ровно до четверного пайка, чтобы в полной мере осознать, в насколько глубокую задницу жизнь забросила ее на этот раз, и начать думать, как отсюда выбраться.       Через весьма непродолжительное после четвертого пайка время корабль состыковался, приземлившись на твердую поверхность, и охранник открыл дверь, обронив пресное «прибыли». Надев на Джоанну наручники, вывел из камеры-каморки и повел за собой по черному коридору, подсвеченному бледным желтоватым светом. Все вокруг казалось абсолютно одинаковым.       Джоанна спустилась по трапу и оказалась в просторном — да что там: по размерам он был, скорее, маленький стадион в какой-нибудь деревеньке — ангаре. Здесь было уже посветлее, несмотря на то, что все вокруг оставалось черным-черным, с разбросанными редкими вкраплениями красного. На одной из стен тяжелым полотном висел большой удракийский флаг. Джоанна сделала несколько шагов вперед и остановилась, растерянно оглядываясь по сторонам. Все в этой комнате, кроме нескольких кораблей-гигантов, выстроившихся в стройный ряд, казалось до безобразия мелким и невзрачным. Военнопленных было много, и, по всей видимости, собрали их не только с немекроны. Зеленые, голубые, смуглые, хвостатые, рогатые, с абсурдно большими ушами, покрытые чешуей, имеющие не одну пару глаз — разнообразие космических рас цвело и пахло. Джоанна посмотрела наверх: через тонкую полоску стекла открывался вид на бездонный угольный космос с россыпью далеких звезд. Неужели все это она видит и проживает наяву? Настоящее чудо — так она думала, пока снова не опустила взгляд, наткнувшись на удракийские знамена. Горело бы такое чудо синим пламенем. Если бы она знала, при каких обстоятельствах ей удастся повидать космические долины, ни за что бы этого не пожелала. И все же, сердце предательски замерло, когда она, неуместно восхищенная, снова подняла глаза.       Грубый толчок в плечо, тем не менее, заставил ее спуститься на землю.       — Чего столбом встала? — выплюнул раздраженный охранник, который опять изменился. А ведь она только-только привыкла к тому обходительному юноше… — Шагай вперед.       Очередь на пункт досмотра оказалась длинной. Не критично, конечно — на соседних постах все обстояло куда хуже, — но добрых полчаса ей постоять пришлось. И не то, чтобы Джоанна рьяно рвалась поскорее попасть в заточение, но после всего произошедшего она по-прежнему чувствовала себя изможденной и хотела банально прилечь, пусть даже на жесткую тюремную койку в тесной вонючей камере, в которой она, если ничего не предпримет, проведет остаток своей жалкой жизни…       От этих мыслей по спине пробежались мурашки. Нет, она точно не закончит вот так.       — Следующий!       Охранник открыл дверь перед ней, пропустил на пост, снял наручники и точно так же закрыл, оставаясь снаружи. Внутри Джоанну встретили две охранницы, одна из которых стояла с планшетом в руках, что-то усердно печатая, а вторая расположилась у стены в каком-то требовательном ожидании. Джоанна замерла в дверях, сунув руки в карманы, и поочередно смерила обеих хмурым взглядом. Все это весьма отдаленно напоминало СИЗО в Дреттоне, не считая того, что это была Иггаззирская тюрьма в хрен-знает-какой системе.       — Имя? — наконец спросила охранница, что стояла с планшетом. В отличии от своей коллеги, она была высокой, худой, даже тощей, имела вытянутые, впалые черты лица и длинные, тонкие, как и весь ее силуэт, рога. Черная форма делала ее еще более узкой, чем это была.       Джоанна призадумалась. Иногда этот вопрос ставил ее перед действительно обширным выбором. Марселла Галлагер, Джоанна Лиггер, Альта, Сильвия, Джейд, Кара, Кристина, Розалия — работа на Мереж заставила ее примерить десятки лиц, и во все свои роли она вживалась с завидным мастерством. Ложь показалась жизненно необходимой даже сейчас.       — Криста.       — С какой планеты прибыла?       — С Немекроны, — Джоанна пожала плечами, нервно притопывая ногой.       — Проходи, — охранница кивнула в сторону душевой кабины в углу комнаты. — У тебя есть пять минут.       Смыть с себя всю эту грязь за пять минут казалось непосильной задачей — тем более, что предоставили ей всего-то один затертый кусочек мыла. Джоанне пришлось догола раздеться прямо на глазах у надзирательниц, оставив старую одежду и белье на табуретке, а затем ютиться в тесной кабинке за полупрозрачной шторкой. Хотя «гостеприимство» Иггаззирской тюрьмы нельзя было не отметить. Неужели они настолько боятся грязи, что готовы тратить по пять минут лишнего времени ради того, чтобы она не несла все это за порог? Впрочем, грех жаловаться. Джоанна поспешно смыла с тела грязь и засохшую кровь, морщась каждый раз, когда дело доходило до мелких ссадин, покрывших все ее тело, ополоснула волосы, бросила мимолетный взгляд на шрамы (оба — и на боку, и на руке — оказались в порядке) и вышла из кабины, нисколько не стесняясь наготы. Тощая охранница протянула ей белье (совершенно простое и серое) и комплект черной тюремной формы. Джоанна оделась, завязала на голове бордовую бандану, выдержала тошнотворно-унизительный анальный обыск, и только потом «тощая» сказала, что ее можно проводить в камеру. Лиггер перехватила ее коренастая коллега с вьющимися иссиня-черными — Джоанна готова была поклясться, что еще чуть-чуть, и ее стошнит от этого цвета — рогами. Охранница открыла перед ней вторую дверь, ведущую в длинный узкий коридор и велела выйти, после чего закрыла дверь, прошла вперед и повела Джоанну за собой. Черные стены. Черный пол. Черный потолок. Яркий белый свет. Черная форма. Красная бандана. Никакого разнообразия. Даже серые краски дреттонского СИЗО теперь казались в разы ярче.       — А ты, вот, знала, — обратилась Джоанна к охраннице. Она не видела ее квадратного лица — только ее широкую спину, — но готова была поклясться, что даже сейчас оно было угрюмым и недовольным, — что черный цвет в таких количествах негативно влияет на эмоциональное состояние? — кажется, что-то такое ей сказал доктор Эрнандез, когда она спросила у него, почему стены в лечебницах нельзя делать не белыми, а, например, черными.       Охранница демонстративно промолчала. Джоанна закатила глаза, тяжело вздохнула, насвистывая какую-то незамысловатую мелодию, и снова заговорила:       — Хотя кто-то говорит, что людям, которые носят много черной одежды, не хватает секса. Сразу предупреждаю: это не про меня, — Джоанна театрально нахмурилась, хотя игнорирующая собеседница явно не могла видеть ее лица. — Меня в эти тряпки насильно запихнули. А что насчет тебя? Работаешь здесь, чтобы дать всем понять, насколько у тебя высокое либидо?       — Что-то ты больно болтливая, — раздражительно бросила удракийка через плечо. Джоанна насмешливо фыркнула.       — Мне просто очень, очень скучно…       — Ну, здесь тебе точно скучать не придется.       Охранница вывела ее за угол. Еще один коридор — на сей раз пошире и покороче.       — Ух ты, — воскликнула Джоанна с деланным восторгом, — вы что, посвятите меня в какое-то таинство людей с высоким либидо?       Удракийка проигнорировала ее язвительный комментарий; да и Лиггер, впрочем, сама нашла его не особенно смешным, но острая потребность поговорить хоть с кем-нибудь хоть о чем-нибудь после двух дней, проведенных наедине с самой собой, попросту развязывала ей язык.       Впереди виднелась внутренняя смотровая площадка, состоящая из пяти ярусов. Куча охраны, какой-то рыжий лохматый зверь за поводке у одного из охранников (на Немекроне таких называют «служебными псами», но это явно была не собака), и бесчисленное множество дверей, ведущих невесть куда. Джоанна старалась тщательно запоминать маршрут от ангара до своей камеры, но от обилия деталей глаза попросту разбегались.       — Знаешь, чем заключенные здесь занимаются? — охранница впервые проявила инициативу сама, просив на Джоанну беглые взгляд из-за спины. Лиггер растянула губы в ядовитой ухмылке и протянула:       — Ты знаешь, что я хочу сказать…       Охранница тяжело вздохнула и снисходительно покачала головой. Их маршрут снова завернул в какой-то коридор.       — Иггаззирская тюрьма — тюрьма для военнопленных из горячих точек Бета-квадранта, — поведала удракийка. — И раз уж вы все противоборствуете величию Империи, содержать за свой счет просто так она вас не станет. Неподалеку есть спутник, а нем — фабрика. Будешь ездить туда три раза в неделю и вместе с остальными шить армейские сапоги.       — Армейские сапоги? — Джоанна не сдержалась и прыснула. — Серьезно? Такая супер-продвинутая раса могла бы и роботов для такого придумать.       — Роботы-то придуманы. Но с ними не так весело.       Джоанна усмехнулась. Возможно, не настолько уж и до безобразия скучна и угрюма эта женщина, как могло показаться на первый взгляд.       Еще некоторое время они шли молча, а потом рация на поясе охранницы зашипела. Удракийка подхватила ее, выслушала что-то, что Джоанна различить не смогла, а затем закрепила на прежнем месте. Чуть помолчала, один раз обернулась на Лиггер, задумчиво хмыкнула, вынудив девушку невольно напрячься, и, наконец, произнесла:       — Тебя нравятся мужчины?       — Мне нравятся все, — Джоанна пожала плечами и бросила на нее лукавый взгляд исподлобья, который охранница не могла увидеть, но совершенно точно могла почувствовать по ее едкому, насмешливому тону: — А ты что, глаз на меня положила?       — Еще чего, — пренебрежительно фыркнула женщина. — Обрадовать хочу. Будешь в камере с мужчиной сидеть.       Джоанна скептически нахмурилась и недовольно процедила:       — Эм… Не знаю, как у вас в Империи, но вот у нас на Немекроне так делать было нельзя.       — Свободных мест нет, так что не жалуйся. Могли ведь вообще тебя убить.       «Как будто жизнь на каторге может быть хуже смерти…» — подумала Лиггер, но промолчала.       — Но ведь все-таки… — она снова вспыхнула с неестественным театральным драматизмом. — Вдруг он окажется горячим кареглазым солдатиком, перед которым я не смогу устоять? А последствия у незащищенного секса бывают разные. Если вдруг я забеременею?       — Сделаем тебе аборт и принудительно стерилизуем, — холодно подвела охранница.       Джоанна удивленно вскинула брови.       — Правда? За свой счет?       — За свой счет, — женщина кивнула. — Все равно это дешевле, чем содержать еще одного человека.       Джоанна задумчиво покивала головой и рассудила, что удракийка, в общем-то, права.       После этого разговор зашел в тупик. Лиггер еще пару раз пыталась растормошить охранницу, но та, то ли утомленная, то ли раздраженная ее болтовней, предпочла игнорировать все, что она говорила, и, в конце концов, Джоанна сдалась.       Еще через десять минут они наконец дошли до блока с тюремными камерами. Ее — двадцать пятая в блоке R — находилась на третьем ярусе. Охранница услужливо открыла перед ней дверь, когда они подошли, и пропустила Джоанну внутрь. Девушка замерла на пороге и недовольно поморщилась. Серая (зато не черная — уже хорошо!) комната с облупленными стенами, двухъярусной койкой, маленьким металлическим столом без стульев, небольшим умывальником и туалетом, прикрытым как-то потрепанной шторкой, больше напоминающей тряпку для мытья полов. И этот кошмар ей еще придется с кем-то делить!       — Отвратительно, — Джоанна не сдержала пренебрежительного комментария, но охранница успешно пропустила его мимо ушей.       — Вопросы будут?       — Да, — решительно выплюнула Джоанна, развернувшись к удракийке. — У меня есть вообще шансы выбраться из этой дырени?       — Только если каким-то чудом случится государственный переворот и всех военнопленных автоматически амнистируют, — язвительно опустила охранница и захлопнула дверь, оставляя Джоанну наедине с этой отвратительнейшей коробкой и — самое ужасающее — с самой собой.       Лиггер тяжело вздохнула и лениво прошлась к койке, без сил упав на нижний ярус и раскинув руки в стороны. Ужас. Самый настоящий тихий ужас. Джоанна знала, что сбежит отсюда еще до того, как спустилась с корабля. Теперь она уверовала, что сделает это любой ценой. Одно радовало — они так и не прознали о ее пирокинетическом даре и не опоили зельем, подавляющим магию, что оставляло ей выигрышный козырь в рукаве.       Следующие полчаса — а может, и целый час, или всего десять минут, — проходили мучительно медленно. В кромешной тишине и одиночестве в голову то и дело ползли тревожные мысли и нежеланные воспоминания, которые Джоанне удавалось отгонять большим трудом. За это время она успела сделать пятьдесят приседаний, облазить обе койки, избрав для себя верхнюю (все-таки, приятней самой упасть на кого-то, чем когда упадут на тебя) и даже по маленькой нужде испытать тюремный туалет. И все же, всех этих дел не хватило надолго — Джоанне пришлось усесться на койку и терпеливо ждать, пока объявится ее тюремный сосед.       Один, два, три…       Она откинулась назад, упав на спину.       Двадцать девять, тридцать, тридцать один…       Скука подняла ее на ноги и вынудила нарезать круги по комнате.       Девяносто восемь, девяносто девять, сто…       Джоанна снова осела на койку и сцепила руки в замок. Интересно, если она будет долго смотреть в стену, сможет ли прожечь в ней дыру?       Дверь со скрипом отворилась, заставив Лиггер вздрогнуть и медленно перевести на нее взгляд. В узком проеме показалась охранница, чьи зеленые глаза в желтых склерах ехидно сверкали.       — А вот и твой горячий кареглазый солдатик.       Она толкнула дверь и позволила ему зайти, после чего, ничего не говоря и не спрашивая, захлопнула дверь.       Джоанна на мгновенье забыла, как правильно дышать. И он, вероятно, тоже, судя потому, как растерянно, испуганно и шокировано в нее вцепился взгляд карих глаз и как поддались потрескавшиеся губы.       Нет, это не может быть реальностью… Но это и не сон.       Джоанна должна была сказать хоть что-то, издать хотя бы звук; но не смогла. Она лишь почувствовала, как глаза предательски защипало. А он…       Он стоял перед ней. Живой, самый настоящий, в точно такой же черной тюремной форме, как и она, и смотрел на нее потерянными стеклянными глазами.       Казалось, целая вечность прошла после того, как эта мучительная тишина с треском разбилась.       — Привет.       Джоанне стоило больших усилий, чтобы проглотить подступивший к горлу ком и не разрыдаться прямо сейчас. И когда она только успела стать такой размазней?       Впрочем, разве хоть что-то сейчас имело значение, когда он стоял перед ней?       — Здравствуй, Картер.