Апофеоз

«Лицемерят не ради удовольствия.» С. Джонсон

Она открыла глаза. Первым, кто тоскливо встречал её ото дня в день после пробуждения, был серый потолок с желтыми сырыми пятнами. Но, видимо, сегодня он взял отпуск, или кто-то оказался очень великодушным и быстро сделал капитальный ремонт в её хибаре, пока та отдыхала в царстве Морфея. Потому что иначе объяснить отсутствие своего приятеля с осыпавшейся штукатуркой, у неё бы не вышло. «Наверное, я ещё сплю» - промелькнула в голове новая мысль. Протяжно выдохнув, девушка сильно зажмурила глаза и вновь их раскрыла, наивно полагая, что это сновидение, растворившись в воздухе, исчезнет. Но нет, над ней все также был белоснежный потолок, отделанный ручной лепниной. Кажется ещё на потолочных плинтусах красовалась орнаментальная роспись. Это точно не её разваливающаяся квартира. И что произошло за ночь, раз она оказалась в этом роскошном домине? Хотела встать, но не тут-то было. Все тело стало резко таким тяжёлым, что проснувшаяся не смогла и головы поднять, словно кто-то крепко держал за все конечности. — Спабабу... – вместо слова «Спокойно» слышит от себя лепет. Самый, черт возьми, настоящий лепет грудничка. И вновь предпринимает попытку вымолвить членораздельное слово. — Абугаб... – попытка проваливается. «Какого хрена здесь происходит» - перейдя на внутренний монолог, она пыталась разобраться, что вчера делала, если сейчас находится в таком состоянии. Вспоминая все свои поочередные действия и дошла до момента с приемом снотворного. «Неужели моё игнорирование дозировки дало такие побочные действия? У меня язык, да и вообще все тело из-за этой ерунды онемело?!» - вынесла девушка мысленно вердикт. Паника медленно нарастала, а если она так и помрет с галлюцинациями и парализованная? Нет, смерти не боится, но кто ж захочет такую долгую и мучительную кончину. Ей что лежать, пока у неё сердце в желудке от голода не переварится? А если она умрет, то найдут её только по запаху разложившегося тела? Сама того не заметив, она начала хныкать. Делая маленькие короткие вдохи, девушка не заметила, как глаза быстро наполнились слезами, а потом она буквально начала кричать от плача. «Почему я так истерю?!» - не могла она унять водопад, что сейчас лился из её глаз. Но открытия своевольной жизни её тела на этом не закончились. Вдруг почувствовала то, чего не ощущала с 4-ех лет, когда ей впервые приснился кошмар. Она описалась. Обмочилась прямо под себя. Невозможная палитра эмоций сейчас в ней ютилась: стыд, паника, страх, непонимание и самое главное - неприятный дискомфорт от недавнего деяния её мочевого пузыря. От этого рёв только усилился. Неожиданно в обзоре, помимо потолка, возникло новое лицо. К ней подбежала девушка в чёрном пышном платье с белым фартуком. Она была похожа на служанку в таком наряде. Девушка легко схватила и подняла её. — Боже, прости меня, малышка. Я всего отвлеклась на миг, чтобы принести Вам молока, а Вы уже так плачете, – голос был мягкий и нежный. Она никогда до этого не слышала, чтобы кто-то так ласково с ней говорил. Милая особа легко подхватила «малышку» на руки, а после начала успокаивающе раскачивать. — Ну все, тише, тише. Ой, Атанасия, да Вы тут уже дел натворили, – кажется нащупали её мокрое бесстыдство. Девушку уложили на какую-то мягкую подушку и принялась раздевать. — Ваа! – Она начала кричать, пытаясь так выразить своё возмущение. Ей не особо хотелось, чтобы кто-то убирал за ней срам и тем более лицезрел её голой. — Ну-ну, Атанасия, в таком виде нельзя оставаться, – слегка укоризненно произнесла особа. В таком состоянии не выходило противиться, да и смысла не было. Сейчас она овощ, который полностью потерял контроль над своим телом. Пока её раздевали, мыли и вновь пеленали, до неё стало медленно, но верно доходить, что произошло. По крупицам собирала и сопоставляла все события, что случились после её триумфального пробуждения. Но, видимо, мыслительный процесс был настолько долгим и сложным, что от напряжения она вновь уснула.

***

Теперь она Атанасия, и ей уже 5 лет. Через год после своего возникновения в теле малышки она вспомнила, где раньше слышала своё новое имя: «Вроде бы я это смотрела... Хотя, нет, ерунда. Такие сериалы вряд ли кто будет снимать. Значит, я это читала, но у меня точно не входило в планы и бюджет покупка этого романа... Наверное, кто-нибудь из посетителей оставил.» - она так и не смогла вспомнить, где в действительности узнала печальную судьбу Атанасии. Решив, что удержать приобретенную жизнь будет не так легко, новоиспеченная Атанасия принялась разрабатывать план побега из Рубинового дворца. Как иронично, назвать дворец Рубиновым и в день её рождения окрасить его кровью всех находящихся в нем. Ровно в цвет этому яркому камню. Наверное, её здешний отец был тем ещё шутником, раз до одури любив маму Атанасии, посчитал собственного ребёнка убийцей и монстром. Несомненно, уже в утробе она разрабатывала метод убийства матери, что с трепетом вынашивала её у себя под сердцем. Она специально выбирала способ пострашнее, такой чтобы наверняка сразить и маму, и ненаглядного папашу. Не иначе Клод умел читать мысли, раз раскрыл её злой умысел, едва она появилась на свет. Если бы не добрая Лили, померла бы Атанасия прямо в руках «заботливого» отца. От его безграничной любви конечно. Эта златокудрая девочка не единожды в своих мыслях скручивала, топила и вешала своего кровного отца. При одном его упоминании она хмурила брови и надувала и без того пухлые щеки. И если бы Атанасия была судьей, она бы посадила его навечно. Нет, не на кол, она не выберет ему легкую участь, лишённую каких-либо страданий с его стороны. Она посадила бы его навеки во дворец, где собственная прислуга каждый день его обворовывала. Где его лишали бы еды, потому что денег на неё не хватило. Где выход на свет ему был бы запрещён. И весь мир был бы для него дворцом, в котором каждый день он трясся от страха, боясь одного человека, что в любой миг может лишить его жизни по щелчку пальца. Но Атанасия не так сильна, чтобы посадить Императора великой Обелии на своё место, поэтому недовольно бурча себе под нос ругательства, она идёт к своей заветной сокровищнице. Она была умной девочкой и знала, что только сама сможет обеспечить себе свободу. Только на себя она может положиться. В принципе в этой жизни ничего особо не изменилось. Она и представить не могла, что её поймают во время проверки качества позолоты на попе скульптурного ангела. Как было бы хорошо, будь это Лили, которая её отругала. Она бы даже сама предложила ей себя наказать за такое плохое поведение. Кто угодно, но не тот, кто являлся ей только в самых страшных снах. От упоминания имени которого, гнев в ней кипел так сильно, что костяшки рук пробивались на тонкой фарфоровой коже. Но этот гнев был временным, ведь стоило ей представить могущество этого человека - её маленькие коленки начинали трястись, как при самом страшном морозе. Она боялась его, боялась до дрожи, до холода в крови, что была такой же, как и у него. И лучше бы он проигнорировал это «отвратительное насекомое» и отправил побыстрей с глаз своих долой обратно в её пропитанный кровью Рубиновый дворец.

***

Теперь Атанасия обязывалась проводить ежедневно пару часов вместе с любимым отцом за семейным чаепитием. Лёгкий шелест листьев; от горячего чая исходит приятный цветочный аромат, весь стол заставлен сладостями для неё одной. Но эта идиллия для глаз и желудка ничуть не радует её сердце. «Да чтоб он утопился в этом чае!» - не раз в её маленькой светлой голове кричали такие смелые мысли. С их последней встречи Клод сильно заинтересовался своей забытой рядом «игрушкой». Да, она точно стала для него игрушкой, которая просто забавно и интересно убивает его королевское время. Ведь это же сплошное удовольствие: наблюдать за тем, как малолетний ребёнок изворачивается от любого колкого замечания в свой адрес: «Ты слишком тяжёлая», «Ты пополнела», «Кто учил тебя манерам?». И Атанасия, натянув самую милую и лучезарную улыбку, которую имеет в своём запасе, должна ответить что-то противоречащее разумным ответам на такие нелестные фразы. Ибо одно неверное слово, и оно может стать заключительным, поставив жирную точку в её новой амбициозной жизни. — Да, папочка, ты тоже очень красивый. Да пропади ты пропадом, урод. Теперь для Атанасии каждая ночь проходит одинаково. Если раньше перед сном она думала о том, что блестящего стащит для своей будущей свободной и безбедной жизни, то теперь она гадает о том, будет ли её завтрашний день последним? Так как сейчас она ходит не по лезвию, и не канату - между её беззаботной жизнью и верой в будущее натянута тонкая, как её волосок, нить. Эта нить скручена из надежды, такой ослепительной, но, как бы иронично не звучало, не надежной. Одно колыхание в её жаждущей жизни душе, и эта нить порвётся, как рвётся лёгкая паутинка, задетая невнимательным чужаком. А Клод видит, как изо дня в день она делает шажки по этой несчастной нитке, он смотрит, стоит внизу этого представления. Наблюдает, ехидно ухмыляясь. Ему интересно насколько хватит прочности, нет, не импровизированному мосту, а его любимой дочери. Ведь он для этого здесь и стоит, чтобы в любой момент отойти от места, куда она может упасть. Ему несомненно хочется вблизи лицезреть, как она вдребезги разобьётся, подобно хрупкому хрусталю, что так ярко блестит на Солнце. Зачем ему видеть страдания собственной дочери? Он должен убедиться в том, что его грудная клетка сейчас полностью пуста, рёбра ничего не тяготит, нет никакого давления изнутри. Ведь ни в коем случае там ничего не должно волнительно забиться при одном взгляде на переливающиеся золотом волосы. И ради этого беспощадного эксперимента он будет мучать её сколько того потребуется. Атанасия переживает, что однажды её верная стальная игла не сможет проткнуть кожу возле пухлых губ; не сможет пройти сквозь мягкие мышцы маленького рта. Ей ничуть не боязно ощущать эту пронизывающую боль от металла, страшнее когда пара ледяных глаз выжигает холодом. Так каждый день Атанасия берет в руки другой клубок, ловит пальчиками кончик этой сверкающей полупрозрачной нити, просовывает её в ушко острой иглы. И вышивает свою детскую, искренне наивную улыбку. Она с трепетом держит этот клубок, крепко прижимая к сердцу. Эти нити очень ценны, потеряв их, другие она не найдёт и не сделает, потому что нити лжи ей достались при рождении. Глупая девочка забывает, что уже все её существо насквозь пронизано этими чертовыми нитками лжи, которые вплелись во все органы и сосуды - их невозможно вытащить. И это правда так, обман - спасение её жизни, с которой она абсолютно не хочет прощаться. Атанасия всего лишь маленькая актриса, где театр, в котором она ярко выступает на сцене - это жизнь. Принцесса не только участник драматичной пьесы, но и развивающийся сценарист! Так рано поутру она встаёт и пишет сценарий своего будущего дня, в нем не должно быть зазубринок и длительных пауз. Антракты отсутствуют, перерывы запрещены. Ведь Атанасия всегда должна быть невинной, милой принцессой. И плевать если внутри она хочет кричать, ругаться, рвать в клочья. Ни одна мышца лучезарной улыбки не должна дрогнуть на её пухленьком личике. Клод продолжает звать маленькую обжорку на эти противные чаепития. Они его раздражают, каждая фибра души испытывает истинное отвращение при одном упоминании этого слова. Ведь именно этот омерзительно наполненный ароматом цветов чай забрал Диану у него. Он медленно топил её в шлейфе этих раскрывающихся нежных ноток, и черт побери, так и не дойдя до запаха сладостного яда, что был искусно растворен. Чай Липп отвратителен для Клода, но он продолжает его пить, хотя бы на краткий миг представляя моменты с ней. — У Атти будто во рту распускаются цветы, – радостно произносит тонкий голос напротив него. Клод широко раскрывает глаза и, ошарашенный, по глупости, пропускает первое сжимающее давление в груди. Он позволяет на мгновение забиться тому, что самолично вырвал и закопал руками в сырую землю, где с умиротворенным лицом лежит она. Дурак, который так и не понял, что его прекрасная Диана не исчезла, медленно растворившись в ночном полумраке. Она всего лишь стала частью блаженного воздуха, которым он с горечью дышит. Она появляется с ласковым дождём, впитываясь в землю, по которой он одиноко бродит. Она лучи яркого солнца, что заботливо греют его голову.

Она везде. С ним.

Но глупый Император не смог это осознать и принять, посчитав, что наглая девица играла с его сердцем. Нежно перебирая пальчиками, шепча томно слова любви и вечной преданности, она забрала с собой то, что держала в руках, когда умирала. Клод ни за что не позволит вновь быть использованным в таких поганых играх. И, кажется, он упускает момент, когда с трепетом и страхом в глазах, сорвавшись с места, бежит к дочери, упавшей со своих чертовых нитей, что наконец закончились и порвались. Он быстро ловит её на дрожащие руки, крепко прижимая к своей груди, в которой обезумевши сильно билось сердце.