Апофеоз

«...И утонув в пруде глубоком, Глупец тот рьяно воду обвинит. Так память он лозой затмит, Все заменив эмоцией убогой...»

В глотке беспощадно пересохло. Холодный пот каплями стекает по вискам. Глаза устремлены вперёд: они старательно отказываются воспринимать увиденное. Но его сердце предательски бешено колотится, пытаясь пробить хлипкую грудную клетку - не получается. Все его существо лишь желает доказать - он умрет, если совершит задуманное. Оставив дремучие попытки, сердце Клода хочет остановиться, замереть, убив его раньше совершения глупого поступка. А Клоду хочется жить. Поэтому он уверенно отталкивает вцепившегося в него Феликса и бросается прямо в этот поток беснующейся маны, что сейчас вырывается из его дочери. Мана и её обладатель всегда живут порознь. Она рождается задолго до человека, определяя, станет ли тот обычным тружеником или великим магом. И у многих людей её количество до смешного мизерно, тогда как у некоторых - размеры сравнимы с океаном. Но этой магической особе безразлично, если она убьёт или покалечит своего носителя и окружающих. Это проблемы хозяина, раз он не смог управиться и обуздать собственный объём потаенных возможностей. Мана не имеет эмоций, она не будет грустить, обратившись пылью вместе со своим сосудом. Наверное, поэтому люди, сумевшие подчинить это жестокое скрытое нутро, перенимают от неё гордое равнодушие ко всему. Магические силы Атанасии особенно нещадны, их не устраивает, что она такая маленькая и хрупкая, не умеющая управлять магией. А этой силе хочется быть высвобожденной, использованной, превратиться во что-то материальное и стать исполняющей любые желания. Она не хочет быть заперта навечно в этом миниатюрном тельце. Её свобода - это металлический вкус во рту Атанасии; это огонь, разожжённый во внутренностях принцессы; это страх в глазах других; это разорванная душа Императора. Оказавшись внутри этого торнадо, он смотрит на сжатый окровавленный комок, именуемый его дочерью. Сейчас вся её сила против вторжения Клода, она бьет и царапает тысячей игл и шипов, но ему плевать. Единственное, что ему хочется, - это горько усмехнуться, ведь великий Император Обелии наконец-то осознал и принял давно забытое в закромах сердца решение Дианы. С радостью отдать жизнь за собственное дитя? И кто бы мог подумать, что он также не вздумает мешкать. Клод без лишних запинок и размышлений просто ворвётся и предпримет все для её спасения. Оголит весь свой прозябший страх за жизнь Атанасии и превратит в силу, способную запечатать всю боль, которую она сейчас испытывает. И ему не страшно умереть за свой выбор. За её искрящиеся глаза, в которых он видит глупое очарование; за сладко произнесенное звонким голоском: «Папочка»; за переливающиеся золотом волосы, что так ярки, как у Дианы; за нежную заботу о нём; за бессмысленные разговоры в саду; за его солнечную дочь - не боязно потерять все, что у него есть. Ведь его жизнь - она. Клод когда-то не смог спасти свою любовь. Тогда он полностью вырвал и выбросил всё, что могло хотя бы на краткий миг напомнить о той, что заставляло учащенным трепетом биться сердце. Его глаза, утратившие любое упоминание, что он когда-то мог чувствовать, сверкали лишь холодным презрением. Клод самостоятельно рубил любое проявление привязанности, утопил возможность любить, отгораживался от бессмысленных эмоций. Но маленькой девочке с плохо скрытым страхом в глазах он позволил робко подойти. Из любопытства, не более. Хоть сам не заметил, как разрешил называть его ласково «папа», сияюще улыбаться и нежно обвивать его шею руками, ластясь мягкой щекой о лицо. Чаепития в саду стали привычкой, а её визиты - обыденностью. Вырванное и закопанное сердце вплелось обратно, забилось, как когда-то прежде. Качало и разносило по сосудам возрожденные из праха чувства, теперь названные родительской любовью, щедро насыщая каждую фибру каменной застывшей души. Теплота, поблескивающая в его топазовых глазах, стала щедрым даром, вручённым Атанасией. Как цветок чахнет без лучей светила, так и с угрюмым отцом произойдёт подобная участь. Для него лучи - это улыбка и мягкость взгляда. Ведь дочь стала его новым солнцем, что греет в любое время. Клод знает, что жизнь без солнца невозможна. Император с радостью примет в объятья благостную смерть, предназначенную Атанасии, смело преградив путь, не позволяя к ней подойти. Проваливаясь в темную хлябь, крепко прижимая к себе продрогшую от боли дочь, он глухим шепотом в воздух хрипло произносит: — Живи.

***

Витая и плавая в пустом мраке, он чувствует глубокую утрату, ему кажется, что у него забрали нечто ценное и дорогое. Что-то, без чего невозможно существовать. Видит золотистый отблеск вдалеке, Клод думает, что там таится ответ, поэтому судорожно тянет худую руку к остатку света, который стремительно покидает тьму. Он хочет прикоснуться к утраченному, но его сразу же выбрасывает из этого забвения. Клод видит перед собой странную девочку, ослепительно похожую на Диану, но с глазами, как у него. Его не покидает ощущение, что она несёт опасность, мужчину злит нахождение посторонних в его покоях, тем более когда ему так паршиво. Нет, Клод мог бы подумать, что она та выжившая в устроенной им кровавой бане. Он знает, что у него есть брошенная дочь, но то насекомое было маленьким, она никак не может быть такой взрослой. Его нагло хотят обмануть. Девочка приторно улыбается со слезами на глазах, судорожно шепчет «Папочка» - он знает наверняка: она самозванка. Хочет вспомнить, когда мог впервые встретить её, но голову стискивает сильными клещами, боль проникает в каждую клетку мозга, словно ещё немного и черепная коробка расколется под таким натиском. Он не выдерживает накативших ощущений и начинает истошно кричать, кашляя неожиданно появившейся кровью. Клод уверен, что эта девчонка повинна в его страданиях. Она падает в обморок вслед за ним, заставляя его почувствовать отвращение сжимание в сердце. И каждая новая попытка вспомнить что-либо о ней отдаётся адской болью. Вкупе к этому появляются странные чувства, исходящие непонятно откуда, словно сдерживающие, не позволяющие по щелчку пальца казнить самозванку. Я ненавижу её Не смей Убью Не сможешь Мне станет легче Не выдержишь И на каждую рождённую из ненависти и презрения мысль о ней он слышит пронзительный крик на колыхающейся границе разума и бреда. Крик истошный, не жалеющий Клода. Животный вой хочет спугнуть, детский плач хочет привлечь внимание, а тот, который звучит внутри него - рьяно желает убить спасти то, что он давно отринул. Любое проявление чувств и привязанности. Клод, едва услышав его, начинал в панике метаться из стороны в сторону, в конвульсиях содрогаясь и моля, чтобы это скорее закончилось. Он не хочет, не может, отказывается принимать то, что ему чуждо. Камнем пытается вбить эти противоречащие мысли чувства, повторяя продрогшими от боли губами: «Она не моя дочь, она самозванка, дрянь пытается всех одурачить». Но почему тогда тугим узлом все стягивается, когда Атанасия смотрит на него, также как он - сверкая гранями холодных топазов, переливаясь в студёной воде, выплескивая едва заметный отблеск злости? Ему противно и тошно, нет, не от глупой смелости девчонки бросать такие взгляды на Императора великой Обелии, омерзительно признавать, что он является причиной и объектом её злости. Тонкий голосок спокойно произносит слова, разносящиеся морозным гулким эхом по замолкшему бальному залу. — Сегодня такой радостный день, жаль, что Вы не примете мои пожелания, – замолчи. — Следуя Вашей воле, я удаляюсь, – остановись. — Долгих лет жизни и процветания Обелийской Империи, Ваше Величество, - закрой рот, — От всего сердца поздравляю Вас с днём рождения. Каждое новое слово Атанасии звонко бьет Клода. Ему хочется задушить её прямо здесь и сейчас; вырвать эти глаза, что так смеют на него смотреть; отрезать язык, что рискует так искусно дерзить. Но снова утробный крик глушит его желания, заставляя чувствовать только чистую ненависть к ней самому себе. ...Не осмелишься, не осмелишься, не осмелишься... После того вечера Клод не спал несколько суток. Не мог, ему было страшно, ведь пронизывающая мигрень и чертовый голос проявляются только при виде дрянной девчонки, которая стала его единственным сном. — Я не спал несколько ночей, но мой разум абсолютно чист, - темные мешки под глазами и вперившийся в пустоту уставший взгляд твердят об обратном. Его «ясный разум» - это наконец замолкший хриплый вой, который сдерживал его от причинения вреда Атанасии. Но сейчас он задавил те глубинные ощущения и теперь свободен в своих действиях. Когда что-то мешает - это нужно убрать. Клод убьёт эту надоедающую девчонку. Она удачно попадается в саду. Атанасия рвёт розы - упрямые красавицы с острыми шипами легко скручиваются под тоненькой ручкой и тихо падают на землю, завершая свою цветущую жизнь. Также, как её сердце рвётся при виде отца, в котором больше нет той скрытой заботы и нежности, больше нет её «папочки». К черту сад, к черту мир, если его нет рядом с ней. Шипы впиваются в маленькую ладошку, когда он с обезумевшим взглядом ударяет по ней заклинанием. Соцветия роз волной разносит по саду. Ещё раз, ещё раз и ещё раз... Удары по барьеру не прекращают греметь, обессилевший голос не прекращает гневаться. Она и не против. Это наказание за собственную слабость: папа страдает из-за неё. Отчаянье притворяется любовью и мягко накрывает принцессу вуалью безысходности, томно шепча о том, что единственный выход - это сдаться, смирившись со всем. Но Атанасии не хочется видеть, как Клода ранит собственная магия. Ей хочется кричать, чтобы он остановился, прекратил бесполезные попытки, она хочет броситься к нему в объятия, но слёзы предательски катятся по щекам, когда принцесса смотрит на письмена, что её сейчас защищают. Магический барьер, который он когда-то на неё наложил - прямое упоминание того, что папа ещё жив, он уберегает Атанасию, не давая самому себе убить родную дочь. Пока жива она, у неё есть шанс его спасти. Атанасия не сдастся. — Пока-пока, папочка, - тихий голос сливается с шелестом листьев роз, со сбивчивым дыханием Клода. Её прощание похоже на угасающий закат. Она медленно растворяется в воздухе, нежно улыбаясь, а в её глазах неимоверная трепетная мягкость. На миг ему кажется, что перед ним стоит Диана. Когда солнце исчезает, остаётся непроглядная тьма.