Дитя полярной совы

      Джарет в пальцах крутит тонкий золотой венец — в рассеянности размышляет, в путаных коридорах дворца разума силясь найти ответ на причудливый, нежданный вопрос: «как могло все прийти к этому?». Но тут же отметает странную мысль, из теней кричащую чужим и излишне старым: «неравнодушие не преимущество», — фыркая и напоминая самому себе, что это — его мир, он здесь король и все будет ровно так, как он сам того желает.       Гарри его, только его, и навсегда, пусть слово это чересчур сильно для ребенка восьми лет от роду. Гарри его сын, его наследник, его принц. Джарет готов осыпать его золотом, и наградить сотней-другой титулов, но останавливается лишь оттого, что первое Гарри-совсем-не-Поттера едва ли интересует, а второе и в виде идеи, — заманчивой только потому, что дарует призрачную возможность напомнить, кому Гарри принадлежит, — кажется слишком уж вульгарной безвкусицей. Это отчего-то успокаивает.       Он лишь хмыкает, гадая, не то ли чувство люди теперь называют «собственничеством», и обращает рассеянный, блуждающий взгляд на Гарри. Мальчишке, посреди опустившихся сизых туманов сумерек, — они, впрочем, рассеялись золотом чего-то, похожего на рассвет, стоило только Джарету пожелать, — вздумалось вытащить его из, против обыкновения, замершего в молчании замка, уводя вглубь Лабиринта. Каким-то образом очутившись, — оба давно уже научились ровным счетом ничему не удивляться, — в одном из диковинных тупиков, по размерам больше напоминавшему городскую площадь, расчерченную шахматными клетками отчего-то золотого и белого цвета, они (Джарет, повинуясь просьбе Гарри) там и остановились.       Гарри тут же поспешил не то упасть, не то запутаться в невесть откуда взявшихся прямо по середине шахматной доски-площади кустах и теперь едва слышным, сбивчивым шепотом что-то старательно втолковывал послушно кивающей синей розе, куда больше похожей на капусту, нежели на цветок.       Скользнула несколько странная мысль, что Лабиринт, в своем стремлении угодить явно понравившемуся ребенку, ничуть не похожему на гоблинов, — ради всего сущего, наскучили они даже Джарету, — усердно выращивал любимые Гарри розы, не заботясь об уместности и том, что розы розами делает. В понимании Джарета их таковыми делало чрезмерное количество колючек и раздражающе приторный аромат, однако возражать он отчего-то не пытался.       Золотой обруч в его руках, повинуясь лениво скользнувшей мысли, расцветает сотней пышных бутонов, но спустя мгновение облетает; паутиной пепла разлетаются в миг поседевшие лепестки.       С нарочитой досадой щелкнув пальцами, Джарет создает новую корону, — в который раз за пробежавшие пугливой кошкой часы, — сплетая колючие стебли и обрывая листья из мягкого, живого да пальцам послушного золота. Гарри наблюдает за ним в молчании, склонив голову набок — эдакий жест, выражающий чересчур многое: удивления, непонимание да щекотливое возбуждение. Король растягивает губы в кривоватой улыбке, поймав его пристальный взгляд, и протягивает сыну корону.       — Будь моим принцем, дорогой, — насмешливо, растягивая гласные, произносит Джарет.       Что-то в самом воздухе вдруг изменяется. Королю на мгновение кажется, будто Лабиринт затих — не то в ожидании, не то в предвкушении, но мысль эту он тут же отметает — не было такого и не будет никогда. Здесь жизнь застыла навеки — уж об этом он позаботился.       — Но разве так можно? — неуверенно спрашивает Гарри, растерянно сжимая в руке сорванный цветок. Джарет в рассеянности размышляет, в какую именно секунду колючки успели исчезнуть. — Я ведь на самом деле не твой сын...       — Кровью мы не связаны, — качает он головой. — И что с того? Я ведь считаю тебя своим сыном, а ты, как смею надеяться, принимаешь меня своим отцом, разве недостаточно того?       — Но разве нет средства… — Гарри запинается, так и не договорив, но в том едва ли есть нужда — король понимает его без всяких слов, за пролетевшие года изучив чересчур хорошо. Губы трогает невольная улыбка; скользит мысль, что быть может, это в природе людской — вечно усложнять все.       — Готов поспорить, что у магов, чьему народу ты некогда принадлежал, найдется с сотню ритуалов да обрядов, что связали бы нас кровью, делая по их законам отцом и сыном, но разве нужно нам это? Смысл не в словах, мой сын, — в помыслах и деяниях. Я признаю тебя своим ребенком, пусть в жилах твоих кровь иная течет; ты будешь им теперь уж всегда, — Джарет глаза отводит, мыслями витая в далеком, выцветшем прошлом. — Семья кровью не начинается, и поверь, кровными узами связанных проблем и горестей чересчур много, на мой вкус.       Лицо Гарри неуловимо меняется, тронутое грозовой тенью. Он опускает взгляд, прячет глаза, путаясь не то в словах, не то в мыслях:       — Обещаю, я не разочарую тебя и не доставлю проблем, только… — и вновь не успевает закончить, остановленный громким смешком отца. Тот широко усмехается, обнажая ровный ряд зубов и едва заметные клыки.       — Я выбрал тебя, а ты принял меня, и, — уверен, многие со мной не согласятся, — так куда проще, чем не иметь возможности избавиться друг от друга, по рукам и ногам с рождения скованным одной кровью.       — Но если…       Джарет вздыхает и хмурится, раздумывая, откуда вовсе взяться могли мысли подобные в голове сына.       — Нет. Никаких «если», дитя. Ты не разочаруешь меня, и даже если такое вдруг случится, то и тогда ты останешься моим сыном. Людям свойственно ошибаться, а детям — вытворять глупости; не беспокойся об этом.       Гарри громко вздыхает, отрывая лепесток у цветка, который до сих пор рассеянно вертел в пальцах.       — Но ты ведь на самом деле не мой отец, и все это не настоящее, и родители у меня другие, даже мама есть.       Джарет криво улыбается, силясь скрыть внезапно вспыхнувший гнев, но выходит дурно — никогда прежде подавлять свои эмоции он не старался, ведь надобности в том не было.       — Однако этой своей матери ты оказался даром не нужен, — цедит Джарет сквозь зубы, с неуместным удовлетворением наблюдая за тем, как Гарри, испуганно вздрогнув, отпрянул, и смотрит на отца теперь с обидой исподлобья. Король выдыхает, пытаясь успокоиться — не было никакого смысла пугать ребенка.       — Ты мой сын, Гарри, — чуть мягче продолжает Джарет. — Мы не разделяем одну кровь — и не разделим, ибо никогда я не позволю ни крови, ни смерти родиться в этом мире; но делим, как и каждый из здешних обитателей, лишь, быть может, в куда большей мере, магию Лабиринта. И на мой вкус, это куда важнее и крови уз, и самого воздуха… — на миг он замолкает, с довольством глядя на несколько удивленное лицо сына, — совершенно точно сына, теперь уж навечно.       — Ты, верно, и не заметил, но мой мир, — наш мир, — тебя уже изменил себе под стать, и миру людей, в котором был рожден, давно уж не принадлежишь. Ты мой; мой с того мгновения, как минул первый же день твоего здесь пребывания; давно уж ты часть этого народа и часть Лабиринта.       Долгое мгновение они в упор глядят друг на друга, будто и не моргая вовсе. Джарет щурится и фыркает в ответ разбегающимся муравьями мыслям, перескакивая с одной на другую. Он слушает, привычно душою или тем, что люди назвали бы его душой, и разумом сплетаясь с самым сердцем Лабиринта, старым и колючими ветвями оплетенным, бьющимся под землей, в воздухе и в воде, — везде, в каждом дюйме этого мира на нем созданного.       Хрупкую иллюзию разрушает рваным вздохом Гарри, пристально и с непривычной опаской смотрящий на него. Джарет ловит его жадный взгляд, которым сын, — чего бы он сам об этом ни думал, — глядел на него последние несколько минут, и кривит уголки губ в усмешке.       — И я могу быть твоим сыном всегда? — сузив глаза, осторожно спрашивает Гарри, вкладывая в свои слова, по старой традиции, чуть больше, чем пытался и был в силах объяснить.       — Разумеется, да, дитя мое.       Джарет скупо улыбается. «Всегда» — слово сильное. Слишком сильное как для восьмилетнего ребенка, так и для него самого, уверенного лишь в собственной непостоянности да скуке, что изредка да объявлялась, появлением своим руша излишне много надежд и планов.

***

      Гарри на мгновение застывает, растерянно моргая. В первую секунду его ослепляет сияющий мириадом цветов бальный зал, с толку сбивает громкий голос рогатого да синекожего церемониймейстера, провозгласившего о появлении принца, оглушает пестрая толпа собравшихся.       Разум неуверенно подкидывает на поверхность недавний разговор с отцом о порядках в мире людей и монархии, и Гарри гадает, взглядом теряясь в сверкающем золоте лепнины и серебре канделябров, в тончайшем кружеве маскарадных масок и расшитых седым жемчугом пышных юбках платьев да стеклянном блеске хрусталя и начищенного мрамора паркета, существуют ли в мире этом герцоги и бароны, маркизы и графы, лорды маноров и виконты, рыцари и князья…       Голова отчего-то кружится, а в ушах странно звенит чужой заливистый смех, шипящий шепот и звонкая размеренность разговоров. Мир на миг замирает, затихает и тысячи глаз обращаются на него, но спустя мгновение стеклянный купол тишины идет трещинами и разбивается, разлетаясь на сотни осколков-слез.       Робко он делает первый шаг вперед и прикусывает губу, не в силах понять и выразить вспыхнувший ярким пламенем внутри костер неведомых, диковинных чувств — странное переплетение алой нити восторга, золоченого счастья, перламутрового восхищения и пьянящего ликования невесть чему.       Гарри улыбается. Сначала неуверенно, не зная, позволено ли ему то, ведь в той странной книжке — сказке о принцессах, принцах, ведьме и двух рыцарях говорилось, что улыбаться и смеяться принцам и принцессам не положено и нужно «держать себя в руках»: не смеяться слишком громко и не бегать слишком быстро; но после смелее, зная — его отец ведь король настоящий, а не книжный, и Лабиринт совсем не тоскливая Англия, а значит и делать можно все, что только захочется. Отец ведь сам так сказал — «все-все, что только пожелаешь».       Отец однажды обещал подарить ему целый мир и создать еще сотню, самых разных, каких захочется, но Гарри не понял, говорил ли он то всерьез или вновь насмехался. Отец, — папа, отцу, кажется, нравится, когда он называет его именно «папой», — всегда такой: смеется, улыбается, говорит так странно и запутанно, но наверное, все же красиво, и никогда не поймешь — серьезно иль шутя. Но Гарри отчего-то верит: если папа захочет, то и целый мир сотворит. Для этого ведь только и нужно, что две латунные палочки, яблочное семечко и роза, — он сам так сказал, и кажется, почти без смеху.       Гарри крутит головой по сторонам — наверное, стоит попытаться найти папу. Он точно должен быть здесь, сам ведь настоял на том, чтобы и бал устроить и чтобы Гарри обязательно там появился, непонятно, правда, зачем. Папа говорил что-то про титулы, знаки, границы и представление, но Гарри, ничего толком не поняв, запутался.       Папа редко когда что-то у него просил, а появиться на настоящем балу, — самом-самом взаправдашнем! — как он тогда думал, было бы здорово. Непривычно кололась праздничная, как сказала служанка-гоблинша, чем-то похожая на его старую няню, одежда — снежно-белая, — это странное выражение Гарри прочитал во все той же книге, не зная вовсе, что означает «снежный», — и причудливо расшитая серебром.       Отчего-то вся его одежда, как давно заметил Гарри, была именно белого цвета; решившись однажды спросить о причине тому папу, вразумительного ответа он так и не дождался. Белые с золотым узором жилетки, странные белые рубашки с пышным рукавами и штаны из причудливой, грубой, синеватой ткани. А сегодня его мало того, что нарядили во все белое, — и камзол, этот ужасный камзол! — так еще и заставили надеть корону. Корона тоже была странная: не та, которую сделал ему отец, а новая — словно сплетенная из серебряных нитей паутины с маленькими перьями-каплями.       Гарри старается идти медленно, осторожно, но ненароком оступается, путаясь в длинном плаще кого-то рогатого и скрывающего все лицо за цветастой, красно-синей маской. Он заливается краской стыда, неловко бормоча извинения, но замолкает, оборванный вспышкой громкого хохота троих, все таких же трехрогих и за масками лица прячущих, в числе которых и тот, на чей плащ Гарри наступил.       Оттого Гарри смущается лишь больше, торопясь уйти и, может быть, спрятаться в каком-нибудь темном, укромном углу, подальше от этих диковинных и рогатых взрослых, глядящих на него сверху вниз из-за аляпистых улыбчивых масок. Но замирает, остановленный неожиданно легшей на плечо тяжелой рукой.       В испуге он вздрагивает, резко оборачиваясь, но тут же успокаивается — с широкой усмешкой на него смотрит довольный невесть чем отец.       — Мое дитя, — голос его причудливо пляшет, переплетаясь с серебряным перезвоном чужого далекого, но будто бы вездесущего смеха; тягучем, мерцающем и почти незаметным в общей какофонии звуков пении арф и скрипок, да шелесте юбок и стуке туфель. — Нынче Луне суждено погаснуть в звездах, а тебе, на новую ступень взойдя, — выбор сделать.       Гарри удивленно хмурится, силясь разобрать, о чем родитель говорит на этот раз. Вспоминает: и правда, рассказывал папа о том, как из скуки изредка гасит луны и жжет звезды, место новой жизни на червонно-золотом небосводе расчищая, но к чему это сейчас?       Отец, ловя его изумленный взгляд, лишь усмехается, мягко уводя — ведя сквозь переливающиеся мириадами всевозможных оттенков воды из собравшихся, что в безмолвие расступались пред ними, словно так и правильно, просто да привычно.       — Смотришь так, как будто хочешь что-то сказать, — рассеянно произносит король, когда они оказываются в дальнем конце залы, скрытом мягкой полутьмой колонн.       Гарри против воли тяжело вздыхает, в глубине души больше всего желая этого разговора, но и надеясь, что он никогда не случится.       — Мне скоро девять, — осторожно говорит он, внимательно глядя на отца.       — Я помню, — вновь усмехнувшись, кивает он и насмешливо прищуривается: — Ты хочешь что-то попросить?       Мгновение Гарри молчит, собираясь с мыслями, и после, зажмурившись, быстро выпаливает, боясь невесть чего:       — Я хочу учиться. Хочу в настоящую школу магии, пожалуйста?...       Несколько секунд ничего не происходит, а затем отец произносит то, что Гарри ожидал услышать меньше всего:       — Хорошо. Скажи только, какую именно.       Голос его, пусть и звучит несколько недовольно, рассерженным не кажется, и Гарри вздыхает уже с облегчением — ссориться из-за такого он хотел, зная, что готов уступить отцу при малейших признаках гнева с его стороны. Он не то чтобы так сильно хотел учиться, пусть и магии — нет, Гарри мечтал увидеть других магов, таких же, как и сам он, узнать их, понять, познакомиться; подружиться, быть может.       — Я ведь обещал тебе, дорогой, — это отец говорит уже куда мягче, смотря на него с неким тусклым интересом и едва заметным раздражением, отчего Гарри чуть коробит. — Просто выбери, в какую ты хочешь; об остальном я позабочусь. Условие лишь одно: не в Хогвартс, и быть может, все же не в американскую школу. Американцы — создания… чудные; твои драгоценные англичане взяли за традицию их недолюбливать.       Гарри осторожно, еще до конца не веря своему везению, улыбается.       — Я подумал… — робко начинает он. — В книге, которую ты мне в последний раз подарил, было написано, что в мире есть несколько лучших магических школ. Обучение во французской начинается с восьми лет, в японской и русской — с семи, а…       — Короче, — обрывает его на полуслове Джарет, обращая полный снисходительной терпеливости взгляд, от которого Гарри передергивает. — Ты ведь уже выбрал, не правда ли?       — Да, — нерешительно произносит он, кусая губы. — Дурмстранг. Ты ведь не?...       — Дурмстранг так Дурмстранг, — король тяжело вздыхает и трет переносицу. — Все, что пожелаешь, мой сын…

***

«Маленький герой похищен! Гарри Поттер украден из собственной постели!»

      Сириус сминает в руках пожелтевшую вырезку из газеты семилетней давности. Пустым взглядом блуждает он по комнате, силясь отыскать хоть что-нибудь, за что можно было бы зацепиться. Тщетно — не находит.       Маленькому Гарри, их Гарри, сыну Джеймса, должно было исполниться завтра или, вернее, уже сегодня — кажется, уже перевалило за полночь, — девять лет. Но не исполнится — давно «похищен» обратилось в «пропал без вести», а после и вовсе — в «признан погибшим». Гарри, единственный в мире человек, переживший убивающие проклятие, был так просто выкраден и убит. Убит ли? Они не знают даже этого.       Искать давно уже бросили; смысла нет, — так говорили. Сколько сотен, тысяч раз это пришлось услышать ему самому, сколько раз — от Лили, что ранило лишь больнее?       Сириус не знал, знать не хотел, каково было ей самой — юной совсем девушке, потерявшей сначала супруга, а следом и единственного ребенка. Не знал он, пусть и провел долгие, безумно долгие ночи гадая, перед кем виноват больше: перед Джеймсом — в том, что обещав сберечь сына, грандиозно провалился, или перед Лили — не сумев Гарри отыскать и вернуть.       Они сделали все, что смогли, — утешение слабое, давно уже потерявшее всякий вес. Нет, не все, далеко не все — и вновь Сириус не знал, что должен был еще сделать, но был твердо уверен в том, что сделал недостаточно. Всегда будет недостаточно, — единственное, что он, пожалуй, знает точно.       Взгляд возвращается к наполовину опустошенной бутылке огневиски, но Блэк себя одергивает — напиваться до беспамятства чересчур глупо даже для него, да и чего уж теперь?... И тут взгляд сам собою падает к злосчастному обручальному кольцу на безымянном пальце — очередной насмешке судьбы. Губы кривятся в жалкой усмешке; скользит ленивая мысль, что бы сделал Джеймс, узнай, что лучший друг после его смерти не сумел не только сына защитить, но и на жене, — вдове, — женился.       Честно говоря, он и сам толком не понял, как так вышло. Люди говорили одно время: общее горе сближает. О, об их браке говорили долго, обсуждали, осуждали, — Сириус помнит каждый упрек, проклятие, косой взгляд и презрительную улыбку.       Сириус не знал — чувствовал. Чувствовал, разделяя общее горе — от потери Джеймса, Гарри исчезновения; понимал, как казалось, общее отчаяние, страх, робкую, дрожащую надежду… Он тонул в ее темных, пустых взглядах, задыхался в редких, непривычно хриплым голосом словах произнесенных и терялся, глядя да не в силах ничего сделать, в рваных движениях загнанного зверя. Лили менялась, менялась быстро, ужасающе быстро.       Поначалу Сириусу казалось бы, что ей вовсе все равно, что сына пропажа принесла не боль — успокоение, а после вдруг что-то хрустнуло, ломаясь. Сириус не знал что, не знал почему и отчего — он лишь наблюдал, не спрашивал, не говорил. Они поженились, не слишком понимая, зачем; тогда это показалось единственным верным решением. Быть может, таковым оно и являлось.       Вчера Лили сказала ему, нервно комкая край платья, что беременна. Сегодня Гарри исполнилось бы девять. Что делать завтра, Сириус едва ли знает.