Глава третья
19 сентября 2021 г., 03:00
Гарри жмурится и зевает, прикрывая рот ладонью. Золоченое небо-купол Лабиринта сейчас совсем светлое, будто выцветшее — царит ранее утро.
Он не уверен, что раньше, до его появления, здесь вяло текущее время делилось на дни, рассветы и закаты — отец однажды мимоходом бросил, что создал их для него; гоблинам и… остальным подобное едва ли нужно было. Гарри знает: еще раньше не было и времени; отец, не то в рассеянной случайности, не то преследуя очередную свою запутанную цель, сказал что и его сотворил когда-то давно для кое-кого особенного.
Гарри знает, что этого кое-кого звали Сара — отец порой заговаривается, невольно или вновь специально называя его ее именем. Он часто гадает: какой она была, кем она была? У родителя спрашивать отчего-то не хочется. Таинственная Сара занимает и путает мысли, звучит настоящей загадкой — первой в его жизни, и свой собственный секрет-тайность Гарри хочет раскрыть сам.
Разумеется, у него наверняка ничего не выйдет, но отчего бы не попытаться?
Следы Сары, будто и сама она, были везде и вместе с тем нигде. О ней говорили: ее имя изредка раздавалось средь рычания странного великана Людо, проскальзывало в шепотках придворных или тех, кому захотелось сыграть их роли, неосторожно вылетело единожды у кого-то из Банды Рыжих — Гарри не повезло встретить их лишь раз, тем самым впервые выведя отца из обыкновенного безмятежного настроения.
Тогда он будто бы показался… обеспокоенным? Самую малость, только рябая тень промелькнула на лице, чтобы в следующее мгновение вновь смениться извечным смешливым равнодушием. Этого, впрочем, было достаточно — он увидел. Они никогда больше не говорили об этом; отец ни слова не сказал, и, как бы ни желал узнать Гарри хоть что-нибудь, сам завести о том разговор не решался.
В конце концов, все, что узнать ему о Саре удалось, так это то, что у нее был младший брат — Тоби, и она была первым человеком, в Лабиринт явившемся и с такой же легкостью ушедшим. Гарри не знал точно, что сталось со всеми остальными людьми, если таковые здесь вообще когда-нибудь были, но предполагал, что их обратили в гоблинов.
Сочувствия или жалости при мысли об этом он не испытывал и не совсем знал — должен ли. Думать о подобном было скучно: гоблины всегда казались ему забавными на вид, но раздражающе скучными при более долгом знакомстве.
Отец говорил, что они — не равны, а значит, ему вовсе не обязательно общаться с ними. Гарри не понимал причины лукавой усмешки в глазах родителя, загоревшейся в то мгновение, и предпочел не задумываться об этом — ответа знать не хотелось. Общества отца, его внимания, взглядов и их вкрадчивых, путанных и диковинных бесед Гарри всегда было достаточно — большего он не хотел и в большем не нуждался. Мысли о том, что, когда он уедет в школу, им придется расстаться на целый год, Гарри старательно гнал прочь.
Гарри моргает, давя новый зевок.
— Доброе утро, дорогой, — голос отца, как и всегда, раздается за мгновение до того, как появляется он сам — возникает будто из ниоткуда, из пыльной тени выскользнув.
А быть может, так и есть на самом деле — умеет ведь по теням ходить, кому как не Гарри знать? Отец и его пытался было этому научить, но ничего не вышло: вообразить, словно само его тело и есть не более, чем тень, у Гарри не получалось, и отец скоро бросил всякие попытки его учить, сказав, что, должно быть, нужно немного подрасти — особым терпением родитель никогда не отличался.
— Доброе, — бормочет Гарри, в рассеянности блуждая взглядом по фигуре отца. Очередная причудливая рубашка с серебряной вязью вышивки, бриджи, высокие сапоги и невесть зачем накинутый на плечи плащ. Все в точности как всегда — странно-привычно.
Гарри вздыхает и кривится, обращая взгляд обратно к тарелке перед собой, полной вязкой и отвратительно-теплой каши. Отец говорит, что в людском мире обычные родители кормят своих детей кашей и говорят, что это полезно. Кашу он не любит и силится даже не думать, кто готовит ее для него.
Гоблинам не нужна была пища, по крайней мере, не такая; отцу, — он знает, — тоже не так уж и необходимо питаться. В Лабиринте невозможна смерть — точно не от голода. Но отец говорит, что он еще ребенок и значит, — так говорят в мире людей, — должен правильно питаться. Это раздражает и совершенно точно не имеет смысла, но Гарри спорить давно уже не пытается, поняв — подобным образом тот выражает свою своеобразную заботу. А это приятно.
Гарри бросает на отца быстрый, вороватый взгляд исподлобья. Сегодня его день рождения — девятый день рождения, и он хочет знать, было ли… Он ведь не мог забыть, не мог обмануть, правда?...
Отец сидит напротив него с безучастным выражением лица, скрестив руки на груди и молча наблюдая, будто в ожидании невесть чего. Гарри хмурится, выжидательно глядя на него в ответ. Несколько минут они сидят в тишине, просто лишь буравя друг друга взглядами. В конце концов, король не выдерживает и кривится в несколько странной усмешке, поднимая руки, словно признавая поражение.
— Ты, похоже, настроен решительно и от этой глупой идеи отказываться не собираешься, — произносит он, щурясь.
Гарри вздергивает подбородок и смотрит с не меньшим упрямством. Разумеется, нет.
— Что ж, чудно, — отец нарочито недовольно фыркает, но в глазах его плещется насмешливый, отчасти детский восторг, который он позволяет Гарри без особого труда прочитать. — Вот твой подарок. Наслаждайся.
На стол перед ним беззвучно ложится конверт с ярко-малиновой восковой печатью. Гарри широко распахивает глаза, смотрит с благоговейным неверием, прекрасно зная, что это означает, но не смея надеяться, что происходит это на самом деле. Под острым отцовским взглядом он неуверенно тянется к конверту, ломает печать и судорожно сжимает в пальцах выпавшее письмо, будто боясь, что оно исчезнет, растаяв дымкой иллюзии.
Мгновение буквы мельтешат перед глазами, не желая собираться в слова, и Гарри рвано выдыхает, пытаясь успокоить сердце, с отчаянием раненной пташки бьющееся о ребра-клетку.
ШКОЛА ЧАРОДЕЙСТВА И ВОЛШЕБСТВА «ДУРМСТРАНГ» Директор: Игорь Каркаров Дорогой мистер Уилльямс! Мы рады проинформировать Вас, что Вам предоставлено место в Школе чародейства и волшебства «Дурмстранг». Пожалуйста, ознакомьтесь с приложенным к данному письму списком необходимых книг и предметов. Занятия начинаются 1 сентября. Ждем Вашу сову не позднее 1 августа. Искренне Ваш, Сорин Раду, заместитель директора!
Гарри молчит, не понимая толком, что должен сказать. Тишина повисает глухая, зыбкая и горькая, совсем не похожая на ту, что тепло и спокойно вьется меж ними обычно. Он вновь хмурится, кусает губы и пытается разобрать, какое чувство испытывает в это мгновение. Удовлетворение? Наконец он решается заговорить, мимоходом удивляясь странной хриплости звучания собственного голоса и стараясь не глядеть в глаза отцу: — Уилльямс? Тот глухо фыркает. — Генри Джарет Уилльямс. Ты будешь учиться под этим именем; боюсь, «Гарри Поттер» все еще способен привлечь к себе чересчур много внимания. Ты выбрал школу для темных магов, но, верно, напрочь позабыл, что успел в раннем детстве одного убить, что едва ли пришлось им по вкусу — «Поттеру» в этой школе едва ли стоит появляться. Генри же Уилльямсу, никому не известному полукровке, никакая опасность там не угрожает. Ты ведь все понимаешь? — Да, конечно, — заторможенно кивает Гарри, пусто глядя куда-то сквозь отца. После он, опомнившись наконец, слабо улыбается и тихо, все еще не до конца веря в реальность происходящего, говорит: — Спасибо, — и торопливо опускает голову, читая второй лист письма.Школа Чародейства и Волшебства «Дурмстранг»
Форма Студентам-первокурсникам требуется: Три простых рабочих мантии (черных). Одна простая остроконечная шляпа (черная) на каждый день. Одна парадная мантия (красная) Одна пара защитных перчаток (из кожи дракона или аналогичного по свойствам материала). Одна шуба. Пожалуйста, не забудьте, что на одежду должны быть нашиты бирки с именем и фамилией студента. Каждому студенту полагается иметь следующие книги: «Книга заговоров и заклятий: ступень первая». Гельмут Вебер «История магии». Авелин Моро «Теория магии». Вернер Гофман «Пособие по трансфигурации для начинающих». Пауль Рихтер «Тысяча магических растений и грибов». Филли-да Спора «Магические отвары и зелья». Жиг Мышъякофф «Фантастические звери: места обитания». Ньют Саламандер «Темные силы: пособие для начинающих». Август Кёниг Также полагается иметь: 1 волшебную палочку, 1 котел (оловянный, стандартный размер № 2), 1 комплект стеклянных или хрустальных флаконов, 1 телескоп, 1 медные весы. Студенты также могут привезти с собой сову, или кошку, или жабу. Напоминание для родителей: студенты младше четвертого курса не имеют права на владение посохом. Голос отца в который раз вырывает его из мыслей — сейчас Гарри растерянно раздумывает над тем, зачем ему в школе жаба и как вообще отправить письмо с совой: — Не стоит беспокоиться, я взял смелость отправить согласие на обучение за тебя. Если не возражаешь, за покупками пойдем завтра, и, дорогой... Отец вкрадчиво улыбается. Гарри напрягается, чересчур хорошо зная, что ждать от этой улыбки чего-то не плохого не стоит. — Да? — Ты не принадлежишь их миру, помнишь? — ласково произносит король со все той же улыбкой на губах. — Ты мой сын, Гарри, твой дом — здесь, и Лабиринт — твой истинный родной мир. Навсегда. — Навсегда, — глухо повторяет Гарри, не зная, звучит ли это проклятием иль благословением.***
— Загадай желание, — мимолетно бросает отец, даже не глядя на него. Они стоят у рамы зеркала — деревянной, с причудливой резьбой; стоят у стеклянной двери в мир иной, Гарри родной и вместе с тем незнакомый. Но отчего-то не переступают порог. — Что? — Гарри недоуменно хмурится. Желания — это магия, особенная магия Лабиринта, которой он живет. Желания сбываются, всегда сбываются, если знать, как правильно загадать. Но отец говорит, что сделает все для него, пусть и желать Гарри нечего — ему давно подарено все. Он гадает: такая ли магия живет в том, обычном мире? Сбываются ли желания всегда и везде, или это — лишь очередной отцовский дар ему одному? — Тебе стоит загадать желание, пока мы еще здесь, и исполниться оно может без труда. Если помнишь, преподают в твоей ненаглядной школе на румынском, которого ты не знаешь, и, думаю, это проблема. Гарри разочарованно поджимает губы, услышав лишь единственное, что, как ему кажется, имеет значение: нет, не исполняются в том мире желания. — Разве нас не будут учить ему? — Может и да, может и нет, какая разница? Разве не будет так проще? — в тон ему отвечает отец, по-прежнему не поворачивая головы и что-то усердно высматривая в мутно-белой зеркальной глади. — Но я не хочу так, — упрямо отвечает он. — Хочу как все. По-обычному, по-настоящему. — Это пустая трата времени. — Но так ведь все люди делают. Какой смысл тогда вообще идти учиться, если я могу просто загадать желание? — О, не поверишь, но именно этот вопрос занимал мои мысли последний год. Вот ты мне и скажи: какой? Гарри морщит нос. Ответа у него будто и нет, пусть и есть что сказать. Правда звучит глупо, и в ее истинности он не уверен, заговаривая несколько смущенным голосом: — Просто хочу узнать: каково это — быть обычным человеком? Каким бы я стал, если б ты не забрал меня? Отец наконец оборачивается. Глаза сужает, смотрит отчего-то удивленно и раздраженно. — Но я ведь забрал. Ты не обычный человек, мой сын, никогда не был и уж точно не будешь. Тебе стоит помнить об этом. Идем. Он протягивает руку, которую Гарри, ни секунды не колеблясь, сжимает, чем у родителя вызывает скупую усмешку. Они ступают в зеркало, на краткое мгновение утонув в сияющем мареве перехода, и оказываются на оживленной, залитой светом полуденного солнца улице. — Добро пожаловать в магическую Данию, дитя. Дания. Незнакомое слово странно ложится на язык, разливаясь щекочущим теплом. Он, кажется, любит Данию, пусть и весьма смутно представляет, что это такое. — Где мы? — хрипло выдыхает Гарри, с жадным любопытством оглядываясь по сторонам. — Точнее?.. Улица широкая, пестрая, светлая и до странности людная; Гарри робко улыбается, понимая, что впервые в жизни видит столько людей в одном месте сразу. Первая мысль: слишком громко. Люди говорят, смеются, шепчутся, кричат и восторженно восклицают, толкаются, машут руками… Обычные люди, обычная улица и обычный мир — его мир, и люди, точь-в-точь на него похожие! Гарри замирает и просто смотрит. Смотрит-смотрит-смотрит, пытается поверить, пытается осознать. Отчего-то не выходит — происходящее кажется диковинным, излишне прекрасным сном. Он не хочет просыпаться. — В Копенгагене. На магической улице, единственной во всем городе, где ты можешь приобрести необходимое для учебы. Нам стоит поспешить, если, конечно, ты не желаешь опоздать. — Опоздать куда? — удивленно вскидывается Гарри. Король вместо ответа фыркает, крепко хватает его за руку и тянет прямо в толпу, следуя собственному, ему одному известному и понятному пути. — На встречу с одним из твоих будущих преподавателей. Он поможет тебе с покупками. И он единственный, кто знает о тебе почти всю правду, за исключением, пожалуй, нескольких занятных фактов о твоем появлении на свет или семье, с которой ты связан кровью; это было необходимой мерой, чтобы я мог… Впрочем, нет; не важно. — О? Гарри не знает, что должен сказать. Этого он не ожидал — не того, что отец так просто… оставит его? В незнакомом мире, в обществе незнакомца. Но он ведь сам этого хотел, разве не так? — Тебе стоит только сказать «нет», и мы вернемся домой, — вкрадчиво произносит отец. Гарри слышит меж его слов все то, что сказано не было и не будет: вернемся домой, никогда не будем больше об этом говорить, и ты навсегда останешься в Лабиринте. Нам будет так чудесно вместе, правда ведь? — Все в порядке, — робко шепчет Гарри. Он не хочет, совсем не хочет навечно остаться в Лабиринте, так никогда не узнав, каков он — его родной мир. Хотя отец, наверное, был бы в полном восторге. А быть может и нет: быть может, все происходящее теперь — не более, чем его удачная манипуляция, маленький шаг на пути к неведомой, призрачной цели. В конце концов, его отцу так часто бывает скучно. Король разочарованно поджимает губы и кивает, больше не произнося ни слова; настойчиво тянет за руку, ведет куда-то вперед и направо. Гарри моргает и широко распахивает глаза, стараясь увидеть и запечатлеть в памяти, как можно больше — кто знает, когда еще у него появится такая возможность? Они идут молча. Это привычно, но вместе с тем странно: никто из них не произносит ни слова, однако не повисает звонкая и звенящая тишина — воздух полон гулом чужих голосов. Наконец отец останавливается, резко дергая Гарри за руку и заставляя встать рядом. На мгновение Джарет застывает у самого порога в… необычное здание, которое, должно быть, называют «трактиром», — Гарри знает, он читал, — прежде чем, тряхнув головой, с обычной для себя решительностью войти. Гарри думает, что подобное промедление, пусть и секундное, довольно странно, но решает не задавать вопросов. В трактире душно и людно; к ним тут же обращаются несколько тяжелых, липких взглядов, что, кажется, раздражает — Гарри не уверен, все еще не свыкнувшись с оглушающей реальностью происходящего. Это так ново. Это все так ново. Пробегает мысль, что они в своей обычной одежде здесь выглядят до дикости неуместно. Все волшебники отчего-то носят странные балахоны; мантии, как, помнится, было сказано в письме. Отца это, впрочем, будто бы не смущает вовсе, а значит, и ему самому беспокоиться не о чем? Скоро у него тоже будет мантия. Забавно. Вскоре они останавливаются у одного из столиков. Им навстречу поднимается незнакомый пока еще Гарри мужчина: светловолосый, широкоплечий, с чересчур цепким и цинично-заинтересованным взглядом водянисто-голубых глаз. Черты лица у него приятные, но самые обычные и совсем не запоминающиеся; Гарри испытывает глупое, детское огорчение оттого, что дикие его мысли о том, как выглядят волшебники — обязательно с сотней шрамов, может, парой маленьких рогов или еще чем-нибудь чудным, — не оправдались. Мужчина, разнообразия ради, одет не в мантию — в простые темные штаны, рубаху странного, свободного кроя и причудливые остроносые туфли. — Мистер Джарет, — незнакомец вежливо улыбается. Голос его звучит с хриплым, но мягким акцентом да с некоторыми неуверенными паузами, как если бы он сомневался в том, что говорит и говорит ли правильно. Получив кривую усмешку от короля, он, никак это не прокомментировав, пристальный взгляд обращает на Гарри: — Юный мистер Уилльямс. Приятно наконец познакомиться. Мое имя Сорин Раду, я заместитель директора Дурмстранга и ваш сопровождающий на этот день. — Я оставлю вас, — сухо бросает Джарет, и, не дожидаясь ответа, разворачивается, быстрым шагом направляясь к двери. Гарри оставалось лишь рассеянно раздумывать над тем, как же они найдут друг друга после, когда он закончит с покупками, и почему непременно нужно было приставить ему в спутники именно заместителя директора. И кстати говоря, почему Дания? Они остаются наедине. Гарри хмурится и поднимает на Раду неуверенный, чуть любопытный взгляд, не зная, что теперь делать. Тот неловко улыбается ему в ответ, сцепляя руки в замок и глядя сверху вниз с некоей растерянностью. Кажется, до сих пор заместителю директора подобным заниматься не случалось. Это могло бы быть смешно, если б только Гарри не был занят мыслями о том, что впервые остался один на один с другим, абсолютно незнакомым человеком; магом, к тому же. — Вы не могли бы больше рассказать мне о школе? — наконец просит Гарри, не зная, куда деть руки. — О, разумеется, — лицо его визави принимает облегченно-благодарное выражение. У Гарри складывается странное ощущение, что с детьми тому никогда прежде не приходилось надолго оставаться наедине. — Что ж, думаю, стоит начать с того, что в Дурмстранге есть всего три факультета: Венери, Фламма и Гласиас. На первом учатся только девушки; на последних двух — исключительно юноши. Про обряд распределения у нас рассказывать не принято; да вы и сами скоро все увидите. Обучение у нас длится, — думаю, это вам уже известно, — двенадцать лет — с девяти до двадцати лет соответственно. Оценок нет — у нас зачетная система; об этом подробнее вам расскажут на уроках. Официальный и ведущий язык в школе — румынский; на нем проходят лекции, на нем же все ваши учебники. Однако ученики у нас из разных стран, и потому румынскому и, по выбору, немецкому или французскому вас будут обучать в течение первых трех лет… — на миг Сорин замолкает, облизывая пересохшие губы и лихорадочно соображая. — Что ж, быть может, есть что-то конкретное, что вы хотите узнать, мистер Уилльямс? Гарри качает головой, подавляя раздражение — сказанное, являясь общедоступной информацией, уже было ему известно, и потому едва ли представляло интерес. Мгновение он думает, стоит ли и в самом деле что-нибудь спросить, но мысль эту скоро отметает — лучше уж подождать еще немного и увидеть все своими глазами. — Мы можем купить палочку первой? Маг отчего-то снисходительно усмехается. — Конечно. Пойдемте. Гарри рассеянно кивает и пропускает его вперед. Они выходят из трактира и вновь вливаются в мельтешащую, разноцветную толпу. Гарри нащупывает в кармане мешочек с монетами, всунутый отцом со словами «тебе это пригодится» и странным, смеющимся взглядом в придачу. К лавке торговца палочками — о, Гарри улыбается этому названию, пришедшему само собой, понятия не имея о том, каково истинное, — они приходят на удивление скоро. Но тут Раду отчего-то молча качает головой, жестом приказывая ему идти одному. Изумления Гарри почти не испытывает — взрослые слишком странны, чтобы удивляться каждой их глупости, а маги еще хуже. Звенит колокольчик. Гарри осторожно оглядывается по сторонам и щурится — в лавке царит полутьма и сонная тишина. За прилавком, будто разбуженный его появлением, поднимает взъерошенную голову на вид совсем еще молодой мужчина, окидывая посетителя скучающим, ленивым взором. — Højre eller venstre? — спрашивает он. Гарри прикусывает язык. Ох. Он совсем забыл об этом. — Простите, я не понимаю… — О, нет… — обреченно вздыхает парень с сильным резким акцентом, пряча лицо в ладонях. «Не очень-то и вежливо», — думает Гарри, но предпочитает промолчать. — Американец? — Англичанин, — немного неуверенно отвечает Гарри, чем почему-то заметно приободряет собеседника. — Хвала Вальравну. Что ж, я спросил: правая или левая? Чувствуя себя до одури глупо, Гарри переспрашивает: — Правая или левая что? Волшебник в ответ ему презрительно фыркает. — Разумеется, рука. Итак, правая или левая? Какой ты держишь перо? — Ох, — Гарри хмурится. Писать пером ему не нравилось. Зачем, если можно просто пожелать, чтобы слова сами проявились? — Правая, наверное. — Чудно, — буркает продавец и, тихо бормоча себе под нос что-то на датском, спешно скрывается за какой-то дверью, чтобы, появившись спустя пару минут, вывалить на прилавок перед Гарри небольшую горку лакированных деревянных футляров. — Бери. С прежним стойким ощущением бредовости происходящего Гарри робко тянется к первому футляру, и, открыв его, наконец берет в руки палочку. — Ну же, взмахни ей, — недовольно торопит его волшебник. Гарри хмурится, но все же подчиняется. Светло-зеленую мантию продавца охватывает огонь. Тот, впрочем, не выглядит ни слишком удивленным, ни испуганным — только раздраженным. — Я сказал «бери», — медленно произносит он, и акцент отчего-то вдруг усиливается. — Но ты ведь не взял первую попавшуюся, правда? — Ой. Гарри чувствует, как щеки опаляет жаром. — Мне очень жаль, я не… Мужчина обрывает его взмахом руки. — Просто потянись, — устало говорит он. — Прислушайся к себе, прислушайся к ним и выбери ту, которая отзовется. Гарри переводит молчаливо-ошарашенный взгляд с него на неряшливую стопку футляров. По привычке он загадывает желание, тяжело вздыхает и закрывает глаза. Ответом ему служит тишина. Он хмурится еще сильнее, кусает губы. И, вытянув руку, наугад хватает первую попавшуюся палочку, которая, к его тихому ужасу, отзывается теплом в ладони. К счастью, проходит долгая секунда и ничего так и не загорается. Он вздыхает чуть свободнее и наконец взмахивает палочкой. На ее конце загорается мягкий огонек, и странное теплое чувство волной разливается по всему телу. — Кажется, эта. Продавец вскидывает брови, бегло глядит на футляр и морщится. — Гибкая, двенадцать дюймов, тис и сердечная жила дракона. Ты уверен, что точно не американец? — Я живу в Лабиринте, — в рассеянности делится Гарри, с интересом и неуместной нежностью оглядывая палочку в своей руке. — Уверен, что американцев там нет. Только гоблины.
