Дитя полярной совы

      Джарету решительно не нравится сама мысль о том, что ему придется отпустить своего сына невесть куда на целый год. Разумеется, первые несколько лет обучения, насколько ему стало известно, открыты для посещения школы родителями, но все же... Все же что? Он не уверен и в этом.       Гарри больше не будет рядом. Его не будет в Лабиринте; он уйдет, он покинет его, Джарета, пусть не навсегда, но на достаточно долгий срок. Сара ведь когда-то ушла почти в точности так же — более всего на свете прежде желая быть с ним, а после — уйти как можно дальше, никогда не встречаясь больше. Но с Гарри так не будет, верно? С Гарри будет не так.       Собственное неожиданное и столь незнакомое смятение сбивает с толку. Что это? Страх потерять, тень паники, злоба иль нужда защитить своего ребенка, спрятав его от всего мира и надежно заперев в Лабиринте? Гарри совершенно точно не от чего защищать. Быть может, только от людского мира, так не похожего на тот, в котором сын вырос. Но вырос ли? Ему едва-едва девять исполнилось, не возраст это вовсе...       Почему он должен отпустить своего ребенка теперь, почему так рано? Что-то в нем, неизвестное и странное, противится мыслям об этом. Джарет скупо усмехается, пытаясь разобраться, когда же это сумело зайти так далеко. Он не желает отпускать Гарри только оттого, что тот до сих пор чересчур интересен, чтобы его потерять, или есть иная на это причина?       Он не совсем понимает, как относится к ответу, но останавливается на том, что это немного слишком неожиданно. Забавно. В его жизни так давно не было неожиданностей и непонятных странностей.       Так ли уж необходимо, чтобы Гарри возвращался в мир, к которому давно не принадлежит? Его сын считает, что да. Но почему он, ради Создателя, потакает этому? Джарет вновь не может отыскать удовлетворяющего себя ответа.       Люди интересны оттого, что странны, необычны и непредсказуемы. В их природе мечтать о том, чтобы попасть в красивую, далекую сказку, воображая, что та станет им лучшим домом. А после, разочаровавшись, пытаться сбежать, покинуть и уничтожить — так было всегда, в конце концов.       Так было с Сарой, но будет ли с Гарри? Людской мир отвратителен; мир магов за вульгарно-блестящей оберткой ничуть не менее уродлив и грязен в своей неразделимости с обычным миром обычных людей. Волшебники или нет — по-прежнему люди. Гарри придется разочароваться, едва только он столкнется с реальностью, а это случится скорее рано, нежели поздно.       Что даст ему обучение в магической школе, среди магов, магии людей, которая в Лабиринте не имеет ни силы, ни смысла? Да, он встретит тех, среди которых родился, увидит и поймет родной мир, научится чему-то новому и куда более важному, чем знаниям, что дают учителя, но так ли это необходимо?       Зачем это нужно ему самому, Джарету, если уж не брать в расчет то, что это доставит удовольствие Гарри, что, разумеется, совсем не важно? «О, разумеется, важно», — фыркает язвительный голосок на грани сознания, но Джарет его удачно игнорирует.       Гарри изменится — вот зачем. Станет чуть другим, чуть незнакомым, а значит, и чуть более интересным. Это обещает быть занятным. Но станет ли разлука частью забавы, оправдается ли?       Джарет раздраженно дергает плечом, не желая об этом думать. Он позволил это сыну просто потому, что тот захотел этого. Все. Потому что это доставило бы Гарри радость; потому что таково было его желание. В этом мире каждое желание его сына обязано исполниться — он сам создал это правило, второе, из когда-либо здесь существовавших.       Поток мыслей затихает, и он вдруг понимает, что все это время буравил взглядом кровать сына, стоя в одиночестве в его комнате. В его комнате, такой чужой и голой — опустевшей и будто заброшенной. Как будто и не живой вовсе.       Это удручает. В душе поднимается диковинное, горькое и тянущее чувство. Ранее ему подобное точно свойственно не было.       Корабль Гарри, который заберет сына у него и увезет в далекую школу, будь она проклята, отплывает через несколько часов. Гарри уже собрал вещи и сейчас, кажется, завтракает, дожидаясь его и наверняка удивленно поглядывая за пустующее место за столом напротив.       А Джарет лишь поджимает губы, с неприятным ощущением вглядываясь в опустевшую комнату. Он должен признать: это неприятно и липко-мерзко.       «Что будет делать он, когда Гарри уедет?», — вдруг вспыхивает почти испуганная мысль, на мгновение выбивая его из колеи. Прежде он не позволял себе думать об этом. Но в самом деле: что?       Как глупо. Разумеется, то, что делал до Гарри. Ведь Гарри, ради звезд, был с ним не всегда.       Но чем же он занимался до Гарри?       Джарет зло фыркает и резко разворачивается, выходя из комнаты и хлопая дверью. Конечно, чем-то ведь он до Гарри занимался. У него, конечно, есть сотня дел и того, чем занявшись, можно приятно провести время в ожидании. Конечно.       «Но чем именно?» — в замешательстве думает он, спускаясь по лестнице.       В который раз на ум не приходит ничего, что сошло бы на роль сносного ответа. И вновь накатывает раздражение, привычно скрывающее в себе нечто куда более мерзкое и ему непривычное. Ступени виновато идут рябью и разбегаются рыбьей чешуей под его ногами. Джарет с недовольством понимает, что стоит в тупике, глядя на размытый, излишне водянистый пейзаж.       Картина опасливо пискнула, съежилась и стала чуть ярче, складываясь в озеро, окруженное кольцом гор и кривыми, изломанными деревьями. Свинцовое грозовое небо будто бы отражается в зеркальной водной глади, пусть он не то чтобы очень старался разглядеть. Картина ему решительно не нравится: лет в пять или шесть Гарри вдруг загорелся дикой идеей стать художником, рисуя на всех подходящих и неподходящих для того поверхностях, — не то чтобы Джарет и слово против сказал, о нет, разумеется, его все более чем устраивало, — но ничего толкового не вышло, ведь сын упорно рисовал одно и то же озеро, а оно раз за разом выходило у него похожим на весьма странный камень.       И, разумеется, Гарри тогда не захотел загадывать желание, твердо стоя на том, что, дескать, есть какая-то разница между тем, чтобы научиться рисовать и вдруг обнаружить, что умеешь рисовать. Джарет считал это бредом, но сейчас на это озеро смотрел с неодобрением: уж оно-то выглядело точно так, как полагалось выглядеть каждому озеру, и совсем на камень не походило.       «Упрямый мальчишка, добивающийся чего угодно без всяких желаний и магии», — мрачно думает Джарет, разрываясь между гордостью и раздражением. Люди слишком любят все усложнять, и далеко не всегда это так забавно, как ему хотелось бы. Люди слишком... люди. Зачастую это так и есть, и Гарри, как ни печально, — едва ли он и теперь имеет что-то против! — все еще слишком человек. Упрямый, странный и чудной. Чудный. Какое счастье.       Усмехнувшись, Джарет щелкает пальцами, — больше из неизвестно откуда появившегося желания, нежели потому, что это необходимо, — и перемещается, оказываясь наконец в столовой. Зачем вообще нужна столовая, если единственный в этом мире, кому нужно есть — Гарри?       О, что за чушь. Он фыркает, приветливо улыбаясь сыну. Разумеется, для Гарри. Для Гарри, из-за Гарри и во имя. Так ведь куда забавнее и сложнее, разве нет?       — Доброго утра, папа, — сонно бормочет Гарри, ковыряясь в каше.       — Доброго, — вновь усмехается Джарет, думая, что, быть может, оно того и стоит.

***

      Мысль о том, что сыну стоит купить одежду, сбила Джарета с толку. Раньше об этом никогда думать не приходилось — вещи просто появлялись сами собой, как только возникала необходимость или желание — магия все же здорово упрощает жизнь, избавляя его от решения заурядных хозяйственных проблем.       Джарет ничего не знал о том, как родители выбирают одежду своим детям, где они это делают и... Абсолютно ничего не знал. Как не был уверен в том, сколько продержатся чары Лабиринта на одежде Гарри, когда тот покинет дом на столь долгий срок. Не исчезнет ли она попросту в один прекрасный день? Было бы забавно, но едва ли — для самого Гарри.       И потому, проведя несколько часов в растерянном блуждании по людским магазинам, Джарет вынужден был признать, что такими темпами едва ли добьется хоть чего-нибудь и, снабдив сына очередным мешочком с золотом, отправил сына разбираться с этим самостоятельно. Сам ведь стремился разобраться в мире людей, вот пусть и... практикуется теперь.       Часами после ему пришлось мириться с мыслью о том, что с этой задачей его девятилетний сын, знающий о родном мире многим меньше его самого, справился не в пример лучше. Джарет не до конца сумел понять, бьет ли это по его гордости или же напротив — заставляет гордиться?       Учебники, одежда и немногочисленные личные вещи давно собраны; заперт на маленький замок школьный сундук, неслышно скользящий за ними по воздуху, и странно тих замок.       Джарет долгие несколько мгновений стоит без единого движения перед пустым зеркалом, молча вглядываясь в безмятежную гладь и все никак не решает, активировав то, сделать наконец вперед шаг, перенося их обоих на пристань маленького румынского городка, омываемого водами Черного моря, где учеников уже ждет корабль. Гарри сжимает его ладонь беспокойно и нетерпеливо — не понять, в предвкушении ли иль от внезапной робости, но поторопить не решается.       На секунду Джарет позволяет себе задуматься о том, как чудно было бы, откажись сейчас Гарри от своей нелепой затеи. Все будет как прежде — навсегда. Они будут вместе, будут неразлучны — звучит как превосходная идея, разве нет? Но детям, разумеется, необходимо сделать все против родителей воли, ради глупой прихоти... И почему он только потворствует этому?       Обреченно вздохнув, Джарет, напоследок бросив на сына пристальный взгляд, тщетно пытаясь отыскать хоть малейшие признаки неуверенности и готовности отступиться, решительно шагает вперед. Их кружит в пестром калейдоскопе перемещения, и Гарри так привычно сжимает его руку, словно и в самом деле боясь потерять, что отчего-то вдруг дурно становится. Как скоро они теперь увидятся?       Месяц спустя, два, три? Быть может, и вовсе лишь через год. Но сколь многое может успеть перемениться за это время... «Как сильно изменится его сын?» — ответа на этот вопрос почему-то знать совсем не хочется. Лучше бы Гарри никогда не менялся, навеки застыв таким, какой он сейчас.       Из мыслей его весьма грубым образом вырывает сам Гарри, аккуратно высвободивший свою ладонь из его хватки и глядящий теперь с некоторой чрезмерной нетерпеливостью. Джарет вопросительно вздергивает брови.       — Мы наверняка опоздаем, если не отправимся на пристань прямо сейчас, — торопливо и будто бы нервно произносит Гарри.       «И что с того, — хочется в этот миг произнести Джарету. — Тем лучше, если это и случится». Но рта он так и не раскрывает, вместо того лишь досадливо скривившись и, к удовольствию Гарри, быстрым шагом направляясь к выходу из маленькой пустой комнатки с одним-единственным зеркалом в центре, из которого они и вышли.       Старая дверь поддается с протяжным, печальным скрипом и на душе Джарета, если таковая вообще существует, становится еще мрачнее. Этот мир, на вкус Джарета, чрезмерно убог для его сына.       Омерзительно. Откуда только взялось столько неуместных чувств? Он не мог по-настоящему привязаться, не мог ведь, так? Это ведь не навсегда — люди, в конце концов, никогда не бывают «навсегда», а значит, чем раньше он позволит себе отпустить Гарри, — почти не его сына, на самом-то деле, — тем будет проще в дальнейшем? Ему не нравится думать об этом.       Людская улица встречает их гомоном переговоров, криками — не разобрать, испуганными, сердитыми или вовсе восторженными, но Джарет и не пытается, — обычной фальшивой яркостью и соленым, горьким запахом моря.       Джарет, без слов, крепко стискивает в руке ладонь сына и ведет, почти тащит, за собой сквозь галдящую толпу детей и их родителей.       Путь к пристани, им обоим доселе неизвестный, находится сам собою — стоило только за этой самой толпой следовать. Гарри странно глухо вздыхает, широко распахивает глаза и смотрит, смотрит с раздражающим восхищением на покачивающийся на волнах корабль, что у Джарета вызывает лишь недовольную гримасу: все же не опоздали.       — Ты будешь писать мне, — хмуро говорит он, наблюдая за тем, как уже прощаются с родителями иные мелкие люди — до отплытия осталось каких-то несколько минут.       — Да, конечно.       У Гарри глаза сияют восторгом и предвкушением, почти удачно скрывая и легкую тень боязливого предвкушения; толку от него сейчас мало, ведь мысли все одним заняты — кораблем, далекой школой, незнакомым-родным миром. Джарет кривится.       — Писать обо всем. И если хоть что-нибудь произойдет, ты сразу же...       — Сообщу тебе, ты придешь, решишь все мои проблемы, заберешь домой и больше никогда не выпустишь, — скороговоркой выпаливает Гарри, торопливо кивая. — Ага, знаю. Пока?       Джарет на миг застывает, оглушенно моргая. «Пока», — они увидятся в лучшем случае через полгода. «Пока».       Немигающим взглядом уставившись в сына, он меланхолично размышляет: а стоило ли оно того? Проклятые дети, проклятые люди, проклятые... Проклятые, совершенно отвратительные и совсем-совсем не притягательно-чудные.       — До встречи, — тяжело вздыхает он в конце концов. — Я буду ждать тебя.       Гарри замирает, глядя на него во все глаза, а после в едином резком движении бросается вперед, обнимая его, и тут же отшатнувшись, спешно скрывается в толпе.       Джарет хмыкает. Проклятое «пока» по-прежнему звенит в голове, но теперь чуть тише, и он разворачивается, медленным шагом направляясь прочь от пристани. Это — первый раз за достаточно долгий срок, когда домой он возвращается в одиночестве и с горьким знанием о том, что Гарри не будет и там.

***

      Альбус Дамблдор в молчании мнет в руках конверт со стандартным приглашением в школу и именем Гарри Поттера на первой строке. Именем, которое было там ровно до этого дня, а теперь стремительно выцветало, пока совсем не исчезло.       Объяснение у этого могло быть лишь одно: юный Поттер, что бы ни происходило с ним предыдущие семь лет, наконец мертв — ничто не происходит просто так, имя и слова не теряют смысл из чужой пустой прихоти. Мальчик погиб — отмучился ли?       Они потеряли его; он потерял его, так и не сумев сдержать данное бывшим ученикам обещание — семья Поттеров теперь уж изуродована и окончательно уничтожена. Альбус вздыхает и снимает очки; трет глаза, стараясь не смотреть более на пустой белый конверт. Самые худшие их ожидания все же сбылись. Бедный, бедный ребенок...       Вдруг появляется другая мысль, глупая, полная ядовитой надежды: быть может, все-таки... Мог ли тот, кто Гарри годами ранее похитил, растить и воспитывать того в любви и заботе, а теперь причиной исчезновения имени с письма стало всего лишь то, что этот некто отправил мальчику в другую школу магии?       Но в девять лет? Дамблдор, в ответ самому себе, качает головой, перебирая и вновь раскладывая перья на столе. Фоукс издает странный, будто удивленный звук, склоняя голову набок и одаривая его чудным взглядом.       — Смею ли я надеяться на то, что на этот раз за мою ошибку невинному не пришлось заплатить собственной жизнью, а, Фоукс? — задумчиво произносит он, обращаясь лишь к себе самому. Ответа, ожидаемо, не следует.       Стоит проверить; убедиться... Какие школы принимают учеников с девяти лет? Их не так уж и много, как Альбусу будто бы известно. Но как, под каким предлогом, кого отправить туда на поиски мальчика, давно объявленного погибшим? Без вести пропавшим, похищенным, погибшим при невыясненных обстоятельствах...       Дамблдор с внезапной решимостью поднимается из кресла. Он придумает, он обо всем позаботится. Гарри нужно найти, вернуть домой, если не самого его, то хотя бы, Мерлин сохрани, тело. Это — единственное, что он может сделать для Джеймса и Лили Поттеров.