Дитя полярной совы

      Гарри с удивлением прислушивается к себе. До сих пор это кажется сном: чудным, прекрасным, но чрезмерно красивым, чтобы быть реальным.       Однако пол комнаты — каюты, напоминает он себе, — так мерно качается под ногами в такт движению волн, в воздухе слабо, но отчетливо пахнет морем и солью, а странный голосок на грани сознания, тоскливо шепчущий о покинутом доме и оставленном там, на пристани, отце, напоминает, что такова теперь его жизнь.       Взойдя на корабль, Гарри, не придумав ничего лучше, просто следует за шумной толпой остальных учеников вниз с палубы по какой-то лестнице, непривычно шатающейся под поступью, как, вероятно, все кругом, и дальше — по коридору, освещенному лишь несколькими факелами. Едва ли понимая, что он делает и что ему делать следует, Гарри толкает дверь и входит в первую же свободную маленькую каюту, которую находит; опускается на узкую койку, прикрученную к самой стене, опускает на пол сундук, складывает руки на коленях и просто замирает.       Он едва ли представляет, что будет дальше; он, на самом-то деле, и задумываться себе о том не представлял, не смея надеяться, что это «дальше» все же наступит. Гарри отнюдь не страшно — только непривычно.       Извечное чувство отцовского присутствия рассыпается пеплом вместе с громким и тяжелым звуком горна, означающего отплытие.       Шумит, воет ветер; Гарри путается — с непривычки, но не страха, — и, пытаясь отвлечься, сосредотачивается на чем-то простом, но новом и необычном: на скрипе корабля, жаркой колкости одежды и мерцающем свете газовой лампы или чего-то, что имеет ее вид, освещающей каюту.       Невольно он улыбается и мгновение спустя тихо смеется, охваченный внезапным приступом восторга, окатившего его теплой волной.       А после вдруг раздается стук в дверь. Гарри толком не успевает ничего ни понять, ни ответить, как дверь с тихим скрипом отворяется, являя ему, очевидно, совершенно незнакомого и оттого странного мальчишку.       Несколько секунд они молча таращатся друг на друга; Гарри находит довольно забавной мысль, что это — первый раз, когда он остается наедине со сверстником.       Мальчик, пристально глядящий на него, белокур и голубоглаз, ростом — быть может, лишь немногим выше, и вряд ли уж старше возрастом; в полутьме он чудно щурится, наклонив голову, пока рассматривает самого Гарри.       — Nicht beschäftigt hier? Kann ich reinkommen? (Здесь не занято? Могу я войти? нем.) — внезапно, — предсказуемо на самом деле, пусть Гарри отчего-то и не ожидал, что пришелец еще и заговорит, — произносит мальчик звонким, но чуть хриплым голосом.       «Ох, — с растерянностью, плохо замаскированной под досаду, думает Гарри. — Немец. И что же я?...»       — Боюсь, я не понимаю, — слабо улыбнувшись, бормочет он, силясь побороть возрастающую с каждым мгновением нервозность.       Однако брови мальчика вдруг взлетают вверх, а взгляд полнится чем-то, напоминающим приятное удивление, прежде чем он вновь открывает рот:       — Ой, ты англичанин, да? — говорит он, на, Гарри вынужден признать, почти идеальном английском, если уж не брать в расчет легкого, странно-жесткого акцента. — Меня зовут Ансельм, Ансельм Майер. Не знал, что кто-то из ваших поступает сюда.       — Генри Уилльямс. Ты знаешь английский? Откуда?       Но тут произошло нечто странное: лицо Ансельма переменилось на миг, приобретая чудное, брезгливое выражение, чтобы спустя секунду все вновь стало по-прежнему.       — Моя мать происходит из старой шотландской семьи, — медленно, словно нехотя поясняет он, враз растеряв прежнюю доброжелательность. — Но Уилльямс? Ты что, грязнокровка?       Ох. Вот в чем дело. Гарри хмурится. Он предполагал, что, разумеется, возникнуть может великое множество разнообразнейших проблем: в конце концов, это... третий, не больше, раз, когда он в людском мире. О мире магов и простых людей Гарри знал лишь из книг, но, впрочем, сомневался в том, стоит ли знаниям, из них почерпнутым, доверять — он толком не понял, какие из книг написаны магами, а какие являются простыми книгами сказок. Отец упрощать ему задачу не торопился, наблюдая за тщетными попытками разобрать и понять хоть-нибудь со стороны и предпочитая не вмешиваться.       Гарри и в самом деле ожидал многого. Но едва — что первой его головной болью станет происхождение. Он ведь, ради звезд, сын короля. Прежде, дома, всем этого было достаточно, но...       Он поджимает губы и выдыхает, стараясь успокоиться. Так не пойдет; это — не дом, и ничего уже не будет как раньше, с этим нужно лишь смириться.       — Полукровка, — сухо отвечает наконец Гарри, теперь избегая взгляда нежданного собеседника. — Это проблема?       — О, нет, что ты, — отказывается Ансельм таким тоном, что мгновенно становится ясно: да, это еще какая проблема; мне очень жаль, что мы встретились. — Просто неожиданно встретить англичанина, не чистокровного к тому же, в учениках Дурмстранга. Разве не все ваши поступают в этот... Как же его?... — Ансельм раздраженно морщится, — Хогвартс, кажется?       — Мой отец решил, что будет лучше, если я поступлю в Дурмстранг, — произносит Гарри с нарочитым безразличием. Мой отец желал бы, чтобы я никогда не переступал порога дома, но выбирая меж чем бы то ни было и Хогвартсом, он всегда остановится на первом, о чем тебе вовсе знать не обязательно.       — Твой отец-маггл так решил? — с презрительным удивлением вопрошает Ансельм. Гарри в сердцах думает, что уж лучше было бы, не знай его собеседник английского — быть может, и путь до школы спокойно прошел бы.       — Мой приемный отец, — цедит он сквозь зубы. — Мои родители умерли, когда мне и года не было. Обо мне теперь заботится дальний родственник со стороны матери, и да, он очень хотел, чтобы я поступил именно сюда.       — Вот как, — по лицу Ансельма становится понятно, что тот хочет спросить еще что-то, но, к облегчению Гарри, так и не решается.       Несколько минут проходит в молчании, быть может, отчасти неловком и затяжном, но едва ли неприятном в мере большей, чем их недавний разговор; но в конце концов, Ансельм, видимо, из скуки и, наверное, немного — из интереса, вновь заговаривает:       — Ты уже решил, на какой факультет будешь пробовать поступить?       — Мне говорили, что при распределении желания ученика не учитываются, — Гарри хмурится: неужели он, читая про обряд распределения, все неправильно понял?       — Ах, это, — Ансельм усмехается, отмахиваясь от его слов с нарочитым легкомыслием. — Это, конечно, так, но обычно ученик способен приблизительно догадаться, куда будет определен. Если, разумеется, вообще сумеет пройти испытание, но ведь про это ты знаешь и сам?       — Да. — Огрызается Гарри. Мальчишка уже начинает ему порядком надоедать, а до школы еще несколько часов пути... — А сам-то ты знаешь, куда поступишь?       И вновь Ансельм удивляет его: подавившись воздухом и закашлявшись, он широко распахивает глаза в деланом изумлении, даже не стараясь подавить снисходительности и презрения, сквозящего во взгляде. Гарри прикусывает губу.       — Я ведь уже сказал: моя фамилия — Майер. Разумеется, я поступлю в Гласиас.       — Боюсь, я не совсем понимаю, как связаны факультет и твоя фамилия, — сухо отвечает Гарри, едва глаза не закатив. Это первый его полноценный разговор с другим магом, сверстником, и он вынужден признаться, что разочарован. Он старается не думать в сотый раз, что отец был бесконечно прав в своих словах и суждениях, как, впрочем, и всегда.       — Мой отец канцлер магической Германии, — скороговоркой произносит Ансельм, смотря на него теперь с чрезмерно самодовольным видом. — Каспар Майер, неужто никогда не слышал?       Гарри неловко улыбается, отчаянно силясь вспомнить, кто же такой канцлер и отчего это должно быть так важно. О том, что такая страна, как Германия, вообще существует, он тоже узнал недавно, когда, желая ничем не отличаться и не выделяться из толпы будущих однокурсников, изучал культуру, историю и строение маггловского и магического миров, но, к несчастью, не слишком в этом преуспел — чересчур ограничен был во времени.       — О, поздравляю, — Гарри все еще не совсем понимает значение слова «ехидство», но очень старается, чтобы его слова прозвучали именно так. — Но как связаны ты, твой отец и факультет, на который собираешься поступать ты?       Факультетов в Дурмстранге три: Фламма, Гласиас и Венери. О факультетах и самом обряде распределения Гарри узнать смог немногое: не то в лесу бродить придется, не то вовсе в пещерах — так толком и не понял. Венери — факультет лишь для женщин; Фламма, по словам справочника, факультет только для мужчин, из которых лепят полководцев и королей; Гласиас — политики, ученые и интриганы.       Все в том же справочнике пару сотен раз повторялось, что, вне зависимости от факультета, все ученики равны, одинаковы нужны и умны, и Гарри, сильно желая верить в правдивость этого, не видит особенной разницы в том, куда будет распределен, — главное, наверное, все же просто это распределение пройти. Однако он знает: отец будет гордиться им, на какой бы факультет ни попал — кого-кого, а уж его родителя подобное не волнует точно, — и едва ли разочаруется, если не поступит вовсе — только рад будет. Эта мысль грела.       — Я не задумывался особо над тем, куда хочу поступить, — пожимает Гарри плечами, прежде чем Ансельм успевает ответить хоть что-нибудь, и отворачивается, обращая все внимание на маленькое круглое оконце-иллюминатор.       Море разбушевалось: скрылось солнце, затянули черные тучи небо, а вода стала темной, непроглядной. «Буре быть», — вспоминает он слова из одной старой книги, прочитанной несколько лет назад. Страницы ее были желтыми и шуршащими, и сама она пахла как-то чудно и непривычно: приторной сладостью старости и будто солью морской. Слово «буря» Гарри понравилось — вязкое, чернильное и острое, оно дивным образом перекатывалось на языке, вызывая странную дрожь предвкушения чего-то великого и грозного.       Внезапно корабль тряхнуло. Огонек в лампе задрожал, взвился вверх и едва не потух; Ансельм отчего-то вдруг поморщился, обнимая себя за плечи, и произнес причудливым, хриплым голосом:       — Сейчас погружаться будем.       Гарри молча кивает, не в силах выдавить и пару слов — возбуждение словно в стальной кулак сжало сердце, что с каждым мгновением билось все быстрее, чаще.       Он, право, читал и об этом, но стоило только ступить на корабль, как все прочитанное, все мысли, страхи, надежды и тревоги словно бы сгинули разом, место оставляя лишь звонкому, режущему волнению.       Тихо, тяжело выдыхает Ансельм, на миг зажмурившись; Гарри глубоко вздыхает, нервно крутя пальцами, и все продолжает глядеть в иллюминатор, на то, как все поднимается черная морская кромка. Корабль под воду погружается медленно, неторопливо и будто даже лениво, ни тебе вспышек магии, ни шума моря, ничего. Тишина повисла — напряженная, хрупкая и полная того странного, трепещущего чувства чего-то несоразмерно огромного и великого.       На мгновение грудь словно тисками сковывает, ни единого вздоха сделать не удавалось, и сам корабль замирает, как замирают в шаге у пропасти, перед неизбежным в нее падением.       А после все закончилось. Мир, — темное, печальное море, — с грохотом смыкается над их головами, ярче вспыхивает свет, поднимается глухой, мерный шум переговоров; Гарри, прислушавшись, понимает, что кто-то идет по коридору и громко говорит что-то на чужом, незнакомом языке. Он вздыхает свободнее, внимательно смотрит на бледного Ансельма, и без слов кивает.       «Первокурсники!», — раздается громкий возглас, полный надменного раздражения и нарочитой усталости.       «Началось», — с непривычной для себя обреченностью думает Гарри.

***

      — За мной, первокурсники! — покрикивает все тот же надменный голос, принадлежащий, должно быть, одному из старшекурсников, — понимает Гарри; и вторящий десятку других голосов, кричащих наверняка в точности те же слова на разных языках.       После нескольких часов, проведенных в качке на море, ступить вновь на обычную землю кажется немного странным, — Гарри улыбается в ответ собственным мыслям, когда замечает, что настороженно замер, ожидая, что почва снова качнется. Этого, однако, так и не происходит.       Они — будущие первокурсники значит — стекаются с корабля первой, робкой и тихой толпой вслед за высокими фигурами кричащих старшекурсников, держащих факелы. Идут, отделившись от общей массы учеников, дальше молча, лишь изредка осторожно переглядываясь между собой, в направлении ровно противоположном высокому, черной замку, резко выделяющемуся на фоне багряного неба.       Гарри отчего-то продолжается держаться бледного, кусающего губы Ансельма, как-никак, единственного, кого он здесь знает.       Пытаясь отвлечься от странного, доселе незнакомого чувства тревоги, коготками мерзко раздирающего душу, Гарри следует за ним по пятам, в рассеянии размышляя, как же так вышло, что Ансельм попал именно в его каюту. Неужто у сына кого-то там невероятно важного в кругах магической Германии не нашлось друзей, товарищей и просто знакомых среди ровесников, кто поступает в этом году в Дурмстранг и не против был бы составить компанию? Неужели и ни одной свободной каюты не было?       Сын канцлера, однако, решил пройтись по коридору почти до самого конца, открыл первую попавшуюся дверь, и, даже узнав о нечистокровности своего собеседника, решил остаться. Чудно. Но все же... Случайность, совпадение? Отец не верил ни в то, ни в другое; отец говорил: судьба.       — Девочки, со мной! — раздался другой, женской возглас, полный, впрочем, не меньшего высокомерия.       Гарри облизал пересохшие губы. Очередной порыв ветра, холодного и колючего, обжег щеки, заставляя, скривившись, надвинуть теплую шапку на самые глаза.       Шли они будто бы и недолго, однако далеко позади остались и черные, мятежные морские воды, и колючий лес, в который минутами ранее увели девочек. Впереди возвышалась гора, темная и огромная, с бездомными, пустыми глазницами-пещерами, в которые им, кажется, и предстоит войти. «Еловая Гора», — вспоминает вдруг Гарри название из справочника.       Их странная процессия наконец остановилась. Впереди идущий сложил руки на груди, обвел их долгим взглядом, показательно громко вздохнул и вдруг достал словно из ниоткуда длинный свиток.       — Дьяконеску, Владимир! — громко произнес он. Ответом стала тишина. — Ei bine, mai repede! De câte ori ar trebui să repet? (Ну, быстрее! Сколько раз мне повторять? румын.)       И пусть Гарри ни слова не понял из произнесенного, гневные, раздраженные интонации сделали все более чем доступным для осмысления. Из их группы вперед робко шагнул невысокий мальчик, и, повинуясь резкому движению старшекурсника, у которого, верно, день выдался на редкость дрянной, медленным шагом пошел ко входу в пещеры. Лишь на мгновение остановившись у самой границы входа, он оглянулся назад, словно стараясь навсегда запечатлеть в памяти молчаливую группку детей, далекое море и неприступный, колкий замок-крепость, и скрылся во тьме.       Мучительно долго потянулись минуты ожидания.       Гарри не знает, сколько времени проходит, — кажется, с четверть часа, — как произносят следующее имя и другой мальчишка спешно скрывается в пещерах. Он силится думать о чем-то другом, простом и легком, но как назло ничего не выходит: все мысли вертятся вокруг того мгновения, когда самому ему придется войти в пещеру.       Момент этот, к несчастью, наступает чрезмерно скоро, — а быть может, увлеченному собственными размышлениями Гарри так лишь кажется.       — Уилльямс, Генри!       Гарри вздыхает полной грудью, на миг закрывает глаза и быстро идет вперед, останавливаясь лишь у входа и секунду размышляя над тем, какой из ходов выбрать, ступает в правую пещеру, не оглядываясь.       И тут же оказывается в кромешной темноте — факел ему, разумеется, не дали.       Гарри морщится и осторожно, одной рукой придерживаясь за сухую и холодную стену пещеры, продолжает идти. Постепенно глаза привыкают к тьме, и он чуть ускоряет шаг, чувствуя чудную уверенность и спокойствие, теплом растекающееся в крови. Его жизни, в конце концов, ничего не угрожает. Можно повернуть назад, можно остановиться, можно продолжить путь — у него есть выбор, и Гарри ощущает, что это почему-то очень важно, пусть и не совсем понимает почему.       Вдруг, запнувшись не то об камень, не то об ветку какую, он спотыкается и больно падает на коленки, в кровь расцарапывая об камни ладони и ногой задевая что-то. В воздухе повисает тяжелый, вязкий и непривычный Гарри запах крови, но он не обращает внимания на это, другим увлеченный: с глухим скрежетом в каменной стене возникает проход.       Он склоняет голову, плененный легким любопытством: подобные ходы не были редкостью дома, в Лабиринте, но едва он мог ожидать наткнуться на нечто подобное здесь. Забавно. Рассеянно Гарри разглядывает свои руки, прислушиваясь к странному, прежде незнакомому чувству: он впервые испытывает боль и впервые видит собственную кровь, но, так и не найдя в этом чего-нибудь хоть отчасти привлекательного или занятного, просто ступает в проход, бегло вытирая руки о штаны.       Новый его путь по-старому темен, глух и тих. Только вот камни чудные: Гарри кожей ощущает чужие внимательные и острые взгляды. Дома было так же.       Гарри замирает, прислушивается. И слышит.       — И вечно им нужно новый путь отыскать, — недовольно проскрежетал странный, хриплый и словно мертвый голос. Не говорят так живые — это Гарри знает. В Лабиринте по-настоящему живых мало; ему доводилось и с розами говорить, и с камнями спорить, и от воды поющей бегать. Он знает, как говорят те, кто живым и не был никогда, и говорят они именно так, как этот голос теперь.       — Я случайно, — просто говорит он; и на всякий случай добавляет: — Извините, пожалуйста.       В ответ ему насмешливо хмыкают. Лучше насмешливо, чем сердито, — решает Гарри, предпочитая не ссориться зазря с теми, кого и не разглядеть толком.       — Вы случайно не знаете, как мне вернуться на тропу?       — А зачем тебе возвращаться?       Гарри пожимает плечами. Ему и эта дорога кажется довольно сносной, но вот голосу его присутствие сначала-то не по вкусу пришлось.       — Распределение пройти нужно, — произносит осторожно, в темноту всматриваясь.       — Кому нужно?       — Мне. — Гарри хмурится.       — И зачем?       — Любопытно, — фыркает он, задумчиво разглядывая носки сапогов.       — Ну раз любопытно... — ехидно протянула темнота и отчего-то вздохнула. — Путь, говорю, новый нашел, а к месту все тому же пришел.       — Так значит распределение вы проводите? — губы сами собой расплываются в улыбке, и Гарри спешно прикусывает язык.       — Я, кто ж еще, — несколько обиженно бурчит темнота и опять вздыхает. — Загадку хочешь?       Гарри недоуменно брови вскидывает.       — Наверное?...       — Дети. Никогда ничего не знают, но всего хотят, — недовольно ворчит голос. — Ладно, вот тебе загадка: все ему покорится: цвет, лист, зверь и птица; железо, меч прочный — ничто не уберечь. Знаешь, что?       — Глупая загадка, — кривится он. — Я ведь взрослый уже, а ваша загадка...       — Значит, не знаешь, — иронично отвечает голос из темноты. — Все с тобой ясно.       — Да знаю я все! — в сердцах восклицает Гарри, облизывает пересохшие губы, и, закатив глаза, произносит конец загадки: — Пойми: твоя доля — принять мою волю. Знаю я эту загадку, мне папа рассказывал, — он вновь хмурится и трет нос. Глупый голос, глупая загадка и глупая школа. Если и дальше все так будет... — Время это, время, все?       — Все, — довольно соглашается темнота. — Радуйся, прошел ты свое распределение.       — Это было распределением? — Гарри раздраженно пинает камень, медленно катившийся в его сторону все это время. Глупые камни.       — Это было его частью, — скрипучий голос полнится ядовитой насмешливостью, — а дорогу ты, думаешь, так легко прошел? И проход тебе просто так открылся, умник? Все ваше распределение — пройти путь с начала и до конца; а место, где выйдешь, определит факультет. Тебе что, родители совсем ничего не рассказывали?       — А загадка тогда зачем была?       — Захотелось, — фыркнул голос и вдруг, будто даже посерьезнев, спросил: — Стены пещеры трогал? Какие они, по-твоему?       — Ну, — Гарри прикусывает губу, — сухие, кажется, и теплые. А это тоже важно?       — Не задавай глупых вопросов — здесь все важно. Если знать, на что именно обратить внимание, разумеется.       Гарри не верит, но спорить не решается — есть ли смысл? Голос, так и не дождавшись ответа, весьма разочарованно вздыхает:       — Иди уж, вон твоя дверь.       И в самом деле, в стене появился новый ход, чудной и резкий, наполненный светом и огнем, он странным образом не освещал ни пещеру, ни сам путь. На дорогу Гарри ступает, как и всегда, не оборачиваясь и не задумываясь; отец ведь учил: выбор сделал — до конца иди, да жалеть не смей.       Он идет. Быть может, не так, как полагается идти маленьким девятилетним магам, но так, как когда-то сам научился — неловко, нелепо движения отца повторяя. Гарри знает, его отец гордится им — всегда гордился, гордиться будет. Не так-то плохо, на самом деле.       Он замирает у выхода, щурится от яркого света и моргает быстро, а после взгляд опускает, поняв, что произошло.       Кисточки на широком форменном тканевом поясе на его глазах окрашиваются в пронзительно алый. Гарри слабо улыбается.       — Генри Уилльямс — Фламма! — громко произносит сухой, бесцветный голос в тон его мыслям.