Дитя полярной совы

      Гарри раздраженно стискивает палочку, едва не ломая ее. Вновь ничего не получается. Магия Лабиринта — иная, легкая и… пожалуй, вездесущая. Она создала тот мир, а не была создана в нем; она рождалась в желаниях, исполняя их. Ту, что живет в этом мире, он не ощущает вовсе.       «Абсолютно бездарен». В который уже раз Гарри ловит себя на липкой, мерзкой мысли, что, быть может, имела место досадная ошибка, что не маг он вовсе, что… Нет, это, разумеется, не так. По словам отца, оба его родителя были магами, волшебная палочка выбрала его, и распределение он прошел, а то, что пока ничего не выходит — это нормально, не он один такой. Вон, у доброй половины класса ничего не выходит, так отчего же безнадежным себя считает только он? О, почему — Гарри знает.       Он скрипит зубами, с трудом удерживаясь от того, чтобы не швырнуть проклятую, вовсе не волшебную палочку, как в это мгновение кажется, об стену. Зачем ему вообще, черт возьми, заставлять взлететь перо? Каким образом это может в жизни пригодиться? Да будь он в Лабиринте, ураган из перьев поднялся бы по первому слову…       Вот только он больше не в Лабиринте.       С момента его распределения прошла неделя. Странная, ужасная неделя, с каждым прожитым днем которой ему все меньше хотелось продолжать обучение.       Как оказалось, в этом году на весь курс набралось лишь трое англичан, — впрочем, как сказал им преподаватель немецкого, это и так было больше обычного, — и лишь десяток полукровок. Четверо — на его факультете. До препирательств дело пока еще не дошло; ссор Гарри всеми силами старается избегать, понимая, однако, что долго так продолжаться не может.       Ему неплохо даются языки, — в румынском, хвала богам, нет путаницы с произношением, но немецкий, чрезмерным сходством с английским порой вызывает у него замешательство, — история магии, травология и астрономия, и довольно хорошо — зельеварение, заинтересовавшее его еще в момент покупки учебника. Все, что с магией не связано, почти не вызывает у него проблем. Гарри ненавидит это.       Первое занятие по темным искусствам и вовсе прошло ужасно. Профессор Вальдбург, вечно хмурый, хищно щурящийся старик, долгие несколько минут простоял в молчании, читая список учеников, — занятие было общим для всех двух первых курсов Фламмы и Венери, — и изредка хмыкая, когда, как Гарри показалось, доходил до фамилии кого-то уж очень чистокровного.       Гарри понимает, что это глупо и по-детски, но ничего с собой поделать не может: на него профессор едва взглянул, поморщившись. После, написав на доске формулу проклятия, профессор сухо приказал им начинать практиковаться на лягушках. У и без того нервничающего Гарри под тяжелым взором учителя и косыми взглядами одноклассников, не вышло выпустить из палочки и снопа искр.       «У грязнокровок нет потенциала», — снисходительно усмехаясь, разъяснил ему после Ансельм.       Ансельм, все же поступивший на Гласиас, отчего-то упорно продолжал ходить за ним по пятам, каким-то дивным образом неизменно находя сразу по окончании уроков и садясь рядом во время занятий, когда случалось, что они шли у обоих их курсов вместе. В Большом зале, который вообще-то оказался просто очень большой обеденной залой и смысла названия Гарри не совсем понял, ученикам первых четырех курсов можно садиться только по факультетам, благодаря чему ему удавалось хоть на время отделаться от ни на миг не умолкающего Ансельма и насладиться гробовой тишиной в чудном обществе однокурсников.       — Попробуйте еще раз, Уилльямс, — скучающим тоном произнесла профессор Димитрова, преподающая чары. — Чуть четче выговаривайте.       Гарри глубоко вздыхает, пытаясь успокоиться.       — Вингардиум Левиоса! — с расстановкой произносит он и обращает на перо выжидательный взгляд. Оно, как и прежде, остается совершенно неподвижно.       Он закатывает глаза, впервые ощущая себя по-настоящему взбешенным.       — Зачем ты пытаешься приказывать перу, грязнокровка? — раздается сбоку ленивый голос. Гарри резко оборачивается, сжимая пальцы в кулаки. Боги, опять грязнокровка!..       Справа на него рассеянно смотрит темноволосый, немного взъерошенный однокурсник, — странный сосед по комнате, чье имя Гарри даже не пытался запомнить. Его собственное перо невинно парит рядом.       — Следите за языком, Калланд! — резко бросает профессор, впрочем, не глядя на них более и отходя к другому ученику.       — Ничего я перу не приказывал, — сердито шипит Гарри, сверля проклятое перо перед собой угрюмым взором.       — Нет, приказывал, — насмешливо фыркает в ответ мальчишка, и… Да, Гарри все-таки вспоминает его имя: Матс Калланд, некто, вчера на зельеварении взорвавший котел, но особенно полюбившийся профессору Вальдбургу. — О, злишься? Разозлись сильнее. Перо тебя не слышит, ты должен поднять его, а не заставить повиноваться.       — И как я, по-твоему, должен это сделать? — с некоторой долей отчаяния огрызается Гарри.       — Ну, — Матс задумчиво прикусывает губу, — сосредоточься на своем гневе. Представь, как будто тянешься им к перу и, словно рукой, поднимаешь его. Отрицательные эмоции — то, на чем держится темная магия.       — Вот только мы сейчас не на темных искусствах, — чуть сомневаясь, отвечает Гарри, глядя на однокурсника с небольшим интересом.       Он не знает, происходит ли так везде, но за первую неделю учебы почти никто со всего их курса не успел обзавестись друзьями: лишь некоторые неуверенно собирались в группы по старым, бывшим еще до школы знакомствам. Все они слишком осторожничали, будто каждый мог оказаться врагом, скрывающимся под маской ребенка.       Матс, насколько ему известно, является одним из тех, кто предпочел сидеть в стороне, не вмешиваясь и не предпринимая никаких попыток завязать дружбу с кем бы то ни было. Чистокровный, талантливый и равнодушный ко всему; нечто в нем до ужаса напоминало Гарри, как ни смешно, отца, но вот что именно — понять никак не удавалось.       — А ты попробуй, — пожимает Матс плечами, внимательно наблюдая за ним. — Знаешь, ты забавный грязнокровка, Уилльямс. Магической силой несет сильнее, чем от половины школы, а ни одного простенького заклинания сотворить не можешь.       С ответом Гарри не находится, лишь обреченно поднимая глаза к потолку. Ради всего святого, что-то подобное он скорее ожидал бы услышать от отца в моменты редкого раздражения, чем от чудного однокурсника.       — Вингардиум Левиоса, — ни на что толком не надеясь, выпаливает он, все же пытаясь последовать причудливому совету.       И, о чудо, чертово перо на целый дюйм отрывается от стола! Гарри счастливо улыбается, скрывая навалившееся облегчение. Он, хвала Мерлину и Моргане, все же умеет колдовать!.. Профессор Димитрова одобрительно кивает ему.       А Матс, к которому Гарри обращается, почти готовый обнять, самодовольно хмыкает, разом отгоняя всякое на то желание. В его водянисто-голубых глазах проносится резкой вспышкой что-то яркое и темное, напоминающее отчего-то смесь азарта, предвкушения и опаски.       — Ну, принцип ты понял, глядишь, и Аваду через пару недель наколдовать сможешь. Давай дружить?       — А? — растерянно моргает Гарри, чувствуя, как с каждым мгновением все меньше понимает, что происходит. Эйфория от его первого удачно исполненного заклинания постепенно отступает.       — Твоя магия очень вкусно пахнет, а еще нам жить в одной комнате ближайшие двенадцать лет, и будет проще, если мы не будем пытаться убить друг друга, — широко улыбается Матс, крутя палочку в руках. — Так ты не против?

***

      — Guten Morgen! Как твой немецкий сегодня?       — К твоему сведению, сейчас вечер, — мрачно бурчит Гарри, стараясь на Ансельма даже не глядеть.       Он до сих пор так и не сумел разобраться, какую природу носят их диковинные отношения, которые пока еще точно не являются дружбой, — во всех книгах, что он читал, друзьями становились только после того, как переживали вместе какое-то приключение или просто проводили бок о бок очень много времени и находили общество друг друга приятным. Как это бывает в жизни, Гарри вообразить может с трудом, — отец, усмехаясь, говорил, что в дружбе нет смысла, а здесь, в Дурмстранге, понятия о дружбе определенно немного — чересчур? — странные.       Но Ансельм, кажется, считает их, по меньшей мере, закадычными приятелями, а Матс, показавшийся внезапно из-за угла и уверенной походкой направившийся прямо к ним, тоже хотел быть его другом. Гарри не понимает ничего, в том числе и причину гоблинского восстания 1457 года, по которому должен написать сочинение к завтрашнему уроку. А еще он хотел добраться наконец до библиотеки и прочитать о том, как работает заклинание на амулетах, врученных всем первокурсникам: на следующие четыре года, до тех пор пока они не выучат все языки, на которых ведется обучение, эти амулеты будут переводить все разговоры и каким-то способом, который интересовал Гарри куда больше, еще и учебники, объявления и разного рода записи на основной язык.       — О, вечер от утра ты уже можешь отличить, — жизнерадостно усмехается Ансельм, к вящему недовольству Гарри таща его в противоположном от библиотеки направлении.       К слову, научиться ориентироваться в путаных переходах замка у него получилось довольно быстро — хоть в чем-то помогли годы, проведенные в вечно изменяющемся Лабиринте.       — К твоему сведению, мы прошли это на втором же уроке, — раздраженно произносит он, пытаясь вырвать свою руку из неожиданно крепкой хватки Майера. — И мне нужно в библиотеку.       — Тебе всегда туда нужно, — возмущенно, — будто он имеет на это возмущение хоть какое-либо право, — отвечает Ансельм, но все-таки останавливается на месте, недовольным взглядом сверля приближающегося Матса. — Почему этот странный поляк следит за тобой?       — Он норвежец — это раз, — изнуренно вздыхает Гарри, размышляя о том, что в нем, Мордред возьми, такого, что привлекает всяких… Всех подряд, отчаянно желающих дружить. — Он не следит за мной — это два. Он хочет дружить.       — Это бред! — тут же возмущенно восклицает Ансельм, в который раз игнорируя правило о том, что кричать в коридорах запрещено. — Я подружился с тобой первым!       — Он мой сосед по комнате и мы с одного факультета, а значит прав у меня больше. С кем имею честь? — флегматично вставляет Матс, окидывая замершего Ансельма нечитаемым взглядом. — Ох, очень сомнительную честь.       — Я Ансельм Майер, и мой отец…       — Мне плевать на то, кто твой отец, — обрывает его Матс на полуслове. — Грязнокровка теперь мой друг, и мы идем в библиотеку.       — Я вам не друг, — ни на что особенно не надеясь, сообщает Гарри. Ему неловко признавать, однако от этой ситуации отчего-то на душе становится странно-тепло, а где-то на периферии разума маленький, недостойный ребенок втихомолку радуется тому, что у него, кажется, появились друзья. — И прекрати, пожалуйста, называть меня грязнокровкой.       — Почему нет? — в один голос спрашивают два его… Два его кого-то, кто когда-нибудь, наверное, станут друзьями. Отец, в конце концов, говорил ему не относиться к новым знакомствам слишком уж легкомысленно.       — Для того чтобы пробить свое место под солнцем, без полезных связей и знакомств не обойтись, — неожиданно серьезно произносит Ансельм, в упор глядя на него. — Я предлагаю тебе свою дружбу, зная ей цену и предполагая, что ты ее достоин. Это не так? Что ты теряешь, если нет?       Между ними повисает неловкая тишина. Гарри, хмурясь, размышляет о том, чем, по мнению Ансельма, этой дружбы достоин. На ум почему-то приходят диковинные слова Матса о его вкусной магии, и это кажется, невесть отчего, важным, пусть Гарри пока не может понять, почему именно. Он задумывается о пресловутом месте под солнцем и том, чего он хочет добиться.       Подобные мысли не посещали его прежде: Гарри знал, что отец даст ему все, чего бы он только ни попросил, а значит нет ни нужды, ни смысла добиваться этого чего-либо своими усилиями. Он хотел лишь поступить в школу магии, закончить, ее, возможно, а дальше… Об этом он никогда не думал. До выпуска из школы далеко еще — не пролетят ведь двенадцать лет быстро. Но что после, дальше?       Гарри прикусывает язык. Пожалуй, он хотел бы попутешествовать. Посетить загадочную Англию, которая когда-то была ему домом; хоть издали, но поглядеть на женщину, бывшую ему матерью. Любопытно, вспоминает ли она еще о нем, помнит ли?..       Еще ему, кажется, нравится учиться. Ему нравится магия — когда у него все же получается творить заклинания. Гарри путается: ему нравится все и сразу, ему так хочется узнать больше, научиться большему, стать сильнее, могущественнее… Лучше. Герои в книгах всегда во всем самые лучшие. Всеми любимые, всеми восхваляемые; пример для подражания и восхищения, гений, избранный. Наверное, он хотел бы быть героем. «Стать самым лучшим» звучит слишком уж по-детски, но ведь разве он уже не стал героем, когда победил Темного Лорда?       Но он стал им глупо, почти скучно — не своими усилиями. Темный Лорд был тем, кого боялись, перед кем преклонялись и кем восхищались. Тем, кто убил его какого-то другого отца, которого он никогда не знал, и разрушил семью, которая у него могла бы быть — кажется, не самую лучшую семью. Гарри не жалеет; возможно, говорить так и неправильно, но он отчасти благодарен — не сложись все так, то он никогда не оказался бы у его папы, не попал бы в Лабиринт и уж точно не поступил бы в Дурмстранг. Темный Лорд, тиран и убийца… Темный Лорд сделал то, что сделал, потому что преследовал какие-то свои цели, а раз уж он, Гарри, ничего ценного из-за этого не потерял, то мстить, в лучших традициях книжных героев, вовсе не собирается. «Взявшись мстить, готовь два гроба — себе и врагу». Отец не одобрял мести, а Гарри, по его собственному мнению, был слишком уж юн, чтобы умирать ради смутных целей.       А вообще… «Темный Лорд» звучит довольно внушительно. Быть может, он хотел бы стать Темным Лордом, когда вырастет. Отец вряд ли будет возражать.       — Петляя разумом, к победе приближаюсь, — отстраненно, пристально наблюдая за его лицом, процитировал Матс нечто, отдаленно Гарри знакомое, и удовлетворенно кивнул в ответ своим мыслям, точно все-таки найдя что-то в глазах. — У твоей магии, забавный грязнокровка, дивный привкус. Если желаешь, могу поднатаскать тебя в темных заклинаниях, обрадуешь старика Вальдбурга.       — Буду благодарен, — улыбается Гарри. О, кажется, у него появилась цель. Имеет ли смысл составить список того, что нужно сделать, чтобы стать Темным Лордом?