Дитя полярной совы

      — А это правда, что вы знали Темного лорда Гриндевальда, профессор? — вопрошает хмурая черноволосая девочка с Венери. Криста, так, кажется, ее зовут. Гарри признает, что, может быть, у него есть некоторые проблемы с запоминанием имен собственных однокурсников, но не считает это чем-то особенно важным. Отец говорил, что люди неважны — слишком мимолетны.       Гриндевальд... Темный лорд, чей странный символ, в смысле коего Гарри до сих пор не разобрался, красуется теперь на одной из стен их школы, в определенной мере интересует его. Недостаточно, впрочем, чтобы превзойти другого своего собрата по профессии, занимающего последние дни все мысли Гарри. В конце концов, один сильный волшебник, побежденный другим сильным волшебником, никогда не вызовет столько любопытства, как темный маг, убить которого удалось младенцу. Тем паче, что тем младенцем был он сам.       Гарри считает своего Темного лорда с нелепо длинным прозвищем, довольно забавным и не собирается и мысли допускать о том, что какой-то другой волшебник хоть в чем-то может превзойти его личного непонятно откуда взявшегося врага. Не может не радовать и само наличие кровного врага: Гарри находит это на редкость увлекательным и надеется, что когда-нибудь его Волдеморт соизволит воскреснуть и не откажется поделиться богатым опытом того, как правильно быть ужасающим и величайшим Темным лордом.       Все это, однако, не мешает ему, подобно десятку однокурсников, обратить внимательный и жадный взгляд на профессора Вальдбурга, с нетерпением ожидая ответа. Темные лорды, кажется, люди весьма забавные, — отец одобрил бы.       — Он был на последнем своем курсе в тот год, когда я только пришел преподавать, — скрежещущим голосом отзывается учитель, недовольно щурясь. — И пусть обучение он так и не завершил, он лучший, пожалуй, из тех, кого мне доводилось учить. Ни в одном из вас нет и сотой доли его таланта.       Класс замолкает, в предвкушении ожидая продолжения речи, а профессор лишь тяжело вздыхает, останавливаясь цепким, полным диковинной осторожной неприязни и циничного интереса взглядом именно на Гарри. Мгновение, они смотрят друг другу прямо в глаза, прежде чем Гарри, сдавшись, не опускает голову, терзаемый странным липким и холодным чувством: отчего-то в этот миг ему кажется, что профессор с легкостью увидел и разглядел все то, что он так старательно скрывает. Ему становится не по себе.       — Он был великим магом, которого сгубила одержимость детскими фантазиями, — хриплым, каркающим тоном говорит старый маг. Гарри не глядит на него, пристально рассматривая собственные руки: это, кажется, первый раз в жизни, когда он чувствует себя не на своем месте. — Я горжусь тем, что был одним из тех, кто учил его, однако вам всем стоит запомнить, что путь к всевластию и бессмертию — кривая дорожка, которая ни к чему хорошему не приведет. Всего вы не получите, хотя здесь вас будут обучать тому, как достичь очень и очень многого.       Гарри криво улыбается под разочарованные вздохи. Он знает, он помнит, как отец обещал дать ему все, чего он только ни попросил бы; он уверен, что стоит только слово сказать, и его родитель положит к его ногам абсолютно все, насколько бы невозможно и безумно то ни было. Становится ли он плохим человеком, наслаждаясь осознанием этого, или станет плохим лишь когда в самом деле попросит?       — А второго Темного лорда, который был после Гриндевальда, вы знали? — громко спрашивает он, думая, что это, может быть, и не так уж важно.       Его сбивает с толку и немного смущает собственное ко всему отношение: эта жизнь в людском мире, учеба, школа, все кажется лишь игрой, которую можно оборвать в любой момент, и так, наверное, не должно быть. То, что он был рожден в этом мире, делает Гарри его частью после всего, что успело произойти?       Матс, сидящий как обычно рядом с ним, тихо фыркает, и Гарри готов поклясться, что в эту секунду он закатывает глаза — как всегда, когда речь заходит о темной магии. Гарри любопытно, относится ли его чудной товарищ хоть к чему-то в мире этом с серьезностью, но после недолгих раздумий решает, что, может быть, этого ему лучше не знать.       — Нет, — профессор хмурится. — Уверен, такой талант я не пропустил бы. Напрасно он скрывал истинное имя... Но хватит, нам стоит вернуться к первоначальной теме урока.       — О, представь, что имя этот великий темный лорд скрывал из-за того, что был обыкновенным грязнокровкой, — ехидно улыбаясь, бормочет Матс, вырисовывая на уголке пергамента странные закорючки. — Совсем как ты, Уилльямс.       — Глупости, — шипит в ответ Гарри, сосредоточенно хмурясь. Он взмахивает палочкой, с расстановкой выговаривая формулу заклятия, но та едва-едва вспыхивает черным трепещущим огоньком: темная магия, невесть почему, по-прежнему дается ему с трудом, пусть сложностей с чарами и простыми заклинаниями он давно уж не испытывает.       Это раздражает: с раннего детства свыкнувшись с тем, что мгновенно может получить все, чего только душе угодно, Гарри теперь с трудом мирится с каждой неудачей. От самого себя он ожидает совершенства, прекрасно зная, меж тем, что никто никогда не осудит и не обвинит его за промахи — людская магия отцу кажется забавой нелепой и бессмысленной, он лишь рад будет, а мнение чье-либо кроме родителя, Гарри едва ли волнует.       Он желает быть лучшим и знает, что достигнет этого, чего бы ему то ни стоило — в угоду привычке и собственному самолюбию. Гарри прикусывает губу, крепко стискивает палочку в пальцах и сосредотачивается на едко тлеющем на душе раздражении, стараясь, распалив огонь, подчинить его.       Сегодня они изучают одно из простеньких проклятий: не то сглаз на вечное невезение, не то еще какая подобная чепуха, что и черной магией язык назвать не повернется. Гарри замечает, что вновь мечтает о большем, гложимый безумным жадным голодом того, кто впервые узнал о магии и ощутил ее прикосновение совсем недавно — для него неуместным. Он толком не может понять, зачем ему это — просто лишь хочется. Отец учил всегда добиваться желаемого.       На кончике палочки яркой вспышкой загорается огонек заклинания; профессор с легкой тенью одобрительной улыбки кивает ему, и Гарри сам невольно улыбается. Их учитель, быть может, не так уж и плох: сварливый и придирчивый он, пусть и принижая и насмехаясь, в самом деле учит всему, что им следует знать. Он готов ответить на любые вопросы — им стоит только их задать, но не станет объяснять более необходимых азов, оставляя за ними обязанность разобрать и осмыслить. Дурмстранг не та школа, где ученики, мечтавшие о поступлении, после такового пренебрегали бы знаниями.       Ему по душе школа: замок стар, темен и безусловно великолепен во всем безумстве путанных переходов, мерцании факелов и вое вездесущих ветров. Погоды настроения Гарри занимают — живущий с малолетства под зачарованным червонным куполом Лабиринта, он находит донельзя прекрасным и маленькое зимнее солнце, и серые смурные небеса, и вечные бураны и вьюги, бушующие вокруг их замка, больше уж похожего на военную крепость, нежели дивный дворец из сказок. Ощущение холода чудно и необычно; первый снег, выпавший еще по окончании первого месяца учебы, вызывает у него столь бурный восторг, что и застает врасплох извечно безмятежного Матса, и шебутного, говорливого Ансельма сбивает с толку.       Гарри находит свою новую жизнь чрезмерно увлекательной и яркой, вместе с тем не видя смысла таить и подавлять чувства, вторя однокурсникам из старинных чистокровных семейств, из которых родители будто бы бесстрастных и ко всему равнодушных снобов воспитать взялись. Прожив столько лет бок о бок с отцом, Гарри чувствовать ложь умеет с непозволительной легкостью: и если уж его папа в самом деле находил почти весь мир удручающе тоскливым, то его сверстники пытались смехотворно неумело это лишь изобразить невесть зачем.       Гарри догадывается, отчего и почему столь во многом отличается от ровесников, зачастую вовсе не понимая их: ему нечего доказывать, не к чему стремиться и нечего хотеть. Отец никогда ни к чему не принуждал его, ни к чему не подталкивал и никаких надежд на его будущее не строил, довольствуясь одним только присутствием сына, что чудесным образом развеивало скуку, рядом.       Бой колокола знаменует начало следующего урока.       Гарри не способен сказать с уверенностью, но кажется, ему нравится зельеварение. Нравится во многом оттого, что он хорош в этом — сам процесс вызывал интерес лишь поначалу, слишком уж необычным и странным казался ему этот предмет. Дома, в Лабиринте, он мог наблюдать магию, творение чар и ту диковинную легкость, с какой создавалось априори невозможное, но измельчать червей, толочь зубы и молоть травы ему не приходилось.       На этих уроках Гарри всегда старался быть особенно прилежным: сначала — из-за того что зельеварение было одним из редких предметов, где применение магии не требовалось, после — из желания удержать за собой позицию одного из лучших учеников в глазах преподавателя, молодого на вид профессора Асталье Дюбуа, личность горячую и увлекающуюся. Он, пожалуй, с первого же занятия стал одним из немногих учителей, Гарри любимых: говоря о своем уроке со страстной нежностью, он, мягкий и доброжелательный по натуре человек, совершенно преображался, заражая лихорадочным жаром познания и слушающих.       Гарри не любил варить зелья, но любил видеть совершенный результат своих трудов и слушать профессора, для каждого своего занятия выбирающего особую и непременно интересную тему: без яркого запала рассказывая ученикам о положенной теме, профессор тут же оживлялся, начиная объяснять нечто, не предусмотренное учебной программой, но волнующее его самого.       И сегодняшний урок проходит в схожей манере: наскоро поведав им о болтливом зелье, делающем голос собеседника ужасно писклявым, и написав на доске его рецепт, профессор пустился в запутанные восторги по поводу недавней модификации волчьего противоядия для оборотней.       Гарри рассеянно помешивает закипающую в котле воду, ожидая, пока та наконец примет розовый оттенок, наблюдая за учителем, бродящим между партами, оживленно жестикулирующим и ни на мгновение не замолкающим. Но каким-то чудом профессор Дюбуа, к его восхищению, умудрялся, не сбиваясь с мысли, мимоходом исправлять действия своих учеников, время от времени бросая между слов что-то вроде «сейчас добавьте веточки мяты и уменьшите огонь, Вагнер», или выхватывая нож для нарезки и самостоятельно принимаясь измельчать злосчастную чемерицу.       — Скажите, профессор, — вдруг поднимает голову Матс, отрываясь от худенькой кудрявой девочки, ставшей его напарницей на этом уроке, которой до этого что-то возмущенно втолковывал. — А существует ли зелье, способное увеличить магические силы?       Гарри замирает и поворачивается к другу, удивленно приподнимая брови и одними губами говоря: «что это значит?». Тот лишь хитро ухмыляется, качая головой.       — О, прекрасный вопрос, Калланд! — восклицает профессор. — Как вы, может быть, знаете, существуют зелья, способные пробудить ваши таланты и лучшие черты, наделить даром к провидению и необычайной силой, сделать невидимкой и даже оградить от огня, но, к счастью, до сих пор зелье, что могло бы наделить большей силой магической, изобретено не было, — Дюбуа коротко хохотнул. — К счастью — иначе каждый второй провозгласил бы себя Темным или Светлым лордом и попытался бы мир захватить. Бардак случился бы знатный, не правда ли?... Ох, Вебер, вам следовало подождать, пока зелье не примет светло-зеленый оттенок, и только после снова нагревать!..       Матс вновь посылает ему лукавую ухмылку, и Гарри, раздраженно фыркнув, отворачивается к Фабиану Эминеску, своему партнеру по этому уроку. Фабиан является одним из лучших по зельеварению из Гласиас, с которыми у них идет урок, но не лучшим на курсе — Гарри нравится думать, что его все-таки никто не превзошел, — а еще он чистокровен, горд и заносчив.       Они похожи ровно настолько, чтобы находить друг друга абсолютно невыносимыми. Но Гарри все же признает, что в зельеварении однокурсник, все то время, пока не открывает рот, довольно неплох, и уж точно лучше Ансельма, на первом же занятии взорвавшего котел и совершенно этим фактом не смущенного. Прямо сейчас от котла Ансельма пошел черный, дурно пахнущий дым, заставивший профессора обреченно застонать.       Гарри вновь фыркнул, с удовлетворением глядя на их с Фабианом зелье, тем временем приобретшее положенный насыщенный фиолетовый цвет.       Вопреки всем страхам Гарри, чистота крови не являлась темой, поднимаемой среди учеников слишком уж часто. С первого же учебного дня учителя настойчиво внушали им одно: «вы здесь, значит вы этого достойны». Пока что Гарри везло: он избегал прямых вопросов, не ввязывался в ссоры и, к тому же, почти всюду ходил с Матсом, всегда выглядящем до неприличия самоуверенно, и Ансельмом, в чистоте чьей крови и праве находиться в этой школе ни у кого и сомнений не могло возникнуть.       Он знал, что слишком долго это продолжаться не может, и знал, что дети в девять лет достаточно глупы, чтобы судить о ком бы то ни было лишь по чистоте его крови да власти и богатству родителей. Это могло бы быть смешно, не будь чуть горько. Однако в себе Гарри никогда не сомневался, и это единственное, что по его мнению имело важность.       Гарри знает, что любим своим отцом, и что произнеси он одно-единственное слово, и любая его легкомысленная просьба будет исполнена. Ему подарят весь мир — из любопытства поглядеть, что же он станет с ним делать. Это забавно; это поводок в обе стороны.       Он не знает, зачем ему в Темные лорды — это всего лишь кажется чем-то, способным развлечь, и Гарри не может понять, нравится ли ему то, что мысли эти звучат отцовским голосом. Он уверен, что отец рассмеется, услышав о том, какой путь избрал сын — едва ли решение, принятое в девять лет, можно называть серьезным, однако Гарри уверен, что этого ему не забудут. Им обоим непременно будет весело, если он станет Темным лордом или Светлым, забывшим заглянуть в свод правил и обязанностей и все перепутавшим.       Гарри хочет попытаться просто жить. Может быть, после, через несколько лет, будет забавным увидеться с родной матерью, увидеть дом, в котором он мог бы расти и повзрослеть, и побывать в местах, вызывающих у отца гримасу отвращения. Может быть, будет забавно рассказать им, кем он был воспитан и что собирается стать Темным лордом, когда вырастет. Быть может, ему стоит расспросить их с чуть большей серьезностью о причинах, но это едва ли будет забавным. Гарри знает, что люди смертны, не уверен в том, сколько проживет сам, но, как бы то ни было, не намерен растрачивать драгоценные мгновения жизни на нечто удручающе скучное.       Он определенно будет делать только то, что захочет, но в качестве планов на обозримое будущее ему хочется стать лучшим из лучших, встретить своего нелепого хрупкого Темного лорда и, наверное, не расставаться с отцом на слишком уж долгий срок. Впрочем, прямо сейчас Гарри кажется, что ему отчего-то захотелось иметь мать, которая любила бы его; голос в разуме, похожий тоном и выговором на отцовский, в ответ кричит, что это, разумеется, полная чепуха.       Вновь раздается звон колокола. Его зелье ожидаемо идеально, из-за чего Фабиан, сухо кивнув ему, так и не заговаривает. Гарри же смущен иным: Матс выглядит немного более рассеянным и раздражительным и чуть менее грубым и равнодушным, чем обычно: возможно, причиной тому было письмо из дома, полученное сегодняшним утром. Он пытается понять, что же могло случиться, но, наверное, из его отца получился слишком уж хороший родитель, чтобы у него получилось.

***

      «Дорогой отец... Это звучит глупо, я, кажется, что-то делаю не так; Ансельм объяснял мне то, как полагается писать письма, но я все еще чувствую себя неуверенным.       Оказывается, среди людей, когда они хотят связаться, принято отправлять друг другу письма. Маги, насколько мне известно, умеют перемещаться в пространстве, но, должно быть, пишут письма, когда хотят поговорить, но не хотят слышать и видеть собеседника. Это немного странно, но думаю, я начинаю понимать: я мог бы увидеться с тобой прямо сейчас, воспользовавшись зеркальным переходом, но не делаю этого. Возможно, мне получится отправить через него это письмо? Можем ли мы увидеться в ближайшее время? Мне хочется поговорить с тобой, но я не могу просто пропасть посреди дня, а значит встретиться получится, только когда здесь наступит ночь.       Здесь так странно; люди слишком любят все усложнять и запутывать, но мне вроде бы начинает нравиться. Все считают темную магию злой и ужасно гордятся тем, что занимаются чем-то запретным, но делают вид, что для них это нормальное дело, пусть, кажется, в восторге от каждого простого запрещенного проклятия, которое исполняют. Мне захотелось стать Темным лордом; это должно быть весело, ты, надеюсь, не будешь возражать? Такой вроде бы убил моего настоящего отца и мне любопытно, чем таким он занимался, что в свободное время бродил по чужим домам и пытался убить младенцев. Тут все восхищаются им, хотя наш профессор, наверное, все же считает его немного глуповатым, пусть и не говорит об этом прямо. Так странно.       Ты не поверишь, но у меня, кажется, появились друзья. Они как-то сами откуда-то вдруг взялись, и я не совсем понимаю, что с этим делать. Я пишу и думаю сейчас, что ты, наверное, тоже не знаешь. У тебя были друзья? У тех, других моих родителей наверняка были; люди, как я заметил, считают, что нужно непременно иметь хотя бы несколько друзей.       Я думаю о своих настоящих родителях слишком часто в последнее время. Не мог бы объяснить, какую роль исполняют матери? Кажется, я не знаю даже имени своей матери, если не сложно, не мог бы ты рассказать мне о ней чуть больше? Когда мои друзья спрашивают, мне нечего бывает сказать. Но про тебя им нравится слушать. Не беспокойся, я не рассказал ничего особенно важного, и про гоблинов ничего не сказал, и про Лабиринт. Должен ли я буду скрывать от них правду всю жизнь?       Ох, как кажется, я начинаю писать какие-то глупости и слишком часто повторяю «кажется». Но я во многом не уверен сейчас, хоть мне это и не очень нравится.       Я ужасно скучаю, папа. И не знаю, что еще должен написать. Надеюсь, ты получишь это письмо.

Все еще твой сын Гарри