Дитя полярной совы

      Джарету было безнадежно скучно. Именно поэтому в один прекрасный, а быть может и не очень, день он вдруг обнаружил себя за созданием нового мира. Или того, что могло бы являться новым миром, не вспомни он вдруг, как муторно и долго создавать из ничего нечто столь огромное и запутанное, как мир. Поэтому он сотворил цветок. И, может быть, совсем немного увлекся.       Он создает искусство для своего ребенка. Гарри, его дорогому Гарри, нравятся розы; в своем мире, безнадежно сменившем ось вращения, он нарекает колючки цветами королей, втаптывая людские царственные лилии в пыль небытия — других цветов в Лабиринте нет.       Розы прекрасны; набухающие, цветущие, умирающие. Нечто в них его забавляет: некогда их было слишком уж много, как и восхищения ими, после же люди, словно перенасытившись, перестали их замечать, считая оригинальным любой иной цветок. Теперь же в чрезмерном разнообразии цветов иных оригинальностью вновь стали розы. Это то, что люди, чудится, называют классикой. Джарет, ненавидя заурядность, способен ценить традиции — этим он убеждает себя, что интерес его к розам нельзя обусловить лишь любовью к ним Гарри. Ему не следовало бы быть настолько одержимым.       Но, к несчастью, дитя его совершенно. Джарет замирает, дышит едва, с величайшим благоговением держа в пальцах письмо. Жизнь — в каждой строчке. Джарет может разглядеть его, ощутить его лишь когда — смехотворно! — Гарри рядом нет. Джарет не может потерять его.       Мама, матушка, мать. В торопливом наклоне почерка, в нарочитой резкости букв, в переменчивости настроений Джарет читает, видит и различает то, чего столь страшился, не допуская и мыслей. Его одного может быть недостаточно.       — Какая глупость! — восклицает Джарет, а шипы меж тем царапают, вспарывают кожу.       В памяти своей он с трудом отыскивает имя женщины, подарившей его ребенку жизнь, а после от него и отказавшейся. Лилия. Лили. Ее звали Лили.       Фамилия «Поттер» мерзким ядом горчит на языке, отравляя саму его кровь. Лили Поттер его сыну давно не мать; Джарет не знает, жива ли она еще, и желает никогда не знать. У Гарри, его Гарри, должна быть лишь одна семья, однако он не пойдет на убийство — это грубо, неряшливо и безвкусно.       Джарет, безусловно, ради своего ребенка сотворит что угодно, но это что угодно будет больше, чем убийство. Он привык разбираться со своими проблемами иными способами, и пусть смерть зачастую становилась печальным, но весьма категоричным финалом, своими руками он предпочитал кровь не проливать. В конце концов, именно поэтому он похищает младенцев и спокойно себе царствует, а не пытается их убить, обеспечивая себе ворох неприятностей.       Он склоняет голову набок и в задумчивости прищуривается. Бутон расцветает под его взглядом, а нежно-розовые лепестки наливаются алым. Мгновение помедлив, Джарет наделяет свое творение сердцем, оживляя своим горячим дыханием.       Она открывает глаза, малахитовые, точно сочные весенние травы, темные воды лесных озер и морских глубин. Морщит маленький носик, зевает, прикрыв рот ладошкой, и потягивается на его ладони, крохотная и легкая, словно сорванный одуванчик.       Джарет, размышляя, хмурится. Юное создание сидит в колыбели его рук, безмятежное и хрупкое — едва живое. Они глядят друг на друга с равным любопытством, и Джарет, пожалуй, ощущает себя смущенным. Она могла бы быть красива, обладай хоть какими-нибудь чертами лица.       Вновь теряется в размышлениях; она в то время поднялась на тонкие ножки, тряхнула пышной копной волос, приобретающий на глазах золоченый оттенок цветочной пыльцы, и, сложив руки на груди, требовательно на Джарета уставилась. Он широко улыбается.       — Тебе бы только подрасти, принцесса, — с танцующей на губах усмешкой произносит он, не сводя взгляда. — Таково мое желание.       Джарет не заинтересован: Гарри прекрасен до безумства в том, что не является его творением — в Лабиринте он лишь взрослел, меняя с собою и под себя этот мир с владыкою его.       Истинной целью волшебства некогда было лишь только делать людей счастливыми. Джарет не понимает, отчего и каким образом столь многое изменилось с тех пор, древних и позабытых всеми, однако, обладая магией — властью, силою, — он желает сделать счастливым своего ребенка. Если уж его ребенку нужна мать, нужна семья, он постарается и создать самую лучшую.       Она тоньше него и на пару дюймов ниже, но в глазах ее чистота изумрудов, золоченая дикостью свободы, и безмятежность юности —то искрящееся и неуловимое, что змеится во взоре Гарри, и это единственное, что Джарет видит.       — Здравствуй, моя королева, — улыбается он с нежностью. — Не против сыграть в идеальную семью?       Она отвечает ему его же улыбкою.

***

      —...именно поэтому стремление к абсолютному господству никогда не заканчивается ничем хорошим. Демократия...       Историю Магии с трудом можно назвать предметом, который вызывает у Гарри хоть сколько-нибудь искренний интерес. Их преподавательница, Леони Гофман, женщина средних лет с коротко стриженными светлыми волосами, странной нервной улыбкой и мертвым взглядом, одним своим присутствием вызывает у него диковинное чувство тревоги. Она странная, и это первый раз, когда Гарри может описать кого-то лишь этим словом. Не пугающая и не смехотворная — только лишь странная.       Рассказывая о Гоблинских восстаниях, она то и дело сбивается с мысли, заводя пространственные речи о всеобщем равенстве, свободе и праве; однажды, когда до окончания урока оставалось лишь несколько минут, она заговорила вдруг о звездах и знаках, а после отчего-то уверенным тоном произнесла, будто во главе их общества стоит избранная группа магов, правящих миром из тени.       Впрочем, даже одни разговоры о равенстве волшебников и магглов, чистокровных и магглорожденных здесь, в Дурмстранге, столь кичащимся своей ролью в становлении Гриндевальда, в школе, с малолетства обучающей детей черной магии, были по меньшей мере неуместны.       Сама манера преподавания, на вкус Гарри, у профессора Гофман было до ужаса чудно́й. Она требовала от них большего, чем было необходимо; она вдавалась в подробности, им ненужные и непонятные, и частенько, отвлекшись, распалялась. Справедливость, честь, истина; Гарри скучая рисовал каракули на пергаменте и думал, что профессор, должно быть, воображает, что учит их, отпрысков темных семей, больше всего на свете мечтающих стать Темными лордами, самому важному — делает хорошими людьми.       Он не видит в этом смысла и избегает прямых разговоров с преподавательницей, больше учась по учебникам и книгам по истории из библиотеки, которую находит под конец первой недели учебы, нежели со слов профессора. Есть в ней нечто такое, что ему не нравится, пусть, быть может, на деле человеком она является неплохим.       На истории, как и на почти всех предметах, которые факультеты посещали по отдельности, Гарри садится рядом с Матсом. Тот, если не обращать внимания на странные заявления и манеры, сносный сосед: большую часть времени Калланд пусто глядит в пространство, едва не засыпая, или делает заметки в своем блокноте. Учебой, на первый взгляд, он не интересуется вовсе, невпопад отвечая учителям и вовсе ничего не конспектируя. Однако как волшебник он хорош, пусть, кажется, не прилагает к этому абсолютно никаких усилий; Гарри даже немного завидует той простоте и легкости, с какой тому удается творить новые заклинания.       Матс терпелив, молчалив и насмешлив — быть может, они поладили из-за того, что он до ужаса напоминает Гарри отца, а быть может, из-за того, что и учитель из Матса многим лучше большинства их профессоров. Лишь с ним, следуя его советам и методам, у Гарри начинает получаться приноровиться к темной магии; лишь теперь, спустя столько месяцев с начала учебы, он справляется со своими домашними заданиями по темным искусствам и чарам самостоятельно, до конца уловив принцип действия.       Осень подошла к концу, и вся школа замерла в каком-то странном предвкушении грядущих каникул. Староста мальчиков, проводивший еще церемонию распределения, сказал им, что ни какое-то диковинное Рождество, о котором начали шептаться его однокурсники, ни Новый Год в Дурмстранге праздновать не принято. Он, скривившись, говорил что-то о глупых маггловских традициях, церкви и язычниках, — Гарри не вслушивался, не считая это чем-то особенно важным для себя, но его друзья, и Ансельм, и Матс, выглядели несколько расстроенными этой новостью.       Он чувствует укол совести от того, насколько плохо до сих пор не приспособился к своей новой жизни. О внутренней жизни, традициях и устрое школы Гарри по-прежнему знает кошмарно мало, чуть больше ничего, слишком занятый учебой, чтением книг и собственными размышлениями, чтобы пытаться сдружиться с однокурсниками и разобраться в том, как положено жить девятилетним детям. Матс слишком незауряден для него, а Ансельм — обычен, но меж тем исключителен для каждого, знающего его имя.       Мир людей причудлив; Гарри все никак не может разобраться с концепцией власти. Его отцу не нужно править и подчинять, чтобы быть королем.       Он замечает взгляды, какими однокурсники одаривают его изредка. Английская фамилия, сбившая, быть может, их поначалу, столь очевидно маггловская, что рано или поздно нечто подобное обязано было произойти. Это то, к чему Гарри думал, что готов после первой же беседы с Ансельмом, но позже, разумеется, оказалось, что это не так.       Он не может понять, в чем проблема, что не так с ним, — с ним ли? Имя, фамилия, кровь, предки — ничто из этого не имело значения прежде, в Лабиринте, и Гарри, сколько ни старается, не может найти в этом смысла. Гарри знает, что кровь у всех людей одинакова и на цвет, и на вкус, и на ощупь. Чем кровь чистокровного мага отличается от крови маггла, — так, чудится, называют людей волшебники. Не в крови ведь, в конце концов, магия.       Ансельм, со свойственной себе снисходительностью, попытался как-то объяснить ему, но вместо этого запутывается сам. В Гарри же разгорается любопытство: что делает волшебника волшебником, откуда берется волшебство? Дома ему не нужны были ни чары, ни палочка, ни заклинания, чтобы творить волшебство, ему не нужно было быть и волшебником для этого.       Книги по этому вопросу, которые он находит в библиотеке, оказываются слишком сложны и непонятны, а те немногие из профессоров, кто могли бы дать ответ, отмахиваются от него со словами, что он слишком юн, чтобы разобраться. Гарри чувствует себя раздосадованным — пара шагов до злости, все еще ему незнакомой.       Он не умеет обращаться с собственным гневом, чувством, доселе неведомым, и потому пытается отвлечься.       Гарри находит неожиданный талант в трансфигурации. Это оказывается чем-то столь простым и понятным для него — потянувшись к дремлющей магии, позвать, видя словно наяву, как, точно рябь по воде, изменения крадутся по предмету, обращая его чем-то совершенно иным, согласно его желанию. Закон магии этого мира гласит, что нельзя из ничего сотворить нечто, как привычно ему, однако ничто не мешает Гарри изменить свое нечто. Это то, что он может осмыслить.       Гарри любит творить, но вместе с тем неожиданно для себя открывает, что быть лучшим, быть в центре внимания любит ничуть не меньше. Быть может, это то, что Матс называет «мелочностью», однако Гарри не слишком заботит хоть что-то, кроме собственных чувств и желаний. Это то, как отец воспитал его.       И он колдует. Спички превращаются в иголки, мыши — в хрустальные кубки, черепахи — в резные шкатулки. Гарри с легкостью умеет представлять, мечтать и, что полезнее, вспоминать — ему остается лишь отыскать воспоминание о доме, где смеялись цветы и бегали хрустальные мыши.       Профессор Локе Хольмберг, преподающий трансфигурацию, души в нем не чает: к концу первого месяца учебы Гарри с легкостью осваивает сложнейшие заклинания из учебника для первокурсников, загоревшийся странной жадностью к знаниям — у него впервые выходило что-то столь легко и естественно вне Лабиринта, что само занятие, сотворение волшебства, вдруг начало вызывать чудное удовольствие. Профессор с радостным восторгом отвечает на все его вопросы, терпеливо оставаясь после окончания занятий и разъясняя тонкости, невесть почему глубоко Гарри взволновавшие: как изменить резьбу на шкатулке, добавить узоров на чашу и насыщеннее сделать цвет броши.       Гарри не обманывается, зная, что не уникален — были лучше, были и талантливей, но отчего-то внимание профессора, безучастного прежде ко всему, — по словам старшекурсников, — привлекает именно он. Заурядностью Гарри себя отнюдь не считает — отец никогда не позволил бы ему и мысли подобной допустить, и знает, что необычен в той мере, что сбивает людей с толку.       Быть может, и эта странность оберегала и ограждала его до сих пор: Гарри замечает, как некоторые, проходя мимо, машинально оборачиваются ему вслед, себе на удивление, кожей чувствует растерянные, но вместе с тем жадные, липкие взоры, точно нечто в самой его природе влечет, не позволяя сохранить беспристрастие. Он осознает сию особенность слишком поздно и не слишком понимает, что с этим следует делать.       Он боится потерять то, что не сумел найти: отец учил, отец твердил использовать все, чем обладаешь, себе во благо, каким бы оно ни было. Гарри не понимает самого себя, но смутно приходит к мысли, что этому миру он, кажется, принадлежит многим меньше, чем пристало.       — Вновь радуете меня, Уилльямс, — Гарри, резко вырванный из размышлений, вздрагивает и поднимает голову.       Профессор Хольмберг, одетый в неизменную черную рубаху и черные же брюки, стоит прямо возле его парты, с любопытством разглядывая сотворенную Гарри из белой вавилонской свечи маленькую фигурку полярной совы. Как и десятки раз до, Гарри глядит на учителя, словно зачарованный; впрочем, этот их профессор едва ли мог не привлечь внимание с первого же взгляда — загорелый и белокурый, с темными, глядящими словно бы сквозь тебя глазами, вечно чуть хриплым голосом и диковинно-звериной, резкой походкой, — Хольмберг вписывался в преподавательский состав Дурмстранга до того хорошо, что это казалось странным.       «От него веет магией острой и сладкой до горечи, — так сказал однажды Матс, взявший в привычку на уроках трансфигурации прятаться на задних партах. — И он не темный маг». Очередная странность: на первом же занятии профессор, ухмыляясь, заявил, что является ярым противником черных заклятий и что темного колдовства на своих занятиях не потерпит.       Единственный светлый маг в школе для темных волшебников; Гарри, по обыкновению своему, тянется к людям гордым и властным, умеющим ухмыляться так, словно они только лишь из брезгливости отказались от мира, павшего к их ногам. Гарри решает, что это наверняка оттого, что он слишком скучает по дому, и дает себе зарок не быть чрезмерно заинтересованным в ком-либо из людей.       Не уверенный, что сдержать собственное общение у него удастся, Гарри все же решает, что достойным темным лордом сумеет стать, лишь когда сумеет стать великим магом и без черной магии, открывающей чересчур простую дорогу. Он не может понять, чего от него хочет профессор, но решает, что ничего дурного не случится, если они просто используют друг друга.       — Вы отлично передали оттенок глаз, — задумчиво глядя на него, заканчивает Хольмберг. — Столь светлый голубой цвет... Неожиданный выбор.       — Благодарю, профессор, — Гарри улыбается. Он определенно тоскует, но придется ли ему скучать?       Может быть, стоит все же попробовать встретиться с отцом? Тот точно не станет возражать, а единственное, что Гарри необходимо для этого, — лишь подыскать подходящее зеркало.