Узнать тебя дважды

Последствия обиды, проступившие на лице, умело скрываются. На нем появляется вызывающая улыбка, больше напоминающая оскал. – Зря ты обижаешь свою леди такими резкими словами, – чувственно проговорил Грелль, грациозно вытягивая свободные ноги на сбившейся постели. Уильям, наконец, повернул голову в сторону диспетчера, рассматривая томно извивающееся тело. Его голые ноги скользили по простыне, сминая её пальцами. Спина охотно выгибалась, вынуждая накрытые юбкой бедра вжиматься в кровать. Кажется, начавшееся ещё при появлении Уильяма соблазнение, дополняемое легким флиртом, возобновилось. Однако теперь в пусть и сексуальных движениях Грелля не было и оттенка игривости. Провокационные жесты представляли собой не что иное, как вызов. Спирс положил Книгу на стол, обращаясь к не прекращающему свое показное выступление жнецу: – Ты не знаешь, когда остановиться, Сатклифф. Грелль улыбнулся, спрашивая наигранным, приторно-сладким голосом: – Неужели мой мужчина не хочет послушать, как сильно я его люблю? – Закрой рот. От такой откровенной издевки Спирсу стало не по себе. Он мог переместиться в Департамент. Все было готово уже давно, но что-то удерживало его здесь. Он не уходил. – Зачем же мне молчать, если это правда. Мой сильный и смелый герой уже дважды спас меня за какие-то три недели. Это так романтично, – речь Сатклиффа звучала слащаво и ядовито, разливаясь отправленным вином. Она заставила Уильяма задуматься. А ведь действительно, в последний раз может быть и не преднамеренно, но он опять помог Греллю. Правда, не зная, что это он. Спирс мельком посмотрел на лежащего на постели диспетчера. На нем было то же самое платье, что и в тот вечер. – Если бы я знал, что это ты – я не стал бы вмешиваться. – Какой ты жестокий, Уилл, – упиваясь проступившим на лице начальника брезгливым выражением, произнес Сатклифф. – Именно это мне в тебе и нравится. Ты был человеком, но в тебе нет ничего человеческого. С таким же успехом ты мог бы быть демоном, а не жнецом. Может быть, ты так презираешь их, потому что у тебя с этими тварями много общего? Уильям молча выслушал жнеца, дождавшись, когда он закончит. Он спокойно подошел к изголовью кровати. И также спокойно ударил по покорно не уклоняющемуся лицу. Голова повернулась на бок, откинувшись на подушке и застыв на какое-то время в таком положении не поворачиваясь. Кожа щеки начала неприятно жечь. По скулам прошла тупая боль. – Скажи это ещё раз. Спирс не разжимал подрагивающий кулак. Может, просто не думал об этом, а может бессознательно ждал возможности повторить начатое. Грелль усмехнулся, оборачиваясь к Уильяму. Он без страха посмотрел снизу вверх на прожигающие его насквозь холодной ненавистью и презрением глаза: – Только если заставишь меня. За первым ударом последовал такой же второй. Грелль выплюнул кровь, с насмешкой глядя на своего мучителя: – Ты скучен, Уилл. Уильям замер. Он смотрел на Сатклиффа, но за разбитым его собственной рукой лицом он не видел ничего, кроме живой ненависти. Ненависти будоражащей, вызывающей странные, потаенные, почти что животные желания. Спирс сдерживался весь вечер. С момента своего появления в этой жалкой каморке, он не позволял своим стремлениям, – грубым, властным, не терпящим возражений, – взять над собой верх. И сейчас, глядя на Грелля, на то, как его откровенная жажда вырывается, смешиваясь с похотью, ничем не ограничивая себя, он не понимал одного – зачем? Для чего он все это время старался вести себя с ним в рамках официальных переговоров? Самоуважение? Гордость? Нет. Он с самого начала хотел прибегнуть к насилию, чтобы решить все быстро. Несомненно, ему бы так было удобней, и, несомненно, ему бы это доставило удовольствие. Такое, которое он испытал сейчас, например, а может даже и большее. Одна сторона Уильяма пыталась напомнить ему о порядке, самоограничениях, самоконтроле. Всё, чем он дорожил, что было для него необходимо, свято. Но что-то разрушилось в сдерживающих его рамках, так что, казалось, можно было услышать сам звук этого разрушения, гулкий, тяжелый, когда скрепленная хилым раствором груда камней, когда-то казавшаяся непреодолимой преградой, хаотично осыпается, становится бесформенным нагромождением. Такое бывает разве что при землетрясениях. Сатклифф, насколько Уильям помнил (а такие вещи он помнил очень хорошо) всегда провоцировал его на демонстрацию силы. Греллю доставляло особое удовольствие стать причиной возникающего по его милости хаоса. Иногда Уиллу казалось, что он делает это даже не преднамеренно, но в любом случае поразительно успешно. Сначала, в первые годы их совместной работы, Спирсу удавалось не поддаваться на эти настойчивые провокации. После поединка на крыше, восхищенный будущий Алый Жнец проявлял к нему повышенное внимание, но не создавал ситуаций, при которых те события могли бы повториться. Они работали вместе несколько месяцев, но дальше пошлых шуточек, комплиментов или банальных разговоров на тему: «какая бы из нас получилась хорошая пара», вынужденное общение в форме монолога со стороны Грелля не уходило. Уильям всегда был с ним резок, как, впрочем, и со всеми, только вот с Греллем он мысленно почему-то решил, что имеет право на физическое воздействие по отношению к своему напарнику, а вскоре и подчиненному. Может, всему виной их совместная предыстория и пренебрежительное, дерзкое поведение Грелля к своему будущему начальнику, когда они были ещё в Академии. Только поверить в это можно с трудом. Пусть Уильям обладал жестоким и холодным в общении характером, но он не был мелочен. В любом случае с Греллем он позволял себе многое, но не все. Внутренне выбрав длину дистанции между собой и сотрудниками, а также разделив полномочия главы отдела с личными отношениями, Спирс неукоснительно её придерживался. Ударить об асфальт сбежавшего работника, ставшего причиной бумажных проволочек и траты его, Уильяма, служебного времени на бессмысленные поиски – он считал причиной веской и оправдывающей подобное насилие. Ударить же подчиненного по лицу за то, что тот нанес ему личное оскорбление – недопустимо. Свои чувства Уильям предпочитал сдерживать в таком отдаленном и скрытом в глубинах сознания месте, чтобы, желательно, даже самому не знать их точного расположения. Всё частное мешает работе, которая в посмертии должна была стать всей его новой жизнью. По крайней мере, так когда-то решил молодой парень, с торчащими во все стороны вихрами темных волос. Однако жизнь не устает доказывать, как бывает сложно сдержать данные себе обещания. И сейчас, стоя рядом с прикованным к кровати жнецом, наблюдая, как алый висок наливается тёмно-вишневым цветом, а воздух пропитывается запахом крови, он отчетливо осознал, что у него нет больше причин себя сдерживать. Разрушив собственноручно воздвигнутые границы, нет смысла собирать их обломки. Да и к тому же, даже если он зайдет слишком далеко, Сатклифф ведь преступник. А в Уставе на этот счет все сказано предельно ясно... Спирс взял Грелля за воротник платья, резко потянув на себя и придвинув практически вплотную к своему лицу, отчего дернувшаяся цепь наручников противно зазвенела, ударяясь о металлические прутья. – Ты же понимаешь, что я могу убить тебя? Короткая судорога прошла по всему его телу. Уильям и не надеялся когда-нибудь сказать эти слова вслух. Никогда еще он не чувствовал себя настолько свободным. Безграничная власть над чужой жизнью опьяняла его. Грелль, казалось, и не заметил этих видимых перемен в своем начальнике: – Да, – ответил он, зло усмехнувшись, – но тогда ты никогда не услышишь, как я признаю, что был не прав. Уильям застыл в немом изумлении. Этого, конечно, не может быть, но... Сатклифф не боялся его? Не боялся жнеца, от милости или спонтанной прихоти которого зависит его собственная жизнь? Спирс так растерялся от этого неожиданного ответа, что на мгновение его гневный запал замер вместе с ним, не отпуская диспетчера, но и ничего с ним не делая. Грелль заметил это замешательство и, воспользовавшись моментом, сам придвинулся ближе к Уильяму, преодолевая небольшое расстояние между ними, едва касаясь своими соблазнительно шепчущими губами его губ: – Найди другой выход своей разрушительной энергии, – ближайшая к склонившемуся над кроватью Спирсу нога плавно очертила линию брюк, медленно опускаясь от бедра к колену. – Покажи, как сильно ты меня ненавидишь. Почувствовав самовольные касания на своей коже, Спирс одной рукой схватил зависшую в воздухе ногу, с силой прижав её к кровати. Другая его рука отпустила воротник платья, плавно соскользнув на шею. Пальцы сомкнулись, заставляя Грелля сильнее вжиматься в подушку, в бессознательной попытке уйти от сдавившей тисками боли. Он сделал попытку что-то сказать, но вместо слов вышел вымученный стон, протяжный и хриплый. Он, кажется, немного отрезвил Уильяма. Бесстрастно сжимавшаяся рука отпустила горло, давая Греллю возможность вздохнуть. Даже для жнеца слишком много подобного опыта Сатклифф пережил за последние несколько дней. Ощущение пальцев на коже, как и тогда в подворотне, осталось с ним на какое-то время даже после освобождения от их плена. Тянущаяся вверх венка забилась бешеным пульсом, видимо выступая на белой коже, чем привлекла внимание Уильяма. С внешне не угрожающим любопытством, с каким студенты-медики могут рассматривать содержимое препарированного трупа, например, он взял Грелля за волосы, запрокидывая его голову и открывая себе доступ к бьющейся артерии. Он провел по ней пальцем, надавив, ощущая стучащий по подушечкам пульс. Грелль не изменился в лице, он не сопротивлялся, но учащенное сердцебиение выдавало его страх. Сложно сказать наверняка, но, кажется, именно осознание этого факта доставило Уильяму странное садистское удовольствие. Неясное чувство, которое он никогда раньше не испытывал. В кровь прилил адреналин, а по телу второй раз за вечер пробежала судорога. Посмотрев на раскрасневшегося, видимо от последствий удушья, Грелля еще раз, он отметил неестественную притягательность его припухших губ. Им овладела безумная мысль. Сознание стало строить ничем не подкрепленные догадки о том, какой они могут иметь вкус, например. Как их тепло ощущается на коже. Задумавшись над этим, Уильям и не понял, как опять притянул жнеца к себе. Не заметил, как его язык проник в приоткрывшийся рот, накрывая губы Грелля жестким поцелуем. Внезапный болезненный вскрик отдался внутри легкой вибрацией. Его губы имели вкус крови. Удовлетворив свои предположения, Уильям отстранился, ощущая на губах её сладкий привкус. Он заглянул в глаза Грелля, рассчитывая увидеть в них немую мольбу остановиться. Но там по-прежнему читался исполненный ненависти вызов. И Уильям понял, что теперь уже он не сможет на него не ответить. В следующую секунду обездвиженное тело было прижато к кровати, порывистым движением оказавшегося сверху Уильяма. Грелль вздрогнул, с пылом и, судя по напряженному телу, ощущаемым беспокойством, смотря на преобразившегося начальника: очки, которые за секунду до того он успел снять, открыли его молодое, красивое лицо. Высокий лоб и выразительные скулы придавали ему властное выражение. Но обычно ясный взгляд внимательных глаз показался Греллю затуманенным, словно что-то отделяло его от привычного, знакомого Уильяма и того, кто сейчас проводит рукой по его, Грелля, спутанным прядям. Руки Уильяма скользнули под платье, обдавая кожу своими холодными прикосновениями. Грелль судорожно вздохнул, ощутив, как чужие ладони требовательно сжимают бедра. Он бессознательно сильнее прогнулся в спине, пододвинув тело ближе к наручникам и отстраняясь от Уильяма, за что получил толчок рукой в живот, с силой надавившей на него. – Я разрешал тебе двигаться? Уильям внимательно посмотрел на замеревшего диспетчера. Два зеленых глаза смотрели на растерявшегося парня непримиримо, властно, ожидая ответа. Как загипнотизированный, Грелль покачал головой, не сказав ни слова. Уилл самодовольно усмехнулся уголком губ, отмечая, как покорное ему тело напряглось, возбуждая этим только сильнее. Он сел в ногах лежащего Грелля и развел без сопротивления поддавшиеся ему бедра. Короткая юбка задралась, открывая вид на сексуально обтягивающее ягодицы женское бельё. Разумеется, красное. Совершенно не удивляясь этому факту, Уильям, намереваясь стянуть их, порвал тонкую ткань, не рассчитав силы. Хотя Греллю ведь они все равно уже не понадобятся. Красная тряпка, не глядя, была откинута в недра комнаты. Ладони Уилла скользили по обнаженным ногам, словно дразня ждущего в открытой позе подчиненного, заставляя его напрягаться от ожидания и возбуждения. Ловкие пальцы прихватили чувствительную кожу над пахом, придавливая живот и нарочно избегая требующего внимания места. Грелль издал непроизвольный стон, когда руки Уильяма в очередной раз обошли покалывающий от возбуждения орган, едва не коснувшись его. Дошло до того, что Сатклифф уже был готов сам вскидывать бедра, подставляясь под его руки. – Уилл, пожа... – но договорить Уильям ему не позволил. Ладонь бескомпромиссно зажала рот, давая недвусмысленный немой приказ, пока вторая рука продолжала касаться нежной кожи, распаляя обостренные чувства. От властного захвата, жнеца обдало жаром, а в ушах послышалось эхом стучащее сердце, отбивающее внутри грудной клетки неровный ритм. Горло пересохло, а в местах, где Уильям касался его, кожа буквально горела, покрывая удостоенную внимания область сладкой дрожью. Грелль все сильнее ощущал нарастающее возбуждение. Внезапная вспышка боли вынудила Сатклиффа рвануться вперед, резко потянув на себя наручники, отчего связанные запястья ободрались, оголяя нежно-розовые свежие следы. Он и не заметил, когда Уильям успел избавиться от своего белья, не церемонясь и не предупреждая, толкнувшись в неподготовленное тело. Грелль застонал в придавившую его руку, чувствуя, как внутри все горит огнем. Каждое движение Уилла отдается растекающейся по нервам колющей болью, не позволяя сконцентрироваться ни на чем другом. Уильям не обращает на это внимания. Ритмичные движения ускоряются, сбивая и без того рваное дыхание. Ладонь, наконец, отпускает рот Грелля, находя для себя лучшее применение, и, под аккомпанемент уже ничем не сдерживаемых стонов, спускаясь к болезненно пульсирующему члену. Уильям сделал это, скорее всего, бессознательно. Но глядя на прикованные к кровати тонкие руки, на приоткрытые от сбившегося дыхания губы, на то, как его подчиненный не сопротивляется, отдавая всего себя в его полную власть – он не мог поступить иначе. Судорожное движение онемевшими руками, звон цепи, уже не перестающей дребезжать при каждом толчке. Грелль содрогнулся, почувствовав, как рука Уильяма ритмичными, участившимися движениями доводит его до сдавившей напряженный пах судороги. Проходящая фоном боль стала тем самым «выходом», которого он так жаждал. И теперь он позволил себе отдаться ей, пронизать все тело так, что она стала отдаваться во взмокших, смешавших испарину с присохшей кровью, висках. Сладко-мучительная боль. Ничего конкретного, ничего однозначного. Сатклифф без предупреждения переходит с томных стонов на болезненные, сам не зная, какую из двух крайностей он ощутит в большей мере в следующий раз. Уильям, даже не задумываясь об этом, поощряет его этой желанной болью, ни на секунду не прекращая порывистого проникновения и в конечном итоге почти одновременно приводя и себя и его к логическому завершению, с низким стоном кончая во внутрь сжавшегося тела и ощутив, как на его собственной руке осталась мутная белесая жидкость. Уилл откинулся на кровать, накрывая собой вскрикнувшего и ослаблено опустившегося на подушку Грелля. Дыхание постепенно стало выравниваться, возвращаясь в привычное состояние вместе с учащенным сердцебиением. Овладевшая Уильямом волна возбуждения, в вырвавшемся на свободу желании доминировать, понемногу спадала, уступая место привычной собранности и трезвому мышлению. И чем скорее возвращались к нему привычные качества, тем отчетливей он осознавал, что именно он сделал. Вопреки своим собственным правилам избил подчиненного из-за личной неприязни, так ещё и переспал с ним. И главное, что из всех жнецов эта «жертва обстоятельств» был именно Сатклифф! Хотя это и неудивительно. Никто другой не смог бы довести Уильяма до такого неуправляемого состояния, даже он сам. Тихо постанывающий Грелль позволил себе, наконец, немного сдвинуться с места, ближе придвинувшись к изголовью и отмечая начинающееся покалывание в онемевших руках. Несмотря на измученный вид, на лице его появилась слабая, но довольная улыбка. Кажется, спектакль удался.