Без названия

Губанов влетает домой в крайне приподнятом настроении. Сразу понятно, что родители ещё спят, поэтому он тихо пробирается в свою комнату и закрывается. Удалось никого не разбудить, а это значит, что у него есть несколько часов спокойствия и возможность сходить в душ без лишних вопросов, которой он и пользуется. В ванной он залипает. Минут десять он всматривается в своё отражение в зеркале, перебирая собственные мысли, которые циклились на одном. Шевцов. Тот, внешность которого очень его привлекает, голос которого он восхваляет, взгляды которого он сравнивает со своими и находит большое сходство, а там, где они расходятся – его точку зрения он тоже рассматривает и готов принять. Этот человек произвёл на Лёшу слишком сильное впечатление, а в рамках подросткового максимализма мысли о нём вдвойне бьют набатом. В голове появляются вопросы о собственной ориентации. А что, если всё таки его влечёт к обоим полам? А что, если его первой любовью окажется мужчина? Как отнестись к общественному порицанию, что сказать родителям? Холодная вода немного отвлекает. Перетягивает на себя внимание, скорее, чем избавляет от навязчивых мыслей, но и это сейчас хорошо – у него появляется наконец время отдохнуть, прийти в себя от стресса и адекватно осмыслить происходящее. Кажется, ему нравится человек его пола. Судя по всему, даже не только внешностью, то есть, он испытывает к нему симпатию, а симпатия имеет свойство перерастать во влюбленность. Губанов пустил бы эту ситуацию в свободное плавание, будь на месте Шевцова какая-нибудь миловидная девочка, а в таком положении он не может принять происходящее. Он выходит из душа и сразу натыкается на отца. Тот высокомерно смотрит на него, но ни слова не говорит и просто заходит в ванную. Леша баснословно счастлив, что не начался очередной конфликт, и снова уходит в свою комнату, где отчаянно пытается заснуть, но голова забита совсем не тем. Он валяется в постели, ещё раз прокручивает все прожитые за вчерашний день и ночь моменты, и всё это слишком затягивается – практически до часу дня, пока не засыпает из-за сильной усталости, переутомления, неподконтрольно. Сны ему не снятся. Снился раньше какой-то бред, после которого он просыпался ещё более нервный, чем засыпал, да и все сны строились на ежедневном стрессе, комплексах и взаимоотношениях со сверстниками, с которыми всё клеилось хорошо, у Лёши довольно большое окружение и есть несколько близких друзей, но некоторые люди крысили за спиной и не давали покоя – такая уж издержка есть в любых компаниях. Не сказать, что это сильно его задевает, но иногда они распускают крайне неприятные слухи и развивают мысль о том, что Лёша имеет некоторые нетрадиционные предпочтения, а ему противно даже думать об этом. Противно осознавать, что он выбивается из основной массы, привлекает к себе внимание, которое так не любит. Проснулся Губанов только ближе к вечеру. Родителей дома, на удивление, не оказалось, как и их машины под окном – значит уехали на дачу, и этой ночью явно не вернутся. Сразу появилась ощутимая легкость: сегодня можно спокойно выходить из комнаты и не чувствовать себя, как на пороховой бочке, не бояться сделать или сказать чего-то лишнего. Он умывается, чтобы прийти в себя, и проверяет уведомления на телефоне. Ничего интересного: появились какие-то фотографии с прошедшей ночи, но они все групповые, а они в этот момент были далеко не в центре событий, поэтому глупо искать среди этих людей себя или Шевцова. Но он нашёл Шевцова среди участников беседы. Лёша не хочет торопить события, и решает просто полистать его страницу, узнать о нём побольше, но будьте неладны чёртовы фризы – свайп регистрируется как касание, и Губанов случайно лайкает его последнюю запись. Убирать его уже нет смысла, уведомление в любом случае пришло, поэтому остаётся лишь одно – ждать реакцию. Одиннадцатиклассник появляется в сети секунд через сорок, и тут же Губанову прилетает заявка в друзья, которую он со стыдом принимает. Лёше невероятно неловко хоть как-то взаимодействовать с Шевцовым, внутри всё дребезжит, а основной страх заключается в том, что старший может заметить неподдельный интерес к себе между строк, и если любой девушке это понравится, то Шевцову, которому «противно лизаться с мужиками» — вряд ли. Следующая их встреча происходит через несколько дней. За это время Губанов, глубоко в себе копаясь, кажется, сделал лишь хуже; он сотни раз прокрутил в голове каждый из их диалогов, а профиль Шевцова буквально за ночь поднялся на первое место в важных. Не сказать, что Лёша на что-то надеялся, но зачем-то каждые полчаса заходил на его страницу. В школе нужно быть в восемь, чтобы расписаться в документах на зачисление в десятый класс и забрать ненужные документы. Завуч и директор с таким объемом работы не справлялись, поэтому подключили нескольких старшеклассников, пообещав некоторую благосклонность по отношению к ним. И дураку понятно, что пошли они туда за хорошим аттестатом, которому директор способствует напрямую. Наблюдать за тем, чтобы десятиклассники не списывали на мониторинге, тоже не их безвозмездным порывом было, а с той же целью, заслужить хорошее отношение к себе. Погода на улице такая же, как была в день их первой встречи. Августовское солнце, лёгкий ветер, всё словно повторяется вновь — та же дорога, такой же шум в ушах. Отличается одно: тогда он переживал насчёт поступления, его голова была забита мыслями об учёбе, а теперь все его мысли заполонены одним человеком. Лёше бы стоило пообщаться с ним, стать друзьями, чтобы разобраться в своих чувствах, и Лёша это прекрасно понимает, но переступить через себя очень сложно, сложно справиться со смущением. Он уже много раз сидел в их диалоге с набранным «привет», но до дрожи в коленках боялся опустить палец на энтер, и каждый раз, закрывая ноутбук, ненавидел себя за свою нерешительность, и каждый раз обещал себе в следующий раз уж точно написать ему, но снова и снова находил глупые оправдания своей трусости. На входе в школу он встретился с Димой, который уже успел заметить изменения в поведении друга, но вопросы пока решил оставить при себе. Они привычно здороваются и заходят в холл, чтобы найти себя в списках и пойти в нужную аудиторию. — Тебе в сорок третий, Лёш, — говорит Дима, первый нашедший их фамилии. – Мне на второй этаж. Ладно, я отсюда сразу к Яне, можешь меня не ждать, лады? — Ладно, иди уже, — улыбаясь, Губанов хлопает его по плечу и в шутку отталкивает от себя. – Братву на сиськи не меняют. — Да иди ты! Лёша быстрыми шагами поднимается на третий этаж, по дороге здороваясь с несколькими своими одноклассниками, и в таком же прекрасном настроении собирается зайти в аудиторию, поэтому с силой толкает в дверь, но первое, что видит – отшатнувшегося после неслабого удара Шевцова. Первое, что он чувствует – стыд. Его пробирает до костей этим жжением, до кончиков ушей сразу заливает красным, пару секунд он не может пошевелиться, и просто наблюдает за тем, как Лёша, которого только что прилично приложили лбом об дверь, с трудом делает шаг и опирается на рядом стоящую парту. — Пиздец, — Шевцов снимает очки, трёт глаза, пытается взгляд на одной точке сфокусировать, что получается не сразу, и только к тому моменту Губанов подрывается с места. — Прости, — Лёша, неожиданно осмелившись, подходит ближе, берёт его за запястья, в глаза смотрит. – Всё нормально? Сколько пальцев видишь? — Я слепой, а не тупой. Два, конечно, — старший дотрагивается до саднящего лба. – Ты головой вообще думать умеешь, нет? Ещё бы с ноги дверь вынес. Губанова в этой ситуации радует одно – Шевцов не настроен агрессивно. Он зол, конечно, что его день начался с удара дверью в лоб, но не покрывает многоэтажным матом, хоть и мог бы. По нему видно, что не столько больно, сколько он находится в шоковом состоянии после произошедшего. У Лёши и у самого от произошедшего шок, но больше – ебаный стыд, желание провалиться под землю, или хотя бы вернуться в прошлое на пару минут, чтобы не открывать дверь именно в тот неподходящий момент, когда мимо нее проходил одиннадцатиклассник, или хотя бы сделать это не с такой силой и скоростью, чтобы тот смог остановить её рукой. К ним подходит Настя, до этого занятая разбором документов, и даже пропустившая это грандиозное фиаско. Она сразу замечает дезориентированного в пространстве Шевцова и просто потерянного Губанова, не понимающего, как себя вести. — Что у вас тут произошло за две минуты моего отсутствия? – девушка кладёт ладонь старшему на плечо, водит рукой у него перед лицом. – Всё нормально? — Да, всё хорошо, — он потирает переносицу и надевает очки, что, на удивление, не разбились, обратно. – Чего вы смотрите на меня так? Синяк и синяк, ладно вам, бывает. Настя вздыхает театрально, и со словами «ни на минуту вас оставить нельзя» уходит обратно, копаться в документах, чтобы найти Лёшины. — Прости, пожалуйста, — Губанов набирается решительности и обнимает его из непонятных побуждений, но Шевцов объятия принимает. У десятиклассника от такого близкого контакта едва ли не ноги подкашиваются, а когда старший упирается лбом ему в плечо, вздыхая, Лёша готов поклясться всем на свете, что таких бабочек в животе ни с одной девушкой не испытывал. От одиннадцатиклассника привычно пахнет сигаретами и ментоловым шампунем, но он быстро отстраняется, воспринимая эти объятия как чисто дружеские. — Лёш, иди распишись, документы твои вот, — Настя кладёт перед Губановым заявление на зачисление в десятый класс и внутришкольные документы, которые в дальнейшем уже не пригодятся. Десятиклассник подписывает заявление в нескольких местах, на всякий случай ещё раз уточняет у девушки, всё ли он заполнил. — Всё, я могу идти? – спрашивает Губанов, оставляя заявление на столе. — Да, конечно. Лёша поворачивается к Шевцову, стараясь в глаза не смотреть, чтобы тот не заметил, насколько ему чертовски неловко, сколько эмоций сейчас в нём. — Прости, ещё раз. — Ничего страшного, бывает, — одиннадцатиклассник хлопает его по плечу. – Не загоняйся так. Когда-нибудь я тоже уебу тебя дверью по лбу и мы будем квиты. У Губанова на лице проскальзывает улыбка. Шевцов, такой серьёзный и грубый на первый взгляд, оказался человеком снисходительным и простым, и это дает Лёше хоть какую-то призрачную надежду на то, что их общение стабилизируется и останется на постоянной основе хотя бы в сети. — Ну давай, до сентября, — говоря его же фразой, прощается Губанов, и когда слышит краткое «до встречи», выходит из аудитории. Губанов закрывает за собой дверь и прислоняется к ней спиной. В голове одни маты крутятся да слова «боже, за что ты так со мной?». Не такой он представлял себе их ближайшую встречу, хоть и в этой приятное было, но явно не для Шевцова, который, придя домой, обнаружит на лбу синяк размером с теннисный мяч, благо без отека и шишки: додумались они таки с Настей за льдом сходить. Он к этой ситуации отнёсся с иронией, видел, как Губанову неловко, и не хотел усугублять. Лицом на кулаки Шевцов уже не раз падал, не привыкать, только вот ему всегда было перед матерью за свои проделки стыдно, ведь она ночами не спала, переживала, как бы он не попал не в ту компанию, переживала за каждый синяк и ссадину, а Лёша её любит безгранично, и одно он чувствовал больнее ударов в своей жизни – видел слёзы своей матери. С отцом отношения нейтральные, не такие тёплые, как с матерью, но это издержка его работы. В детстве, конечно, каждый уход отца в рейс сопровождался слезами, расставания давались очень тяжело, но цикличность притупила ощущения, и годам к четырнадцати он уже спокойно переживал рейсы отца, даже те, которые доходили до нескольких месяцев. Лёша может поговорить с ним на многие темы, но такие долгие разлуки сыграли злую шутку, и доверить отцу что-то по-настоящему личное и волнующее он не может, не может переступить через себя, обнять, сказать, что очень скучал, хоть скучал, да ещё как скучал. Иногда между ними даже проскальзывает эта странная неловкость, скованность; отцу становится нечего сказать, а Лёше – нечего ответить. Иногда Шевцов даже ловил себя на мысли, что без отца дома как-то проще, нет напряжения, вечного поиска тем для разговора, и каждый раз ненавидел себя за такие мысли. Это ведь отец. Такой, как он есть, но родной, любимый, хоть с пятнадцати лет он от сына этого не слышал. Тяжелее всего было матери: она смотрела, как год от года они отдаляются друг от друга, а была по рукам связана – двухтысячные, кризис, а работа у мужа стабильная, как никак, ни в чём не нуждаются, поэтому она успокаивала себя словами «это всё ради сына», а сына – «папа скоро вернётся». Сейчас, в семнадцать, Лёша с улыбкой вспоминает дни, когда со слезами умолял отца никуда не уходить, понимая, что разлука вновь затянется на долгие дни, перерастающие в месяцы. С улыбкой вспоминает, как первую неделю плакал ночами, а мать успокаивала его, говорила, что нужно немного потерпеть, что отец вернётся совсем скоро, и это «совсем скоро» тянулось месяцами. Сейчас он спокойно живет уже полтора месяца один, раз в несколько дней общается с матерью, отцом – раз в несколько недель, и всё хорошо, но стены давят, поэтому он старается как можно чаще выбираться из бетонной коробки и встречаться с друзьями. Встречаться с друзьями среди сотен таких же бетонных коробок, собранных воедино.