Без названия

К вечеру синяк стал синевато-бордовым, и смотрелся с ним Шевцов просто нелепо, и каждый раз, проходя мимо зеркала, он не мог не смеяться, видев собственное отражение, и, стоя вновь у зеркала, когда время уже подходило к часу ночи, сделал фотографию в отражении и отправил Губанову с сообщением «ты заставил меня улыбаться каждый раз, когда я подхожу к зеркалу». Десятиклассник, в тот момент бездумно листавший ленту новостей в социальной сети, сначала просто смахнул уведомление вверх, не задумываясь, и только через время, перейдя во вкладку с сообщениями, опешил. Пару секунд просто смотрел в экран удивленно, потом открыл диалог, ещё раз прочитал сообщение. Вот он, шанс начать общение. Губанов столько раз пытался осмелиться и написать первый, но не смог, и раз уж подвернулся такой случай, он просто не имеет права всё запороть. Внутри всё сжимается от одной мысли о том, как сейчас любое слово может повлиять на их дальнейшее взаимодействие. «Не по такому поводу я хотел заставлять тебя улыбаться» «Болит?» Он отправляет два сообщения друг за другом и откладывает телефон, боясь ответной реакции. Шевцов до сих пор остаётся для него непрочитанной книгой, Лёша знает о нём ничтожно мало, лишь то, что успел запомнить из разговоров и найти в социальных сетях, а это – лишь капля в море. Губанов не может предположить, какова будет его реакция на те или иные действия, а это самое пугающее. Кажется, он не дышит все то время, что ждет ответа, а когда телефон вибрирует на другой стороне кровати, боится его поднимать. Какого же его облегчение, когда в ответ получает «Не болит, если не трогать» и следом вопрос о том, чем он занимается. А ему и ответить-то нечего. Сегодня он в очередной раз огрёб от отца с ничего: тот выпил и просто искал повод для разборок, а под горячую руку попал Лёша. Пришлось больше двух часов выслушивать, что он – никто, ничего в этой жизни не добьётся, и дай бог если на завод возьмут, а нет, так обязательно сопьётся или сторчится, никакой другой судьбы для него не предначертано, и просто молчать, потому что каждое слово будет восприниматься как контратака, что разозлит отца, и помимо морального унижения он может пойти в наступление – поднять на сына руку. Лёша научился абстрагироваться, не думать о том, что ему говорят родители, молча проглатывать всю обиду. Но ответить-то что-то нужно. «Ничем, правда. Сам?» В ответ Шевцов рассказывает, что сейчас пойдет готовить, а вообще, готовить он не любит, потому что нужно мыть гору посуды, а больше, чем мыть посуду, он ненавидит только томатный сок. Губанову становится спокойно. Диалог течёт сам, они цепляются темами, общаются непринужденно, нет ощущения чьего-то заметного доминирования, и это развязывает руки, позволяет затрагивать абсолютно любые темы, не боясь осуждения. Они общаются до самого утра. Разговор начал закругляться только часам к семи утра, когда на улице стало светлым-светло, и Шевцов написал, что его очень клонит в сон. Губанов же засыпал каждые пару минут во время их переписки, и просыпался от вибрации уведомления, настолько ему было приятно узнавать новое об этом человеке, но держать Шевцова в таком же состоянии он не хотел, поэтому пожелал спокойной ночи, и, поставив телефон на зарядку, выключил на нем звук. И если старший, написав в ответ «сладких снов», и вправду практически заснул, то у Губанова все сложнее. Пару часов назад, забери у него телефон, спал бы спокойно, а сейчас у него появилось слишком много информации, чтобы спать. Бесповоротно и безоговорочно, ему нравится Лёша. Как тяжело не было бы признаться в этом самому себе, но долго игнорировать это не получилось бы в любом случае, любой жест внимания от Шевцова Губановым рассматривается как что-то нечто сокровенное, сакрализируется им, и глупо отрицать, что Лёша просто влюбился. Влюбился по уши, с головой в омут, да в тот самый, тихий, в котором черти водятся, и влюбился в человека своего пола, что при каждой мысли набатом отдается ещё пару раз, да так звонко, что хочется уши закрыть ладонями, вот только не поможет, убежать от собственного сознания ещё никому не удавалось. Мнение окружающих пока отходит на задний план, но от этого никуда не исчезает. Губанов то и сам не знает, как относится к происходящему, что тут о посторонних говорить. Собственные размышления могли бы завести его в такие глубины подсознания, откуда выхода нет, но, к счастью, усталость взяла верх и Лёша заснул, оставив все мысли на утро. Утром стало ожидаемо хуже. Губанов боялся даже находиться в одной квартире с родителями, в частности с отцом, создавалось ощущение, словно тот его насквозь видит через бетонные стены, и это далеко не то приятное ощущение присутствия, а давящее, зажимающее в тиски, заставляющее забиться в угол и просто ждать, пока отпустит, пока оставит. В ванной стало отчасти легче, может, более плотно закрывающаяся дверь тому поспособствовала, но только в наполненной белым, слепящим светом комнате он смог выдохнуть и, осев на пол, всё обдумать. Сердце щемит от одной мысли о Лёше, противный ком к горлу подкатывает, глаза щипать начинает, и Губанов впервые за пару лет дает себе слабину, и в эти слёзы вкладывает всю ненависть к отцу, всю обиду на бездействие и безразличие матери, весь свой гнев и все невысказанные пьяному отцу слова. Он до боли сжимает полотенце в руках, его же кусает, чтобы не всхлипнуть, не издать лишнего звука, потому что, не дай бог, отец узнает – ему не жить; тот с детства растил сына «мужиком», и слёзы просто непозволительны. Добивают мысли о Шевцове: оставить всё так, как есть сейчас, Лёша не может, ибо терзать себя «дружбой» он долго не сможет, да и близко это не дружба. Сделать первый шаг? Выждать, когда они станут ближе? Ждать первого шага со стороны старшего? Последний вариант сразу был отложен в сторону, ведь глупо ждать первого шага в сближении от человека, который в Лёше заинтересован исключительно как в друге, да и не приемлет он нетрадиционных отношений, ведь «лизаться с мужиками» — противно. Дрожащими руками он вытирает слёзы с щёк, медленно с пола поднимается, опираясь на дверь, и ещё около минуты стоит прислонившись к ней головой. Стало легче. Скребущие на душе кошки успокоились и перестали терзать, ощущения притупились, что плохо должно быть, но Лёше легче. Он умывается холодной водой, смотрит в зеркало на себя, следит за каплями на ресницах, в глаза красные долго вглядывается, трёт и без того красный нос, а в голове проскальзывает мысль «выглядишь так, будто тебя всю ночь ебали», которая заставляет Губанова улыбнуться своему отражению. Вернувшись в свою комнату, он первым делом берёт телефон, куда за ночь успели нападать несколько десятков уведомлений, но среди них он ищет самое главное – сообщение от Шевцова. И он находит. В половину второго дня он переслал ему сообщение из беседы от того же человека, который устраивал «культурный ночной запой» в прошлый раз, с предложением отметить последние дни лета и свободы и добавил: «пойдёшь?». Лёша полистал участников беседы – практически всех знает, начало через три дня, взнос небольшой, тем более, Дима как-то упоминал про это мероприятие, но Губанов пропустил мимо ушей, да и Настя там будет, поэтому он, недолго думая, отвечает коротким «да». Следующие три дня они общаются едва ли не круглосуточно, их разговор просто не сводится к тому, что сказать нечего, и диалог прерывается только на сон, после чего с легкостью возобновляется. Шевцов очень много рассказывает о своей жизни, и в ответ ждет того же, интересуется, и искренне не понимает, почему же Губанов так искусно избегает темы родителей, почему так мало рассказывает о себе, ведь никаких мотивов не доверять ему не было. Старший списывает это чисто на проблему доверия, поэтому ещё больше пытается расположить десятиклассника к себе, всячески показывает, что сам ему доверяет и ожидает того же. Лёша это понимает, он пытается открыться, но пока не получается, груз обиды на отца слишком давит, чтобы хоть слово о нём сказать, даже упомянуть между строк не может. Губанов всё чаще чувствует себя счастливым. Дима идет со своей девушкой, поэтому Шевцов первый предложил Лёше встретиться у его дома и пойти вместе, потому что идти за алкоголем одному – скучно. Конечно же он соглашается, и, отмазавшись у родителей, что снова пойдёт к Диме, предварительно договорившись с его мамой, в восемь вечера уже ждёт одиннадцатиклассника у дома. Тот появляется за спиной, чем пугает Губанова, который совсем не ожидал, стоя в тишине и одиночестве, почувствовать чью-то ладонь на плече. — Мать твою, — десятиклассник вздрагивает, оборачиваясь. – Ещё тише бы подошёл, довёл бы меня до приступа, давай! Шевцов усмехается. — А ты юморист. Старший выглядит так же, как и пару дней назад в школе: толстовка, только теперь – с другой надписью, и в капюшоне стоит, чтобы хоть часть синяка была закрыта, черные джинсы, вансы, ничего не изменилось. Всё такой же спокойный и какой-то замедленный, хоть это и объяснимо, ведь всю ночь они провели в дискорде и попрощались только в восемь утра, а в час дня Шевцов уже был вновь в сети – уснуть так и не смог. Губанов уже не стеснялся общаться с ним, не боялся сморозить какой-то бред и спокойно шел в голосовой чат, где часами слушал, как Лёша пытается готовить, где они часами обсуждали «телок» с параллели, где ночами напролет делились планами на жизнь. У них даже появились локальные шутки, и из-за синего лба Шевцова Губанов теперь обращается к нему на «смурфик». И теперь, когда Губанов может назвать старшего своим хорошим другом, он не стесняется подойти и снять с него капюшон толстовки. — Смурфик, тебе нормально? – дотрагивается кончиками пальцев до синяка, и Шевцов сразу делает шаг назад. — Нормально, не трогай только, — Лёша надевает капюшон обратно, поправляет волосы одним движением. – Не волнуйся об этом. Я же чувствую, что ты переживаешь за тот случай. Всё хорошо, правда. Губанов хлопает глазами глупо, смотря на него. — Ну, да, я переживаю за то, что по моей вине ты чувствуешь боль. Это разве плохо? — Я не о том, дурак, — Шевцов улыбается. – В том то и дело, что это не твоя вина. Просто неудачно сложившиеся обстоятельства. Я тебя не виню, можешь не спрашивать сотню раз на день, как я себя чувствую. Забота это хорошо, конечно, но я не очень люблю. Лёша пытается подобрать какие-то слова, но не способен сейчас переварить всё это, поэтому просто кивает, а если потом найдётся что сказать – у них впереди ещё целая ночь. В конце августа вечереть начинает рано, поэтому уже в половину восьмого небо розовеет заметно, опускаются приятные сумерки, палящее солнце наконец не тревожит, и Губанов может назвать это время своим любимым. До чего же приятно сейчас идти в вечерней прохладе в компании человека, который к тебе максимально предрасположен, но как же паршиво осознавать, что он тебе нравится, и нравится не как друг вовсе. Хочется взять его за руку, рассказать обо всём самом сокровенном, поделиться чувствами, но из дозволенного – только обнять изредка, на прощание, или при встрече, например. Шевцов чувствует какое-то легкое напряжение между ними, но списывает на то, что сам себе накручивает, и вообще, когда кажется – креститься надо, а лучше – спать по ночам. Тема для разговора снова появляется с пустого места, и за диалогом путь до квартиры кажется ничтожно коротким. А там уже и Настя навеселе, сходу разливающая мартини по бокалам, и толпа людей, в которой все переживания сами отходят на второй план, шум думать не позволяет, и Лёше это только на руку. Думать в его положении – идея плохая. Они сидят на угловом диване в окружении каких-то незнакомых Губанову людей, хотя тогда, в беседе, все фамилии он узнал. Сейчас он чувствует себя дискомфортно, малейшее внимание в свою сторону вызывает неловкость, а когда Шевцов, уже прилично выпивший, начинает включать его в диалог и пытаться расшевелить, едва ли не красными пятнами от волнения покрывается. Но это же Шевцов. Не был бы он собою, если бы не смог вывести всех на одну волну и разговорить, особенно под градусом. Алкоголь развязывает ему язык и руки, поднимает наружу сокрытые в обыденное время небывалые навыки коммуникации, и уже к одиннадцати часам Губанов свободно общается со всеми и чувствует в этой компании себя «своим». Одиннадцатиклассник, хоть уже и близко не трезвый, но соображает резво – просто знает меру, не доходит до кондиции, и обороты скорее открывают ему невиданные просторы собственного сознания, чем просто добавляют шума в ушах и блеска во взгляде, как происходит со многими. Ещё ни разу он не напивался вдрызг на глазах у окружения, только со своими, в узком кругу, где не стыдно утром за пьяные бредни и красное от опьянения лицо. А вот Губанов немного перебрал. До вертолетов ещё далеко, но ответственность за поступки отошла на второй план. Он заливисто смеется над шуткой какого-то уже совсем невменяемого одноклассника Шевцова, привычно закрывая рот рукой. — Зачем ты это делаешь? – неожиданно спрашивает старший, улыбаясь. — Что я делаю? – спрашивает веселый Губанов. — Зачем ты закрываешься рукой, когда смеёшься? – Лёша берёт его за запястье, убирает руку от его лица. – У тебя красивая улыбка, прекрати. В комнате будто неожиданно становится совсем тихо. Они не слышат никого вокруг, смотря друг другу в глаза, и оба не могут отвести взгляд, оба чувствуют какое-то появившееся между ними влечение, такое, что дай себе секунду воли, и последствия от своих же действий будут необратимы, и преследовать будут ещё долгие годы. Становится тяжело дышать, но ни один не предпринимает никаких попыток выбраться из этого вязкого омута, и просто ждет действий от человека напротив. Кидает то в жар, то в холод, и, кажется, проходит несколько часов, на деле – около двадцати секунд. — Я на перекур, — Шевцов дергает головой, первый прерывая зрительный контакт. – Пойдём, поговорим. У Губанова к горлу подкатывает знакомое чувство волнения. Ему почему-то кажется, что старший очень зол, и сейчас выскажет ему в лицо всю ненависть к мужчинам как к объекту вожделения, что их общение оборвётся на этом моменте, и у него в голове появляется установка «раз этого не избежать – вынеси из ситуации максимальную выгоду». На лоджии сознание становится яснее: шум остается за плотной дверью, ночная прохлада не то что освежает, с силой бьет по лицу, заставляя опомниться, но Губанов на своем настроен серьёзно. Он уверен, что в данной ситуации нужно слушать не мозг, а сердце, и алкоголь в крови лишь подливает керосина в огонь. Шевцов привычно достаёт сигарету зубами из пачки. — Я не понимаю, что… — начинает говорить он, как Лёша забирает у него сигарету и откладывает на перила. Старший поднимает на него взгляд, полный негодования, и Губанов теряется, но делает шаг навстречу и неуверенно накрывает его губы своими. Одиннадцатиклассник, в силу общего состояния, сначала не понимает, что произошло, и никакой реакции от него не следует. Лёша быстро отстраняется, понимая, какой фатальный момент только что произошел в его жизни. Внутри все замерло, и снова между ними тот противный зрительный контакт, который хочется разорвать сию секунду, но никто не решается сделать это в первые секунды, пока Шевцов не опускает его руку за запястье и поспешно не выходит с балкона.