Без названия

Губанов опирается на перила, долго разглядывает сигарету, оставленную Шевцовым. Бонд с фиолетовой кнопкой, которую тот никогда не использует, но которой почему-то всегда пахнет за километр. Этот запах за их немногочисленные встречи для него уже родным стал, таким приятным, приелся, как нечто сокровенное и интимное, то, что чужим не показывают. Он ещё раз прокручивает в голове только что произошедшее и сердце неприятно щемит. От этого ощущения хочется убежать, забыться, оставить позади, но ещё ни у одного человека не получилось убежать от собственных чувств, к сожалению, и Губанов не имеет привилегии стать исключением. С чувствами придется долго копаться, разбираться, по крупицам раскладывать каждую эмоцию, чтобы их усмирить. Становится стыдно перед собой. Вопрос ориентации давно был оставлен где-то в глубине подсознания разобранным пазлом, и ни малейшего намёка, какой рисунок должен получиться, не было до сегодняшего дня; сейчас же этот десятитысячных деталей пазл собрался в одно нетрадиционное полотно, настолько, кажется, очевидное, но каким же трудом оно далось – вспоминать не хочется. Легче от того, что картинка стала ясной, не стало: Лёша считает это девиацией, отклонением от нормы, а не тем, что нужно принять. Ему стыдно за свои чувства, за то, что не смог вовремя сдержаться и не идти на поводу своих желаний. Шевцов же постарался сразу попасть в шумную компанию, раствориться, просто не думать об этом. Он оправдывал этот поцелуй алкоголем, надеялся, что утром просто забудет об этом, и все будет как прежде, ведь Лёша – друг, хороший друг, которому можно довериться, тот из немногих, кто готов в любой момент молча выслушать и просто находиться рядом. Такого друга он терять совсем не хочет. И забылся бы он быстро под ещё несколькими бокалами крепкого алкоголя, если бы Настя не заметила его растерянность и не вытащила на кухню. Она устраивает ему если не допрос с пристрастием, то уж точно разговор с раздраженной матерью, едва ли не выпытывает, что же произошло за эти несчастные пару минут его отсутствия, но не может вытянуть из него ни слова – у него в голове уже тысячный раз прокручивается то, что произошло на этом несчастном балконе. Губанов долго всматривается в толпу, пытаясь найти среди людей Шевцова, и, пользуясь тем, что не находит знакомой макушки, быстро выходит с балкона, и, минуя всех, оказывается в прихожей. Его заметно штормит, но он отточенными движениями надевает кроссовки, одной рукой опираясь на стену, и едва ли не выбегает из квартиры, не в силах больше в ней находиться. Ночью город совсем другой. Высокие панельные дома давят по-другому, словно с укором, мол, будь твоя жизнь не выбивающейся из рамок, спал бы сейчас себе спокойно в теплой постели, а не шастал по улицам, сотрясая воздух шагами своими. Этот поцелуй, детский совсем, толстенной стеной между ними встал. В него было вложено слишком много эмоций, слишком много чувств и переживаний, чтобы закрыть на него глаза. Лёша ловит себя на мысли, что не будь этого поцелуя, все было бы проще. Они бы, наверное, продолжили общаться как друзья, поддерживали контакт, и у Губанова была бы стабильная возможность слышать его голос, вести диалог, и, возможно, когда-нибудь позже они стали бы настолько близки, что Лёша не постеснялся бы напрямую сказать о своих чувствах, но этому уже не быть. Он забывается совсем. Его уже не заботят родители, он не думает, куда бы деться, и просто идет домой, где быть тихим даже не пытается, понимая, что ссоры в любом случае не получится избежать — не по этому поводу, так по любому другому. Дома уже тихо и свет нигде не горит, поэтому Лёше удается проскочить до своей комнаты, пока родители ещё не заметили, что он вернулся. Те, вроде, уже легли спать, что играет ему на руку, и, даже если тихо себя не вести, вряд ли они поднимутся и вообще захотят контактировать. Пользуясь ситуацией, он проскальзывает в ванную, которая вновь становится обителем его мыслей и переживаний. Белые стены давят, морально уничтожают, но за шестнадцать лет своей жизни он уже настолько привык к угрюмости панельной культуры, что уничтожать стало нечего. Стержень был сломлен ещё в семь лет, когда его отец впервые поднял руку на мать, а окончательно обвалился, когда мать молча это проглотила, оправдывая тем, что «ребёнок должен расти в семье». Презрение к своим родителям – первое «взрослое» чувство, полученное им в подарок от жизни. Вторым подарком стало равнодушие. И до встречи с Шевцовым он вправду думал, что любые чувства в нем полегли уже давно, что катком они уже давно в землю втоптаны, но первая влюбленность снова подняла их со дна. А так не хотелось. Холодные струи бьют куда-то в загривок, и если раньше это хоть как-то спасало от самоугнетения, то сейчас сознание выстроило настолько глухую вокруг себя стену, что никакие внешние факторы до него достучаться не могут. Он зациклен, всё сводится к одному – Шевцов. Как вести себя теперь? Им же придется пересекаться в школе, на элективах, предметы-то они одни сдают: историю и английский. Стоит ли пытаться продолжить общение? Может, стоит просто забыть и отпустить? Слишком много вопросов, а ответов нет ни на один, и от этого страшно становится. Страшно за свое ментальное здоровье, за собственные мысли страшно. Он выходит из душа, но так же тихо проскользнуть к себе не получается: в зале, мимо которого лежит путь в его комнату, уже сидят родители, а это значит, что скандалу быть. Просто так они бы не вышли. — Ну, красавец, рассказывай, — своим полупьяным голосом произносит отец, смотря исподлобья. Лёшу от этого взгляда до костей пробирает, он мурашками весь покрывается, останавливаясь. – Где шлялся? Явно не у Димы был. — Пап, давай не будем, хорошо? – Губанов пытается не довести до кондиции, охладить его пыл. – Просто разойдёмся спать. — А давай без давай, — отец поднимается, явно раздраженный его фразой, а мать просто наблюдает за происходящим «сквозь пальцы». – Пока ты живешь в этом доме – ты никто. И ты будешь подчиняться мне. Рассказывай давай, в подробностях. Отец приближается опасно близко, и Лёша делает шаг назад, чтобы впредь иметь возможность увернуться и не быть прижатым к предательски находящейся рядом стене. Естественно, рассказывать он ничего не собирался, дабы сильнее не прилетело, но понимал подсознательно, рассказывай, не рассказывай – получишь все равно. Отец давит. Давит авторитетом, чисто физическим, давит тяжелым взглядом, давит тяжелой рукой, которая далеко не раз опускалась на Губанова. И он вновь замахивается. Увернуться от пьяного мужчины проще: замедленная реакция, неточные действия, поэтому хватает лишь сделать шаг в сторону и кулак пролетает мимо его лица. Пару секунд, конечно, уходит на то, чтобы прийти в себя, а потом, не думая, он просто уходит в свою комнату, куда сразу закрывает дверь и опирается на нее спиной, словно это его спасет. Ком подкатывает к горлу, но Лёша давит эти эмоции, оставляя в себе. Каждый раз как в первый: боль, обида, принятие, равнодушие. Отец ведёт себя буйно ещё около двадцати минут, каждую из которых Губанов боится лишний раз вздохнуть, а потом затихает – судя по всему, мать затащила его спать. До утра можно расслабиться. Он на ватных ногах идет до кровати, хватает телефон. Уведомлений туча, но он все их вслепую пролистывает, в ожидании самого важного и нужного сейчас, но Шевцов даже не в сети, и последний раз был четыре часа назад. Губанов и сам не понимает, чего ждет и на что надеется, обновляя ленту, но всё равно продолжает глазами выискивать сообщение от него, зная, что бесполезно. Алкоголь неожиданно бьёт в голову, в ушах начинает гулом отдаваться, и Лёша откладывает телефон, не в силах больше смотреть в яркий дисплей. Благо, не вертолёты – пришлось бы выходить из комнаты, а сейчас это сродни самоубийству. Губанов укрывается одеялом с головой, дышит глубоко, пытаясь успокоиться, но собственные мысли становятся громче внешнего мира, и он не может сдержаться вновь. Глаза гореть от подступающих слез начинают, и Лёша упирается лицом в подушку, чтобы делать все беззвучно, не привлечь к себе ненужного внимания. Он чувствует горькую обиду на жизнь. Ему не понятно, почему он родился именно в семье, где все друг другу глотки готовы перегрызть, почему он родился не таким, как все, почему ему не могут просто нравиться девочки, он не понимает, почему судьба поступает с ним так несправедливо – ни разу и мухи ведь не обидел, а наглотался сполна за свои жалкие шестнадцать лет. Он немо рыдает в подушку, сжимая в ладонях одеяло, пытаясь на нем выместить всю скопившуюся за годы насилия боль, детскую обиду, неприязнь к отцу, смеющему поднимать руку на слабых, не способных дать отпор, а тем более – на своих родных людей, к матери, что уже столько лет терпит домашнее насилие, но никуда не обращается, ведь «ребёнок должен расти в семье». «Да к черту такую семью» — проскальзывает у Лёши в мыслях. Головная боль появляется так же неожиданно, как и чувство опьянения пару минут назад, и, постепенно застилая душевную боль, заставляет Губанова заснуть, отвлекая от того, что больнее физических ощущений в разы. Заснуть получается лишь до четырёх утра, пока он не просыпается уже в светлой комнате без видимых на то причин. Во всем теле слабость, голова тяжёлая, перед глазами, кажется, плывёт всё, и пару минут он просто смотрит в потолок, и только потом замечает – тишина. Тишина полная, ни одной мысли, пустота. Это ощущение, такое неведомое, далекое, первые секунды давит на грудь, а потом резко отпускает, и становится легче, чем было когда-то. Эта белая масса заполонила собой всё, не оставила места переживаниям, и Лёша вспоминает то давнее, забытое ощущение спокойствия. Когда ещё не было необходимости избегать общения со своими родными, когда учёба ещё давить не начала, и не было в его жизни такого понятия как «влюбленность». Белый потолок становится интересным для изучения. Губанов теряет счет времени и просто наслаждается накрывшим волной ощущением спокойствия и расслабленности, лёгкости. Стоит ему только закрыть глаза, чтобы вновь попытаться уснуть, он чувствует вибрацию телефона где-то рядом с головой. Лёша прилагает большие усилия, чтобы поднять телефон, а его вес в руке ощущается каким-то фантомным. Яркость экрана заставляет его ненадолго закрыть глаза, а потом вслепую выставить ее на минимум, чтобы разблокировать. Он переходит в социальную сеть, откуда и пришло уведомление, и, прочитав, сразу откидывает телефон обратно, и лишь секунд через двадцать анализирует прочитанное. «Через час за школой можешь?» Конечно, от Шевцова. Первая мысль, что приходит Лёше в голову – одиннадцатиклассник хочет его избить, «выбить дурь из головы», отомстить за тот позор на балконе, который никто и не видел, вроде. Мысли снова начинают заполнять голову, и Губанов закрывает лицо руками, пытаясь заново погрузиться в то состояние, что было у него при пробуждении. Идти не хочется. Хочется увидеться, поговорить, разложить ситуацию по полочкам, конечно, но чувство беспокойства и волнения накрывает волнами за каждой мыслью. «Потом будет только хуже» — уверяет себя Лёша, поднимаясь таки с постели. Он не видит смысла оттягивать то, что и так неизбежно: если Шевцов зол, он в любом случае найдет способ набить ему морду, за всё время их общения Губанов ни разу не усомнился в его целеустремлённости. На родителей становится уже как-то побоку, это последнее, о чём он думает в данный момент. В любом случае, после этой встречи он пойдет к бабушке, поскольку дома оставаться сил совсем нет, ситуация обострилась настолько, что Лёша боится даже по своей комнате ходить, а это не признак хорошего. Губанов быстро натягивает на себя одежду, повешенную им же на стул, кидает в рюкзак зарядку для смартфона и некоторые личные вещи, чтобы ближайшие несколько суток не возвращаться домой, после чего, переборов желание выйти через окно, лишь бы с родителями не встречаться, решает всё-таки выйти нормально – через дверь. Путь до школы он помнит смутно. Помнит прекрасно, что думал о том, сколько людей будут из него дурь выбивать, и своё искреннее удивление, когда видит вдалеке лишь один тёмный силуэт – Шевцова. Чем ближе, тем страшнее. Не сказать, что ноги трясутся и ладошки потеют, это прошло ещё тогда, когда он увидел Лёшу в одиночестве, но волнение присутствует, и окончательно подкатывает смущение. Губанов ещё не успел забыть, насколько мягкие у него губы, да и вкус ментола с коньяком тоже отзывается на языке до сих пор. Шевцов снова курит, всё тот же бонд, стоя спиной, и просто смотрит на качающуюся листву. Кажется, ему не меньше чем Губанову нравится этот шум. Тот настолько в себя погружен, что даже не замечает, как Лёша оказывается слишком близко за его спиной, которому это на руку. Он недолго наблюдает за ним, за тем, как тот тушит сигарету об упаковку и кидает в неё же, пустую, за неимением урны рядом, а затем вздыхает, чтобы старший заметил его присутствие. И тот замечает. На секунду у него сбивается дыхание от моментного испуга, но оно резко меняется другой эмоцией – гневом за случившееся. Гневом за то, что поставил его перед выбором: отношения или прекращение общения, где третьего варианта нет, а очень хотелось бы просто закрыть глаза, выдохнуть и продолжить быть просто друзьями. Не особо задумываясь, он отвешивает Губанову хлесткую пощёчину, да такую, что у самого ладонь краснеет. После такого всплеска эмоций наступает полный штиль. — Это всё, что ты хотел сказать? – глубоко вздохнув, чтобы успокоиться, спрашивает Лёша. — Нет, не всё. Дальнейшие свои действия Шевцов объяснить уже не может – сердце приказало. Он кладет ладонь на горящую щёку Губанова, заглядывает в глаза, и снова наступает этот зрительный контакт, что и тогда, ночью, побуждающий на действия. И Лёшу ведёт: Шевцов с явным волнением касается его губ, но сразу даёт понять, Губанов – ведомый, безоговорочно. Такой исход у младшего в голове не укладывается, и он зачем-то начинает думать, что делать в подобной ситуации строго-настрого нельзя, из-за чего первые пару секунд и остаётся напряженным, не позволяя Шевцову разойтись на таком непаханом эмоциональном поле. Это его первый опыт в настолько близких контактах со своим полом, и ему тоже нервно, тоже волнительно, поэтому, не чувствуя отдачи, он смущается, хоть всё ещё и не отдает инициативу в руки партнера, да и смятения тоже старается не показывать. Потом же Губанов отпускает ситуацию, и, наконец, отдаётся старшему полностью. Шевцову хочется больше контакта, поэтому свободной рукой он притягивает парня к себе ближе, не оставляя между ними пространства совсем, что ощущается невероятным интимом при отсутствии опыта что у одного, что у второго. Старший, в силу своего опыта в традиционных отношениях, опыта в близости с девушками, чувствует себя более комфортно, из-за чего становится уверенным и решительным, только на чём Губанов и держится, сам же боится даже инициативу проявлять, поэтому не противится роли ведомого, коим его сразу обозначили. Конечно, не только губы требуют ласки, поэтому Лёша обвивает его шею руками, хоть дистанцию сокращать уже некуда: как говорит его классная руководительница на балах, «места для святого духа между вами нет». Поцелуй получается, хоть и смазанным из-за неловкости и неопытности, но невероятно чувственным. Не соврёт Шевцов, если скажет, что сложив все свои поцелуи с девушками, они на этот единственный не потянут совершенно, техникой, конечно, переиграют, но с эмоциями испытанными даже рядом не стоят, и в сравнение идти не могут. Ни один отстраняться не хочет, поэтому они так и стоят около минуты, просто смотря друг другу в глаза, пока старший не мажет губами по щеке Лёши, на которую пришелся удар при их встрече. Тот же едва от удовольствия не мурлычет, и прячет лицо у одиннадцатиклассника в плече, что выводит его на улыбку и заставляет секундным порывом провести пальцами по выпирающим позвонкам, чем доводит Губанова до дрожи. — У тебя руки холодные, Лёш, — жалобно протягивает младший, сводя лопатки, чтобы убрать его руки со своей спины. — Понимаю, — рука Шевцова наконец перестает блуждать под его футболкой, что пошлым не воспринималось ни самим Шевцовым, ни Губановым, это был жест невероятной нежности и ласки, которую хотелось передать любыми возможными способами. В отличии от сердца, которое своими выходками осталось довольно, в голове у старшего полный несуразный хаос. Ещё тогда, на кухне, заливаясь слезами перед Настей, он принял решение – их отношениям быть, но сейчас, обнимая человека с такой тонкой душевной организацией, такого хрупкого, словно хрустального, он потерял уверенность в том, что готов нести ответственность за такие отношения. От той же Насти он узнал многое о Лёшиной семье, о насилии, о том, сколько Губанову приходится ежедневно запирать в себе на тысячу замков, и наконец узнал, почему он так упорно ограждает его от этой информации. И тогда, будучи изрядно выпившим, Лёша был слишком самоуверен, сейчас же, после нескольких часов сна, практически литра воды залпом и пары сигарет, оценив ситуацию более трезво, он понимает, что ему нужно время. — Ну, ты ведь понимаешь, что это мой первый опыт в таких отношениях? – явно выделяя слово «таких», говорит Шевцов. – Мне пока сложно все это принять, разобраться в себе как-то. Мне… — Конечно, я всё понимаю, можешь не объяснять, — улавливает его мысль Губанов, и, чтобы его не заставлять объяснять, решает прояснить ситуацию сам. – Всё хорошо. Сколько времени тебе нужно, столько в себе и разбирайся, я не буду тебя трогать в этот момент. Ты можешь написать мне в любое время, мы поговорим, мы можем в любой момент встретиться, не волнуйся. Шевцов целует его за ухом в знак благодарности и доверия, после чего они отстраняются друг от друга. Не ощущать теплоту рядом становится дико и непривычно сразу же, отчего хочется обнять вновь, но оба понимают, что сейчас в приоритете должно быть личное пространство. Старший, всегда серьёзный, грубый, сейчас стоит, залившись красным до ушей, хоть всё привычно спокоен. Он уверенно берёт Губанова за руку, переплетает их пальцы, чем заставляет и того заметно смутиться. Подростковая влюбленность – она такая, неопытная, не дает действия обдумывать, со стороны нелепой кажется, неуместной, но она же самая искренняя, настоящая. Она для того и нужна, чтобы свои чувства на прочность проверить, чтобы попробовать всё в первый раз. На улицах совсем безлюдно: ни один нормальный человек в шесть утра на улицу не пойдёт, за исключением редких сонных собачников, которым сейчас ни до чего, кроме своего питомца, дела нет, потому они не боятся идти по району держась за руки, хоть район и не самый благополучный. Не сказать, что плохой – среднестатистический, скорее, обыкновенный район в постсоветской провинции: угрюмая панельная культура, убитые дворы, детские площадки с алкашами и деревья высотой едва ли не с дома, на которые по обыкновению положили болт коммунальные службы. В таком районе и свои гопники есть, но Шевцова тут никто пальцем не тронет – заслуга его отца, в девяностых державшего связи с полицией, за что его и зауважали. Лёша не задает никаких лишних вопросов, когда Губанов говорит, что идет не домой. Сейчас он, скорее, придерживается той позиции, что нужно просто слушать и анализировать, а не интересоваться. Всё, о чём Губанов захочет, чтобы он узнал – обязательно расскажет, и не стоит его лишний раз смущать и лезть с расспросами. У него сейчас в голове, наверное, тоже полный бардак, он тоже находится в растерянности. Время – единственное, что сейчас может помочь им разобраться в себе. Прощаться тяжело. Шевцов обнимает его молча, и отпускать совсем не хочется, он обнимает так крепко, что, кажется, ещё немного и ребра начнут трескаться под таким натиском, но Губанов даже боли не чувствует – в животе такие бабочки, коих у него за жизнь всю свою не было, то самое ощущение прыжков на батуте, когда такая невероятная легкость в животе появляется, что даже кончики пальцев колет от удовольствия. Омрачает одно: разойтись им таки придется. Старший на прощание целует Лёшу в щёку, всё ещё красную, тем извиняясь за свою вспыльчивость. — Чем дольше мы так простоим, тем тяжелее будет разойтись, — констатирует Губанов, улыбаясь. – Иди уже. — Ну вот ты и иди, — Шевцов усмехается с его слов, разворачивает и подталкивает в спину. — Ну вот и пойду, — нарочито обиженно говорит он, и старший, не выдерживая, обнимает его со спины. — Конечно же я не хочу, чтобы ты уходил, — тихо произносит Шевцов, целует его в загривок. – Но ты сам всё прекрасно понимаешь. Нам нужно время, чтобы понять, что между нами. Губанов даже вздрагивает, когда чувствует горячее дыхание в шею, и, кажется, даже забывает, как дышать на секунду. — Понимаю. Ладно, давай сегодня вечером в дискорде? – Лёше удается развернуться к нему лицом, не разрывая объятий. — Хорошо. Как освободишься, просто в голосовой чат зайди, я увижу. — Договорились. После того, как десятиклассник уходит, Шевцов выкидывает, наконец, пустую пачку из-под сигарет и открывает новую. Они у него всегда одинаковые, фиолетовый бонд, полюбившийся ещё пару лет назад; когда-то такой же курил его отец, пока не перешёл на более тяжелые табачные изделия. Никогда в их семье не поднималась тему его курения, отец и мать знали об этом, но предпочитали молчать. Таковы российские реалии, запретишь своему ребёнку курить – пересядет на что похуже, а с запрещенными веществами в провинциях проблем никогда не было. Не было проблемой их достать. Поэтому родители молча закрывали глаза на эту привычку, и к семнадцати годам у Лёши уже такая физическая зависимость и моральная привязанность к курению, что он может проснуться посреди ночи с одной навязчивой мыслью – «нужно сходить покурить». Дорога до дома не запоминается совсем, даже отрывками, словно и не было её.