Без названия

Шевцов весь день пытался занять себя хоть чем, только бы не рыться в себе, сидя без дела. Так он отдраил всю квартиру, приготовил едва ли не на месяц вперед, даже мамины фикусы, давно забытые на балконе, полил, хоть и понимал — им уже ничего не поможет. Даже заняв себя с ног до головы, не думать о происходящем было невозможно. Никак из головы не выходил этот поцелуй, а когда он вспоминал Лёшу, такого растерянного, напуганного его действиями, лицо сразу начинало пылать и приходилось отвлекаться от дел и брать перерыв на сигарету, что стало происходить с завидной регулярностью, и к пяти часам вечера ни одной сигареты в пачке не осталось. Тогда он пару минут смотрел в пустую упаковку и не верил, что скатился в такую сильную зависимость. В те же минуты было принято решение до утра новую пачку не открывать и наконец взяться за избавление от этой вредной привычки. Но на балкон он всё равно выходил. Просто подышать свежим воздухом, понаблюдать за лениво текущей жизнью его родного городка, и от этого вправду становилось легче. Почему-то именно на балконе думается легко, даже без сигареты, хоть рука и настойчиво к пачке тянется, но Шевцов гасит это желание и просто крутит черную зажигалку, чтобы руки заняты были. Когда зажигалка надоела, начал то же самое проворачивать с телефоном, а когда и это приелось, стал просто зависать на фотографиях Губанова. Их было, на деле, не так много, всего около шести, но каждую он детально рассмотрел, и каждую мог прокомментировать кратким «пиздатый». Ничего другого на языке не вертелось вовсе, а это слово, хоть и нецензурное, но заменяло сотню других. Наверное, вокруг него всегда крутятся девушки, ведь, тяжело было себе признаться, но будь Шевцов девушкой, стать парой для Лёши он бы не отказался. Да и являясь мужским полом, он не отказывается, чего уж там. Губанов в дискорд заходит только к девяти вечера, но Лёша замечает это сразу — он уже около часа время от времени проверяет голосовой чат в нетерпении снова услышать его вновь. Его голос и зацепил Шевцова с первой же встречи. Такой нежный, глубокий, слух ласкающий, сразу он засел глубоко, Лёше даже иногда казалось, что он думает его голосом. «Ну не может же мне нравиться парень, верно?» — на этой мысли и было решено по обычаю похуистически отнестись к появившемуся интересу в сторону Губанова. Он просто запретил себе искать информацию о нем, узнавать что-то, лишь бы поскорее эту мимолетную симпатию забыть и не мучиться. На тот момент он ещё совсем недавно разорвал отношения со своей девушкой. Причина проста и стара как мир — не сошлись взглядами на жизнь. Сколько бы Шевцов её образумить не пытался, к экзаменационному материалу за весь десятый класс она так и не притронулась, как и в принципе к учебникам, что хорошо не закончилось, и на педсовете уже стоял вопрос об её отчислении за неуспеваемость. Не сказать, что Шевцов сам хорошо учится, но ниже четвёрки не так часто опускается, да и тратит много сил на подготовку к экзаменам, особенно к истории. Когда родители отчитали девушку по всем статьям, она, конечно, побежала плакаться Лёше, но там поддержки не снискала и получила в ответ холодное «я тебе то же, что и они, уже как год твержу». Эти отношения были самыми долгими в его жизни, но расстаться оказалось не так сложно, как привыкать к одиночеству. Первый месяц, к счастью, на июнь выпавший, оставаться один он вовсе не мог, ибо сразу начинал корить себя за то, что поступил с ней неправильно, и вообще, им не стоило расставаться, но в его жизнь неожиданно ворвалась Настя, с которой они и до этого хорошо общались, но она его девушку терпеть не могла, на дух просто не переносила, поэтому и с Лёшей полноценно общаться не могла. Тогда Настя заполнила его жизнь от и до, и он наконец понял, что дружба между парнем и девушкой существует. Ни разу между ними ничего не «проскальзывало», никаких намеков на что-то большее, даже нечаянно пойманных на себе взглядов. Он открылся ей полностью, они разобрали все отношения Шевцова с его девушкой, и, сделав некоторые выводы, уже к июлю одиннадцатиклассник перестал чувствовать вину и ощутил настоящую свободу. Ему страшно наступать на уже знакомые грабли, но Губанов кажется совсем другим. Во-первых, это человек его же пола, значит они будут тоньше чувствовать друг друга и лучше понимать в каких-то бытовых вещах. С другой стороны, в отношениях Шевцову необходима ласка и нежность, хоть он это и не показывает, и знала об этом только его девушка, и он не уверен, что в однополых отношениях это так же уместно. В постсоветском пространстве в принципе никто не имеет четкого определения однополых отношений, углубляться не стоит даже пытаться — абсолютно ничего. В школах, черт возьми, даже сексуального образования нет, из-за чего в девятом классе у Шевцова забеременела одноклассница, и, к слову, родила двойню, в этом же году забрав документы. Дальнейшая её жизнь пошла по знакомому всем сценарию: отец ребёнка сбежал сразу же, как узнал о беременности, аборт сделать не позволили родители, и она родила двойняшек, которых не хотела, из-за чего срывается на них едва ли не ежедневно, хоть тем всего по два года. Набрала пятнадцать килограмм, живет с родителями и своими детьми в обыкновенной панельной трёшке и каждый день мечтает, чтобы он оказался последним. Шевцова её жизнь никогда не интересовала, но сейчас, думая об отношениях с десятиклассником, он вспоминает почему-то именно её. Конечно, настолько фатальными последствия их отношений, как у нее, не могут быть, но Лёша понимает всю ответственность, которую возьмёт на себя, произнеся «Может станем парой?». Он сразу станет опорой для нестабильного Губанова, и вывозить придется в основе самому. С девушкой было по-другому: у той родители были такие, о которых мечтать только можно, и они стали основой её личности. А кто стал основой личности Губанова? Никто. И Шевцову не останется выбора, как самому выстраивать его, подобно конструктору, направлять на правильный путь, быть примером. — Ты здесь, да? — негромко спрашивает старший, зайдя в голосовой чат. — Да, здесь, — У Лёши голос сонный, хриплый. — Чем занимаешься? — Домашние дела всякие, даже цветы полил, представляешь? — Шевцов смеётся. — Им уже ничего не поможет, но вдруг, знаешь ли. Хотя бы можно будет сказать маме, что я пытался их воскресить. — Заботливый, блять, — Губанов тоже ловит улыбку с его слов. — Цветы жаль. Что за цветы то? — Фикус. Этим начинается их диалог, который, по обыкновению, проходит непринужденно и расслабляет. Старший не затрагивает никаких больных и сложных тем, позволяя общению просто плыть по течению. Он очень много думает, каждое слово оппонента анализирует, пока в голове один лишь вопрос: «Стоит ли?». На этот вопрос он не получает ответа даже тогда, когда отправляет Губанова спать словами «у тебя такой голос сонный, иди спать уже, всё, сладких снов». Он не получает ответа даже тогда, когда, сорвавшись, поджигает уже вторую сигарету на темном балконе, не включив свет. На часах без пяти три, скоро светать начнет, а сна ни в одном глазу. Холод пробирает, ещё сильнее бодрит, а сигарета, тлея, подводит к ответу невольно. Он падает в теплую постель, зайдя в квартиру с холодного балкона, сразу в одеяло укутывается, а потом и вовсе с головой укрывается. В голове ещё долго голос Губанова не замолкает, каждая ещё фраза вновь и вновь прокручивается, набатом бьёт, поэтому к пяти утра он всё так же лежит без сна, зато с жуткой головной болью, усиливающейся при каждом движении. Нужно бы до кухни дойти да что-нибудь от головы выпить, но сил не хватает даже с постели встать, поэтому он просто отчаянно пытается уснуть, надеясь, что после сна боль сама собой стихнет. Но стоит ему только закрыть глаза, как на телефон приходит уведомление. «Спишь?» Лёша простонал даже, когда почувствовал вибрацию, но за телефоном всё равно потянулся. Сообщение заставило его улыбнуться, и даже немного отвлечься от головной боли, хотя, это скорее заслуга отправителя, а не самого сообщения. Яркость пришлось убавить на минимум, из-за чего на экране толком ничего не видно. «Нет. Ты почему?» Шевцов даже нашёл в себе силы дотянуться до очков, потому что без них совсем худо. «Не могу уснуть, чувство беспокойное какое-то. Мы можем ещё немного поговорить?» Внутри приятное тепло от этого разливается. Неужели его голос и вправду успокаивает Губанова? Неужели он смог все-таки стать той самой опорой, гарантом спокойствия и стабильности? Похоже, что от Шевцова уже ничего не зависит, и он уже несет ответственность за эмоциональное состояние Лёши. И, раз уж того не избежать… — Ну ты чего? Всё хорошо? — первый начинает диалог Шевцов голосом ласковым, располагающим к себе. — Засыпай давай, ты уже как несколько часов спать должен. — Я не могу, Лёш, — тот вымотанный, уставший, сонный, но, кажется, довольный. — Лёш, я не могу без твоего голоса. Пожалуйста, поговори со мной ещё немного. Старший первое время ответить даже не может. Всё внутри сжалось словно от такого признания, и никаких «я тебя люблю» не нужно: Губанов не может уснуть без его голоса, и это уже очень многое значит. Это уже привязанность, доверие, даже наверное зависимость в каком-то роде. Такого «наркотика» лишать младшего он не хочет. — Давай поговорим, конечно, — Шевцов улыбается невольно. — Что тебе рассказать? — Расскажи о своих родителях. — Так я ж уже рассказывал тебе, нет? — Рассказывал, я ещё раз послушать хочу. Ты такой теплый, когда говоришь о них, — последнюю фразу он говорит уже тихо, кажется, в подушку, чтобы старший не услышал. — Хорошо, хорошо, раз тебе нравится. И, не задавая лишних вопросов, он вновь раскладывает едва ли не всю свою родословную, начиная с бабушки, живущей в Крыму, у которой сейчас его мать и находится. Ещё раз рассказывает о том, что его отец моряк, и снова чувствует где-то внутри отголоски того, семилетнего себя, когда тема отца во время его рейсов становилась табуированной, потому что даже упоминание слова «папа» вызывало у него истерику со слезами и всем остальным по дефолту. Сейчас он говорит об этом спокойно, хоть отца и не видел, и не слышал уже больше двух месяцев, но сердце всё равно щемит, и никуда от этого не убежишь. Губанов слушает его монолог, затаив дыхание. Нет, ему не больно от того, что у кого-то есть нормальная семья, где дети не подвергаются физическому и эмоциональному насилию, ему скорее просто хочется услышать такой теплый, искренний голос Шевцова, когда он рассказывает о своих родных. Ему хочется, чтобы когда-нибудь он таким же голосом рассказывал и о нём самом. И под конец своего рассказа старший уже слышит тихое сопение Лёши, поэтому выключает микрофон, но из голосового чата не выходит, ибо дискорд присылает об этом довольно громкое уведомление, а будить его совсем не хочется. После этого разговора его самого отпускает. Голова, конечно, всё ещё ноет и отзывается тошнотой при каждом движении, но хоть в сон начало клонить, да и встало все на свои места. Ответственности уже не избежать. Ещё раз обдумав всё, Шевцов, не оставив абсолютно никаких открытых для себя вопросов, смог, наконец, уснуть. Около часа дня было, когда он проснулся от сильного желания пойти покурить. Шевцов всё ещё помнил, что решил курить меньше, поэтому решил пойти и просто зубы почистить, мало ли, вдруг тянут к сигарете от этого меньше станет, зубная паста то с мятой, а сигареты с ментолом, может, так оно и работает. Конечно, тяга закурить не уменьшилась. Лёша и не надеялся особо, потому не расстроился и пошел на кухню, чтобы выпить кофе, на который уже была более ощутимая надежда. Сонному, с кружкой кофе в руках, он фантомно ощущал невесомые руки Губанова у себя на плечах, и невольно принюхался к своим предплечьям, словно чувствовал на них запах Лёши, такой теплый, родной. Конечно, на деле пах он своим гелем для душа, а не Лёшей. Похоже, совсем на нервной почве двинулся. Мать снова подвинула свой приезд домой, и теперь вернуться должна к концу сентября. Шевцову от этой новости ни холодно, ни жарко; конечно, пусто дома без нее, да и разговоры по телефону — совсем не то, но ей и вправду уже давно пора хорошо отдохнуть, и раз появилась такая возможность, пусть отдыхает столько, сколько будет считать необходимым. С бытом в одиночестве он уже свыкся, готовить даже научился, чего в жизни свой не делал, познал такое дьявольское изобретение как стиральная машина и разобрался со всеми режимами стирки. Многое для него до сих пор оставалось темным лесом, например, готовка чего-то более сложного чем курицу пожарить, но теперь появилась уверенность, что один жить он может, и даже вполне спокойно. Однако, одному дома делать совсем нечего. После вчерашнего приступа «хозяюшки» домашних дел вовсе не осталось, а уже через пару часов за учёбой начала ехать крыша, и отвлекался он уже даже на шелест деревьев за окном, не мог концентрироваться и каждый прочитанный абзац давался невероятным трудом. Все его близкие друзья куда-то разъехались в кратчайшие сроки, и в городе осталась только Настя да ещё одна их общая подруга, с которой, в целом, Шевцов общался, но лишь редко и по делу, но Настя имела виды на нее, и Лёша невольно узнал о ее жизни даже больше, чем ее мать знает. Собственно, делать нечего, да ещё и три бутылки коньяка в холодильнике, оставшиеся с прошлого раза, нужно уже использовать по назначению, поэтому, недолго думая, он предложил Насте прийти к нему с этой их общей знакомой, со своей стороны пригласив Губанова. Спустя пару шуток про неожиданно обернувшуюся нетрадиционной ориентацию Шевцова девушка таки согласилась, и сказала, что сорвется к нему сразу же, как та их знакомая, имя которой Катя, согласится. Теперь же его очередь писать Губанову, и соврал бы Лёша, сказав, что не волнуется. «Привет. Выспался?» Ответ себя долго ждать не заставил. «Да, только что проснулся» Шевцов перевёл взгляд на часы — половина четвертого. За всё это время он ни разу не ходил курить, хоть руки и тянулись, и понял он это только сейчас. Кажется, бросить курить у него всё-таки получится. «Короче, мы с Настей и Катей, ты ее не знаешь наверное, выпить у меня собираемся. Придёшь?» «Если это та Катя, к которой Настя уже полгода шары катит, то знаю. Приду, конечно. Во сколько?» «Да как освободишься, так и приходи. Хоть сейчас.» «Хорошо, я буду минут через сорок» Через сорок минут Лёша снова будет рядом. Снова будет закрывать рот рукой, когда смеется, что Шевцов очень не любит, снова будет голосом своим приятным слух ласкать, будет в непосредственной близости, на расстоянии вытянутой руки, а то и меньше. От новости этой бабочки в животе с новой силой об стенки бьются, а сам Лёша как дурак улыбается, уже прокручивая в голове их встречу. Тут же он получил отмашку от Насти, мол, Катя согласна, я сейчас прибегу, Катя минут через двадцать, мол, привести в нормальный вид ей себя надо. Шевцов, в принципе, всегда выглядит одинаково, только сейчас вместо джинсов домашние штаны серые, как Настя говорит: «как у пидора, ещё до коленей бы подвернул». Поверх футболки толстовку натягивает, и то, потому что холодно. Дом его стоит на самом отшибе, там, где другие дома не закрывают, поэтому ветер через всю квартиру сквозит. Ещё через пару минут он даже носки надевает, хоть очень и не любит дома в них ходить, но пол без ковров холодный, а заболеть к сентябрю не хочется, огребать за пропуски придётся. Настя прилетела уже через десять минут, с улыбкой от уха до уха, какой её Лёша видеть и привык. Она с порога падает в объятия, зная, что Шевцов поймает и в ответ обязательно обнимет, проходит беспардонно в квартиру и сама достает первую бутылку из холодильника. — Может быть ты хоть скажешь мне «привет»? — интересуется он, ставит на стол четыре бокала. — Зачем? Ну, привет, давно не виделись, — игриво произносит Настя, наливая коньяк в два из них. — Нарежь лимон что ли, это ж не мартини, которое выпить не глядя можно. Шевцов пожимает плечами, соглашаясь, и нарезает таки лимон на дольки. Первый бокал они опрокидывают вдвоём, на разминку, так сказать, и уже минут через двадцать, с разницей в пару минут, подтягивается сначала Катя, а потом и Лёша. Когда он открывает дверь, не совсем понимает, что делать. Пожать руку? Обнять? Поцеловать, может? Или просто сказать привет? В голове мыслей чересчур много, одна другую перебивает, и в таком мандражном состоянии он видит Губанова. Тот улыбается еле заметно, ежится от холода уличного, и смотрит так, что словами описать едва получится: с доверием, такой нежностью и теплотой, что Шевцов больше не думает, а просто его обнимает. — Привет, — тихо говорит Губанов, обнимает его в ответ. — Я соскучился, — честно отвечает Лёша, заводя его в квартиру. После этих слов у младшего в груди что-то тронулось. Неужели он всё же смог растопить лёд в сердце такого вечно холодного и скупого на эмоции Шевцова? От осознания, что сейчас они стоят в объятиях друг друга, о чём ещё пару дней назад Губанов и мечтать не мог, хочется даже, расплакаться, наверное, но он просто поглаживает старшего по спине, выражая тем удовольствие просто находиться рядом. Настя, вышедшая в коридор, с коротким «ой» сразу пробегает дальше, не желая нарушать их идиллию. На кухне её уже ждет Катя, не менее заинтересованная их отношениями, и девушка просто пожимает плечами, неоднозначно улыбаясь. Простояли бы они так ещё очень долго, не жди их Настя с Катей, поэтому старший кивает на кухню, и, не отпуская руки Лёши, идет туда с ним. Перед девушками как-то скрываться нет никакой необходимости, ибо саму Настю неоднократно видели с её же полом, и, хоть сама эту информацию никогда не подтверждала, но и не опровергала, а Катю просто все знали как человека максимально толерантного и подстраивающегося, поэтому никакой негативной реакции от нее ожидать не приходилось. Настя подмигнула Шевцову, когда увидела их, держащихся за руки. Тот на это лишь глаза закатил и вскоре, по дороге к холодильнику за второй бутылкой, отвесил ей поучительный подзатыльник. Девушка на такой жест внимания смеется звонко и разливает коньяк по бокалам со словами «первый тост — мой». — Предлагаю выпить за то, чтобы все в этом мире жили мирно. Без дискриминации, осуждения по какому-то признаку. Чтобы все были счастливы, — явно в приподнятом настроении говорит Настя, и Шевцов первый тянется к ее бокалу своим, и первый же выпивает. Происходит секундное алкогольное помутнение, которые вырывает Лёшу из реальности. Знакомые голоса отходят на второй план, и он просто рассматривает искаженное окно через бокал, что крутит в руках. Запах летней берёзы сбивается запахом алкоголя, и неожиданно невероятно сильно хочется закурить, чтобы ментолом горло обожгло. С улицы крики детей радостные доносятся, вечерняя прохлада по всей квартире гуляет, словно они и не дома вовсе, а там же, под шелестящими деревьями. Обороты в голову не бьют, а наоборот, растекаются по всему телу плавно, расслабляют. Губанов первое время ведёт себя скованно в компании Кати, ведь знает её лишь косвенно, но приятный диалог вскоре и их сближает, из-за чего через час и половину бутылки они все уже словно старые товарищи, общаются без стеснения. На заднем плане монотонно болтает какой-то важный политик в телевизоре, но до него никому дела нет, поэтому Настя тянется за пультом и выключает, мол, «надоел уже о своём вещать». Дальше алкоголь идет уже проще, и вторую бутылку они открывают уже к закату. Лёша, с самого утра сигарету в зубах не державший, скоро вздернется, кажется, поэтому, нервно вздохнув, уходит на балкон. Губанов его, такого нервного, трогать не хочет, поэтому остается с девушками на кухне. Шевцову это на руку. Поджигая сигарету, он впервые за весь этот вечер расслабляется совсем, пропадает дрожащее внутри ощущение бездействия, и сейчас, на балконе, за тёмно-оранжевым закатом наблюдая, у него появляется возможность всё обдумать. Вечерняя свежесть снимает с глаз пелену, алкоголем накинутую, и сознание как-то яснее становится. На улице холодно уже совсем, мало того, что вечер, так и сам август выдался далеко не жарким: первые дни вовсе дожди стеной лили, из-за чего на улицах до сих пор лужи остались, да и время от времени накрапывает, потому каждое утро все окна в каплях, да подоконник на балконе мокрый, опереться на него нельзя, пока куришь. Сейчас, на удивление, осадков нет, но пробирается под толстовку эта прохлада, влажная почему-то, такая приятная. Сигарета за раздумьями кончается быстро, и Лёше не хватает, поэтому он поджигает вторую. Невольно он ловит себя на мысли, что рядом с Губановым он чувствует себя более уверенно, способен обдумывать каждое свое действие и практически к нулю сводится его вспыльчивость. Конечно, та вспыльчивость, что каждому подростку присуща, никуда не делать, но именно его, излишняя, сразу сглаживается, как только младший появляется в поле зрения. Когда он рядом, хочется подавать пример спокойного и уравновешенного человека, чтобы Губанов знал, на кого нужно в этой жизни равняться. Может, это и есть та любовь, что в книгах описывают? Когда тебе даже недостатки человека достоинствами кажутся, но сам же ты готов себя перестроить, лишь бы твой партнер чувствовал себя комфортно. Может, это и есть та, настоящая любовь, во имя которой писались классиками великие произведения, та, ради которой стены незримые готовы возводить, компромиссами называемые? Из собственных мыслей Лёшу выводит только сигарета, до фильтра дотлевшая и обжегшая ему пальцы. Он тушит ее об пепельницу и там же оставляет, однако с балкона всё не выходит, а ещё пару минут «проветривается», снова роясь в себе, и отчасти трезвеет даже. — Мы уже думали, что ты уснул там, — по возвращению Шевцова говорит Настя, разливая коньяк. — Чего так долго? — Да так, одной сигареты не хватило, — Лёша падает рядом с Губановым, берёт стакан за стола, берёт младшего за руку свободной, поглаживает. — Будешь так много курить — сдохнешь к двадцати, — неожиданно смело говорит десятиклассник, разглядывает коньяк в бокале. — Завязывай. Шевцов усмехается, пожимая плечами. — Хорошо, ради тебя я буду бросать курить. Договорились? Младший на такое заявление улыбается, привычно закрыв рот рукой, и Лёша не выдерживает — он берёт его за запястье, убирает руку его податливую и целует в губы кратко, перед этим взгляд Губанова уловив: растерянный в какой-то степени, но довольный, пьяно-расслабленный. Поцелуем это назвать трудно, касание, скорее, но столько нежности в это касание вложено, вместо слов «хватит стесняться своей улыбки» отлично подошло. — Договорились, — стоит только Шевцову немного отстраниться, прямо в губы тому говорит Губанов. Он, заметив взгляд девушек, быстро отклоняется назад, чтобы у одиннадцатиклассника не было возможности вновь затянуть его в поцелуй, хоть и самому хочется, хочется вновь ощутить теплую негу по всему телу, отдать инициативу и просто подчиниться. Второй их поцелуй Губанов запомнил как несколько десятков секунд невероятной нежности и близости. Настя с Катей ни слова не говорят, лишь улыбаются смущенно обе, но ни отвращения, ничего отрицательного они не выражают. Шевцов улыбается довольно, вздыхает облегченно и по-хозяйски Лёшу к себе притягивает, приобнимая, а тот кладет голову ему на плечо. Идиллия. Повисает тишина, но не та, давящая, а наоборот, та, что сейчас им всем четверым нужна, чтобы голова перестала гудеть. — Вы такие счастливые, — начинает первая диалог Катя через пару минут отдыха. — Никогда бы не поверила, что вы будете вместе, если честно. — Мы не вместе, — смущенно говорит Губанов. Шевцова к тому моменту уже совсем развозит с выпитого алкоголя. Не так развозит, что перед глазами плывет, хочется проблеваться и проспаться, а так, что расставляются другие приоритеты; сейчас его главным приоритетом является Лёша. Всё остальное — второпланово, совсем не важно в этот момент, когда все свое внимание нужно отдать их дальнейшим взаимоотношениям. В ушах бьет нежданное волнение, которое даже обороты алкогольные не берут. Губанов продолжает диалог с девушками, но старший уже не вникает, а просто прокручивает у себя в голове возможное далее развитие событий. В любом случае, сейчас им нужно уединиться. — Лёш, пойдём выйдем, мне тебе сказать кое-что нужно, — шепотом произносит старший, после чего, не удержавшись, Лёшу за ухом чмокает, а тот усмехается и шепчет совсем тихо «перестань», хоть и вовсе не хочет, чтобы тот переставал: сам подставляется, голову наклоняет, открывает доступ к своей шее, хоть и стесняется, и всё равно «перестань, Лёш», которое перерастает в такое же тихое, смущенное «пойдём». Девушки тактично не обращают внимания, да и опьянение накрыло, нет особого им дела до них, им и друг с другом отлично время проводится, поэтому они никак не реагируют, когда парни оставляют их наедине. Между ними установился неплохой контакт, который Настя умело раскручивает, дабы Катю вывести на новый уровень доверия, на котором уже можно будет и действовать более смело, чем сейчас, когда они просто друзья, хоть и довольно близкие. Шевцов ведёт его на уже полюбившееся им двоим место — балкон. Младший отказывается по обыкновению, а Лёша привычно поджигает сигарету и первую затяжку делает в тишине, обдумывая, что сказать, и стоит ли вообще что-то говорить. На улице уже стемнело, дождь стеной, гроза, чего никто не заметил, занятые друг другом и диалогом. Губанов наблюдает за стекающими по стеклу каплями, и, конечно, понимает, для чего старший привел его сюда, но события не торопит. Он должен сам прийти к этому. — Лёш, — начинает Шевцов, сам берет его за руку осторожно, пальцы переплетает, а внутри сердце тройные кульбиты проворачивает и бьётся с невероятной силой, да так, что даже в голове отдаётся глухим боем. — Блять, потрогай моё сердце. Тот не понимает сначала, что от него хотят, а потом, сообразив, наконец, кладет ладонь ему на грудь. Даже через толстовку он чувствует, как сердце барабанным боем отдает, видит ошалевший взгляд старшего, и невольно снова ловит с ним зрительный контакт, который в прошлые разы они были вынуждены разорвать, а сейчас в этом нет необходимости. Шевцов кладет свою ладонь поверх его, мягко отстраняет, переплетая их пальцы вновь. У того руки холодные, и старший долгом своим считает их согреть. — Я долго шёл к этому, и, думаю, сейчас самое время, — Шевцов делает затяжку, чтобы успокоиться. Внутри все дребезжит противно, но он держится и того не показывает, вновь маску безразличия натягивая, но Губанов то уже знает, как бешено у него сердце стучит. — Я хочу быть с тобой, всегда. Мы можем стать парой? Десятиклассник делает шаг навстречу, чтобы оказаться ближе, и, кажется, даже слов не нужно, чтобы понять его ответ, но он отвечает шепотом «конечно», дабы не оставить никаких недопониманий. У обоих внутри пожар, а за пожаром — цунами, и всё это ураганом накрывается, но это всё сердца проделки, а вот в голове — пустота. Тишина умиротворенная, белый шум, ни одной мысли вовсе. Один вечер дал ответы на все тревожащие их вопросы, кроме одного, что всегда стоял на втором плане, который разрешится должен сам, со временем, когда оно проверит их отношения. Этот вопрос в основе своей содержит общественное мнение: как отреагируют родители? Сверстники? Какова будет реакция администрации школы, если и до них это дойдёт? Но сейчас это всё так неважно.