Без названия

Шевцов усмехается по-доброму и снова затяжку делает, после которой недокуренную сигарету тушит и в пепельнице оставляет. В глаза сама бросается младшего сильная дрожь, растерянность, и Лёша притягивает его к себе, ладонь его себе на плечо кладет, уже согретую своей. — Ну ты чего? — он мажет губами по его щеке, выдыхает куда-то в шею. Губанов чувствует сильный запах алкоголя, и понимает прекрасно, что старший сейчас такой ласковый, открытый к тактильному, просто потому что выпил, и стоит ему только протрезветь, конечно, он не станет таким же холодным по отношению к нему, но такой же нежности, что и сейчас, ожидать не стоит. Не уверен он в этом полностью, кто его знает, Шевцова этого, но такие резкие перемены ему больше объяснить нечем. — Ты будто меня боишься. — Я не боюсь, — а у самого голос дрожит, и от каждого прикосновения кожа пылает, но от того сильнее лишь прижаться хочется, отдаться. Не будь в его крови алкоголя сейчас, убежал бы, смущенный, но раз все, что будет происходить дальше, можно будет оправдать опьянением, он позволяет себе больше, чем стоило бы. — Правда. В голове неожиданно щелкает, словно алкоголь отходит, и он понимает: Шевцов физически сильнее, что он пьян, не вусмерть, конечно, но прилично набрался, и если захочет, то приложив некоторые усилия, удержать на месте его сможет. Думает неосознанно об этом, отец приучил всегда оценивать людей физические способности, искать слабые места, всегда просчитывать пути отступления наперёд. Шевцов рядом с собой крепко держит, и Губанов понимает — любое резкое движение закончится тем, что тот лишь сильнее схватит, отчего он невольно дрожать и начинает, чувствуя, как паника с головой накрывает, цепкими лапами своими в омут тянет. — Лёша, прекрати, — Губанов дышит сбивчиво, несильно отталкивая старшего, дабы не злить. — Ну тебе же приятно, — усмехаясь, говорит Шевцов, и хочет лишь ближе к себе притянуть, на что получает сильный толчок в грудь, что его заставляет взгляд на оппонента поднять. Младший смотрит испуганно, но с толикой агрессии, готовности к действию. Заигрался. Одиннадцатиклассника словно холодной водой обдает, приходит осознание того, с кем он имеет дело: Губанов психически нестабилен, ему свойственно везде искать подвох, и он до последнего не будет доверять полностью. Сейчас главная задача Шевцова — стать тем, кому Лёша мог бы рассказать все, к кому обратился бы за советом, не стесняясь, а своими пьяными действиями он откинул их отношения на несколько шагов назад. Губанов не чувствует себя в безопасности. — Прости, — старший осторожно его руки касается, за реакцией следит, и, не получив сопротивления, вновь их пальцы переплетает и целует в тыльную сторону ладони. — Я никогда не сделаю ничего против твоей воли, понимаешь? Понимает-то он прекрасно, только вот против инстинктов не попрёшь, особенно приобретенных. Бояться людей, что тебя сильнее физически, уже в привычку вошло, стало нормой, и, как бы Губанов избавиться от этого не хотел, ведь не каждый человек, превосходящий его в силе — насильник и моральный урод, коими себя чувствовали люди, когда видели страх в его глазах, стоит только сделать движение какое-нибудь резкое, не получается. Процесс это долгий и тяжелый, а в условиях, когда тебя практически ежедневно втаптывают в грязь, унижают и заставляют чувствовать себя ничтожеством — вовсе невозможный. Это первый раз, когда все его страхи и опасения выявляются наружу при Лёше. Губанов не хотел эту свою сторону демонстрировать, надеялся, что все само собой разрешится, и рядом с этим человеком у него не возникнет никаких опасений, но судьба иначе распорядилась. Завороженно он на Шевцова смотрит, и медленно к нему понимание того приходит, что не стал бы столько кругов ада он проходить просто для того, чтобы его в пьяном состоянии трахнуть и забыть. Не готовы люди на такое ради секса пойти, а Шевцов ведь и вправду многое сделал, чтобы вывести их отношения на такой уровень: рассказывал обо всем, о чём Губанов просил, иногда даже по несколько раз, всегда выслушивал младшего, давал по-настоящему стоящие советы, обсуждал с ним абсолютно все, даже самые интимные темы, лишь бы тот себя почувствовал комфортно и перестал бояться, что Шевцов осудит. Ну ни один не стал бы терпеть столько ради разового удовольствия. — Я понимаю, — Губанов вздыхает рвано и сам падает в его объятия вновь, кладет голову ему на плечо. — Лёш, я не боюсь тебя, просто кое-что заставляет меня опасаться. — Ты хочешь поговорить об этом? — Шевцов гладит его по спине заботливо, прекрасно понимая, о чем тот говорит, но настаивать в этой ситуации не хочет. — Наверное, да, — оценив свою готовность к такому серьезному разговору, неуверенно говорит он. В том, что старший поддержит, поможет найти какой-то выход из его сложной семейной ситуации, он уверен, а вот в том, что сам выдержит этот разговор без слез и беспричинной паники — не уверен, но попробовать все же стоит. Стоит им только с балкона выйти, как уже в коридоре мимо них пролетают Настя с Катей, веселые донельзя, вторая красная вся, явно перепила, в то время как Настя ещё бодрячком держится и даже подруге обуться помогает. — Ладно, мальчики, мы вдвоем продолжим, если вы не против, — Катя, едва ли не падающая ещё пару секунд назад, находит в себе силы дойти до Шевцова и поцеловать его в щеку даже. — Леха, не ревнуй, я по-дружески. Настя крутит пальцем у виска, и, помахав друзьям на прощание, выводит нетрезвую подругу из квартиры, чтобы она ещё и к Губанову целоваться не полезла. В том, что она может, уже никто не сомневается. Дверь с грохотом захлопывается, и они ещё пару секунд смотрят на нее, не особо понимая, что дальше делать. В квартире тихо сразу становится. Не сказать, что неуютно, непривычно скорее после нескольких часов галдежа ни единого голоса не слышать. В голове тишина звенеть сразу начинает, и атмосфера становится напряженной, что Шевцов спешит разрядить и Лешу подталкивает в сторону своей комнаты. Мысль свет включить в голову никому не приходит, они сразу перемещаются на кровать, незримыми силами ведомые, и как-то все само складывается: Губанов сам кладет голову ему на грудь, позволяет обнять, и почему-то беспечно доверяет, слепо, и совершенно больше не задумывается о том, что Шевцов и сильнее, и в более выигрышной ситуации находится. По окну дождь тарабанит, так ещё и гроза началась. В носу уже стоит запах озона, свежести дождевой, ведь окно на форточку открыто, ещё и ветер по комнате гуляет едва ощутимый, но младший все равно чувствует, как прохлада под толстовку пробирается, из-за чего к Шевцову сильнее прижимается, а тот и не против, с удовольствием его в объятия принимает и гладит-гладит-гладит, докуда дотянется, согревает собой, из-за чего у Губанова в голове проскальзывает мысль о том, что Шевцов — и есть солнце, которое уже давно за горизонт ушло, и сейчас согревает его в этой холодной комнате, на него одного распространяется. Какое-то время они так и лежат в тишине, наслаждаясь присутствием друг друга. Губанов невероятное удовольствие получает уже от того факта, что чувствует себя в безопасности. Появляется безоговорочная уверенность, что старший не имеет никаких побуждений сделать ему больно. — Расскажешь о том, что тебя беспокоит? — Шевцов успокаивающе его по волосам гладит, иногда пальцами в них зарываясь, чтобы по коже головы провести и удовольствия больше доставить. — Это останется между нами, не бойся. — Хорошо, — Губанов выдыхает, а сам дрожь унять не может, да и руки деть длинные свои некуда, поэтому старший сразу улавливает волнение его и делает свои движения более плавными и нежными, размашистыми, с макушки на затылок переходит, а оттуда уже на шею, что у него практически пылает. Не будь так темно в комнате, Шевцов видел бы красное его лицо от смущения и неожиданно нахлынувшей грусти, а пока обстановка позволяет, Леша лишь благодарен темноте этой. — Подожди, мне нужно собраться с мыслями, прости. — Я буду ждать столько, сколько нужно, — Шевцов вперёд наклоняется и целует его в висок, не прекращая волосы его пальцами своими перебирать. — Не волнуйся только. Губанов взгляд на окно переводит и цепляется за ветки, дабы сосредоточиться на постороннем, отвлечься от собственных ложных убеждений и переживаний. Они ходуном ходят, громко по стеклопакету стучат, по комнате сквозняк гуляет, а старшего руки до того приятно делают, ласкают, что Леша едва держится чтобы не простонать довольно. Шевцов немо такую поддержку выражает, какой младший не получал ещё ни от кого, и сейчас, будучи полностью уверенным в этом человеке, он готов без остатка открыться. — Ну, не хочу особо вдаваться в подробности. Мои родители уже очень давно живут не как семья, а просто как сожители, просто чтобы у меня была «полная семья». Естественно, столько лет жить с нелюбимыми людьми — крыша едет, и мой отец довольно часто срывается. На мне. И морально, и, — закончил бы он словом «физически», не подступи к горлу ком противный, до тошноты отвратительный, который в себе удержать невозможно, и он предпочитает замолчать, чтобы голосом его дрожащим все переживания из душевных недр не всплыли. Ветка бьет по окну неожиданно, чем Губанова вздрогнуть заставляет, на что Шевцов едва уловимым «тише» его успокаивает и проводит тыльной стороной ладони по щеке младшего. Им слов не нужно чтобы друг друга понимать, старший все нужные выводы для себя уже сделал, а Леша принимает эту заботу, и вскоре перебирается повыше, чтобы удобнее положить голову на грудь полулежащему Шевцову. — Мне очень жаль, что все это происходит именно с тобой, — шепотом произносит он, губами прижимается к макушке младшего, носом по его коже головы чувствительной проводит. — Ты всегда можешь на меня надеяться. С моей стороны всегда будет поддержка, и для меня очень большое значение имеет то, что ты рассказал мне это. — Ты пьян? — неожиданно спрашивает Губанов. Шевцов усмехается, обнимает его, прижимая к себе крепко, и чувствует, как тому становится совсем спокойно. — А это имеет значение сейчас? — Имеет, Леш. Ну правда, это ты говоришь, или алкоголь? — То, что у трезвого в голове, у пьяного — на языке. И продолжать уже не обязательно. Губанов прекрасно понимает, что старший на самом деле ценит очень его доверие, и уровень алкоголя в его крови ситуацию не меняет вовсе, разве что более открытым его делает. Наверняка, будь они трезвыми сейчас, не были бы сейчас они в настолько близком контакте: точно бы застеснялись друг друга, не смогли бы выйти на одну волну, да и Шевцов, всегда отчасти холодный и отстраненный в эмоциях, не переступил бы через себя, не смог теми же словами говорить, что сейчас. За окном уже ночь глубокая, и Шевцов, хоть и не особо видит, но чувствует, что младшего уже в сон клонит — тот уже перестал искать удобное положение, успокоился у него на груди, сопит размеренно, но не спит, кончиками пальцев все по ребрам одиннадцатиклассника водит, только ему известные узоры вырисовывая, теперь уже совсем медленно. Самому Леше спать-то не особо хочется, но размеренное дыхание младшего и его невольно клевать носом заставляет. — Спать пора, Леш, — констатирует куда-то ему в копну волос растрепанных с такой теплотой в голосе, что Губанов едва ли не физически ее ощущает. Подниматься не хочется, да даже двигаться, что уж там говорить. — Все равно вставать придется, я не усну, пока покурить не схожу, — словно мысли его читает старший, и, мазнув губами куда-то в макушку, все же поднимается, оставляя Лешу в нагретой их телами постели наедине с его мыслями. Сколько Шевцов не пытался бросить — бестолку. Война с собой длится еще с того момента, как в первый раз попробовал, и как через пару месяцев уже настолько морально привязался к этому процессу, что каждое утро начинал с сигареты, и это продолжается по сей день. Мозгом то понимает, что пора оставлять это дело, но руки то и дело сами к пачке тянутся, когда не заняты ничем, а во время любого стресса зажигалку вовсе из рук не выпускает, а где зажигалка — там и сигарета, дураку понятно. Под окнами ветер листву гоняет прошлогоднюю да пыль летнюю, в кронах деревьев путается, по всему двору разносит запах дождевой свежести, ночного спокойствия и умиротворения. Пепел ветром разносится сразу, даже стряхивать его не надо, и сигарета кончается словно за секунду. Ни одной мысли, словно полотно белое, и до чего же это чувство приятное, даже улыбку у него довольную вызывает, с которой он идет в ванную, чтобы почистить зубы, дабы во рту вкус сигаретный не стоял, который Шевцов любит, конечно, но ночью он до омерзения противным становится. Тем более, Губанову он не нравится. Тот ни разу этого не высказывал, но Леша то замечает, что ему неприятно становится. Губанов все это время в полоток белый смотрит и вновь роется в мыслях своих зачем-то, зная, что никогда ни к чему хорошему это не приводило, а лишь проблем и пустых переживаний добавляло, но сейчас все почему-то по-другому: в голове один Шевцов, фразы его обрывками, фантомно в волосах его пальцы ощущаются, и хочется невероятно вновь ощутить их, и сошел бы он с ума со скуки, не возвратись старший в тот момент, но почему-то даже взгляд на него не переводит, и все так же в потолок глядя, слышит, как тот стягивает с себя толстовку, и в следующую же секунду видит его лицо перед своим. — Дурак, — с улыбкой говорит младший и сам вверх подтягивается, дабы коснуться его губ своими. — Напугал. — Я не специально, — Шевцов пальцами забирается под его толстовку, чтобы снять, но тут же его одергивает младший, причин для чего старший не видит, потому действует чуть более настойчиво, сославшись просто на стеснение, но вновь оказывается встречен руками Губанова, хоть и несильно, но явно выдавая недовольство его за запястья держат. — Что такое? — Не нужно, — тихо просит он, неловко губы сухие облизывая, и поднимает на старшего взгляд невинный исподлобья, не в силах объяснять мотивов своего поведения. — Пожалуйста. Давай этот комплекс останется просто тем, что ты молча примешь. Это уже не первый комплекс его, с которым Шевцову приходится сталкиваться за время их общения. Конечно, он замечал его худобу, и она ему даже болезненной казалась, но в то же время до того красивыми его хрупкие запястья выглядят, щиколотки его, словно хрусталь, а стоило только увидеть его ключицы мельком — пиши пропало, дифирамбы он готов им был воспевать, лишь бы вновь увидеть, иметь возможность прикоснуться губами, оставить до безобразия выделяющийся кровоподтек. Никогда у него мысли не было, что Губанов стесняется этого, стесняется собственной же красоты, уникальной, неповторимой, может в общие рамки не вписывающейся, но от этого не менее прекрасной. Такая глупость у Шевцова в голове не укладывается, агрессия слепая появляется, направленная в никуда. — Ты мне доверяешь? — старший опускается ещё ниже, между их лицами считанные миллиметры оставляя, и смотрит в упор, ответа честного дожидаясь, не позволяя взгляд спрятать; тем не менее, не давит. — Доверяю, — словно завороженный отвечает Губанов, не думая, и даже как дышать, кажется, забывает; сердце пропускает пару ударов. — Да, доверяю. — Ну так доверяй до конца. И вновь пальцами хватается за край его толстовки, снимает, пока тот еще одуматься не успел, чем оставляет его совсем беззащитным. Губанов хочет громко возразить, но его будто головой под воду опустили, и он как рыба, безголосый, осматривается по сторонам смущено, и двинуться ни на дюйм не может, в тиски словно зажатый. — И этого ты стеснялся? — Шевцов усмехается, нижнюю губу кусает, чтобы не засмеяться, чем боится обесценить Губанова переживания в его глазах. — Дурной, блять. Старший своими действиями, можно сказать, разрушил его личное пространство в прах, растоптал его переживания и опасения, и в любой другой ситуации это привело бы к тотальному недоверию с ведомой стороны, но только не в их случае. Не до конца самому Губанову даже понятно, посредством каких процессов это происходит, но вмиг оставшись перед Лешей без толстовки, которая собой забор глухой всех его комплексов представляла, он почему-то больше еще ему открылся на психологическом уровне. Получив в реакцию на свое тело настоящее восхищение и теплоту в его глазах, десятиклассник словно физически почувствовал, как падают оковы с его сердца, столькими годами закаленные, столькими колкими словами, столькими взглядами презрительными, коих не сосчитать. И если внутри Губанов уже смирился с ситуацией сложившейся, то на деле он все ещё смущен, скован, ему неловко ужасно хоть движение сделать, пока Шевцов так смотрит, изучает завороженно его тело, за что его корить нельзя. Благо, опоминается он быстро и сходу улавливает робость Леши, едва ли не в воздухе ощутимую. Тому дышать даже тяжело, воздух вязким кажется, плотным, и, кажется старший все-таки переборщил и вновь загнал Лешку в тупик ненависти к себе, только по какой уже причине — неизвестно. — Пожалуйста, не закрывайся в себе после этого сильнее только, — Шевцов поднимается с постели и к шкафу подходит, откуда достаёт свою футболку и сам же на младшего надевает, только после чего обнимает крепко-крепко, едва ли не в себе растворяя, а тот и не сопротивляется вовсе, податливо попадает в его объятия, но все же чувствует себя скованно, из-за чего боится даже в ответ обнять, и старший чувствует его робость как никогда раньше. — У тебя красивое тело. Перестань смотреть на окружающих, не существует никакого «идеала» или «нормы». Твоё тело — норма. Твоё тело — идеал, Леш. У Губанова полный диссонанс: с одной стороны Шевцов его зону комфорта нарушил, лишил личного пространства, чем поставил его в невероятно неловкое положение, а с другой стороны показал, что его вес — не то, чего стыдиться стоит, и даже то, что он столько лет считал недостатком, в глазах смотрящего приобретает новые краски и становится достоинством. Он мечется меж двух огней, но неосознанно все равно принимает его объятия и кладет голову ему на плечо, пока старший укрывает их одеялом, и окончательное свое решение принимает, когда пальцы Лешины вновь в его волосах оказываются. Шевцов заслуживает быть тем самым единственным, которому все врата открыты, и который может получить доступ к самому сокровенному, к тому, по поводу чего десятиклассник больше всего переживает — к телу его, такому несовершенному, но такому любимому и уже родному. Старший пальцами пробирается под футболку, и Леша не сопротивляется даже. Кожа у него едва ли не горит от таких прикосновений, от такой близости невероятной, первой в его жизни. По спине пробегается холодок неприятный, табун мурашек поднимая, и младший слепо к Шевцову ближе прижимается, к теплу, и это незамеченным не остается: тот ладонь свою крепкую сразу на спину ему кладет, тем самым к себе притягивая, и Губанов успокаивается сразу, перестает ворочаться и в общем двигаться. Комната в какой-то момент полностью во тьму погружается, даже фонарь за окном не горит почему-то, и приходится им довольствоваться тактильной коммуникацией, слухом да и чувствами собственными. Шевцов нащупывает руку младшего, пальцы их переплетает, как тогда, на балконе, трепетно, нежно, губами прижимается к тыльной стороне его ладони, а потом ладошку его на груди своей оставляет, накрытой собственной. — У тебя такие хрупкие руки, запястья, — едва ли не ласкает сиплым голосом своим одиннадцатиклассник, опускает руку свою ниже, берет Лешино предплечье в кольцо пальцев, сжимает несильно, большим пальцем оглаживает кожу бархатную, молочную, которую не видит, но чудесно помнит и тактильно ощущает. — И этого ты стесняешься? Глупость. Глупость или нет — не столь важно для Губанова, который лет с одиннадцати ни разу футболку не надел, кроме дома, и то на два-три размера больше, ибо даже самому себя в зеркало наблюдать отвратно, видеть эти руки-палки, непропорционально длинные и тонкие, ноги такие же, с коленками выпирающими, еще и бледный, словно на солнце в жизни своей не был, из-за чего еще более болезненно выглядит. Доставляла еще и слишком женственная для парня талия, довольно ярко выраженная из-за худобы, и все это вкупе создало бетонный комплекс на почве своего внешнего вида, который стал фундаментом для полного комплекса неполноценности собственной. Уже много лет это не дает ему жить полной жизнью, свободно улыбаться, носить любую одежду, а не ту, что его худобу скроет, не дает это все быть по-настоящему собой. Шевцов, можно сказать, стал стержнем его личности, опираясь на себя позволил выстроить утерянное с годами, чем Губанов и занимается с самого момента начала их активного общения. Он учится заново общаться, вести себя в окружении, а старший помогает ему принять себя: и улыбку, пусть и не совершенную, но такую любимую, и фигуру, пусть и не вписывающиеся в представления об обыкновенной мужской фигуре, но от того не менее прекрасную и завораживающую. В мыслях его уже не в первый за этот вечер раз проскальзывает фраза «какой же он хороший», и, удобнее устроившись в его теплых объятиях, Леша практически сразу засыпает, объятый ещё лаской и заботой, неожиданно свалившейся в его жизнь. Непривычно обнимать вместо подушки человека, но так приятно, тепло, хочется навеки это ощущение безопасности и беспечной легкости сохранить в себе. Шевцов не сразу замечает, что тот уснул: с виду просто вновь притих, но теперь перестал пальцами своими что-то на его груди выводить, а вот это уже верный знак — заснул. Тот тихо сопит во сне, а за окном наконец загорается уличный фонарь, и у Леши его рассмотреть возможность появляется, хоть и не в полной мере, ведь тот щекой на его груди устроился. Длинные ресницы темные, закрученные «как у девчонок», не делающими его на девчонку похожим, нос аккуратный, с едва заметной горбинкой, которая совсем не портит, губы едва приоткрытые, влажные от совсем недавних еще поцелуев, что одиннадцатикласснику снова хочется ощутить отдаленный вкус коньяка на его языке, но тревожить его, такого мирно спящего, не хочется, пожалуй, больше. Теперь это его ответственность, ему теперь из него лепить человека, помогать с социализацией, разбираться с его комплексами, но это ощущается не какой-то тяжестью отвратительной, а совсем наоборот, звенящей легкостью, которую время от времени опустить хочется. Но все эти мысли стоит оставить на завтра, а сейчас Шевцов укрывает его одеялом повыше, чтобы уж точно не замерз, и сам засыпает под мирное сопение, что как метроном на него действует.