Без названия

Приятно Губанову просыпаться в теплых объятиях, таких полюбившихся уже. Старший спит все еще, даже очки не снял, и он долгом своим считает снять их осторожно, не разбудив, и отложить на другую сторону кровати. Главное не забыть потом об этом и не лечь на них случайно, еще и Шевцова предупредить, чтобы резких движений не делал. Но стоит только ему вернуться в исходное положение, как чувствует легкий поцелуй в макушку, которого даже пугается — не ожидал, но тут же усмехается собственной пугливости, что отдается боем барабанным в голове. Тяжело даже взгляд на одной точке сосредоточить, алкоголь вчера выпитый ясно о себе знать дает, и ему вовсе двигаться не хочется, а вот старшему наоборот, до рук трясущихся хочется пойти покурить, поэтому он осторожно вылезает из-под тела податливого, и, себя подушкой заменив, чтобы Губанова особо не тревожить, уходит на балкон. Мысли с сигаретой как-то чище становятся. Времени около девяти утра, на всем словно легкая дымка после ночи лежит, и все такое легко-воздушное, как и ощущения собственные. Ответы на большинство вопросов он уже нашел, поэтому сейчас позволяет себе просто бездумно осмотреть деревья шумящие глухо, раствориться в атмосфере августовского утра. Губанов теперь его, безоговорочно и бесповоротно. Тот сам согласился связать себя с ним, раскрылся настолько, насколько стоп-кран в голове повернуть позволял, и это все уже не шутка, не затянувшийся панчлайн. Это жизнь. Осознание отношений приходит вместе с ветром, неожиданно прямо в лицо дунувшим сильным потоком. Только в этот почему-то момент он понял, что без очков стоит, до этого не замечал как-то. Сигарета дотлевает неприлично быстро, и Шевцов очередной окурок в пепельнице оставляет, после чего в ванной зубы чистит раза в три дольше прежнего, ибо именно сейчас ему почему-то меньше всего вкус табака чувствовать хочется. По неведомой ему причине раньше приятными казавшиеся сигареты отвращение вызывают, и все равно сей тошнотворный привкус на языке остается, даже десна едва ли не в кровь стерев. Младший все еще в постели валяется, как Леше кажется поначалу, под одеяло к нему ложится, обнимает, голову его к своей груди прислоняет и замечает на его щеке след от зубной пасты. — Лешка, какой же ты, — усмехается, дотягивается до пачки салфеток, известно для каких целей лежащей у кровати, сам с его щеки вытирает пасту зубную. — Мышонок. — Почему мышонок? — Губанов выдыхает ему в шею, за все время их отношений впервые старшего сам обнимает, прижимаясь к нему крепче. — Не спрашивай. Просто так чувствую. Леша молча соглашается и чувствует на спине своей Шевцова руки сильные, отчего ощущает себя под защитой и в полной безопасности. Настолько открыто он себя даже перед родителями никогда не чувствовал, не был готов рассказать им о своих переживаниях, комплексах, что сейчас может поведать старшему, который обнимает его заботливо и так осторожно, словно схватит чуть сильнее — и Губанов рассыпется, расколется, словно ваза хрустальная, на тысячи осколков, но Лешей это не воспринимается плохо, совсем нет. Он понимает, чем обусловлено это, поэтому сам прижимается к нему поближе, донельзя расстояние сокращает. От Шевцова домашним теплом и табаком вперемешку пахнет, и Губанов поклясться готов, что ничего хоть отчасти такого же приятного, как этот запах, за всю жизнь свою никогда не чувствовал. Еще и прозвище это глупое, «мышонок». Почему именно «мышонок» то? Не такой уж Губанов и маленький, девочки от него не пищат-визжат, а ничего другого про мышей он и не знал-то особо. Шевцов и сам объяснить не смог бы, почему именно так его назвал; секундно в голове эта мысль промелькнула, так и назвал, собственно. Мышата милые, наверное, потому эту аналогию и провел. Вставать никуда не хочется, но Губанов решается сегодня вернуться домой. Последние сутки перевернули его жизнь с ног на голову, он чувствует некоторую уверенность в своих действиях, ведь все же он смог привести их дружбу к отношениям, значит, в какой-то момент сделал все правильно. Он надеется, что так же случится и с родителями, что он сможет спокойно поговорить с ними, разобраться в их взаимной неприязни и раз и навсегда поставить в семейном вопросе жирную точку. О своих планах Шевцову он не сообщает, и вообще ведет себя довольно тихо. На какие-то бытовые вопросы отвечает односложно, холодно в какой-то мере, ведь мыслями он уже не здесь, а дома, в напряженном диалоге с родителями. Собирается он уже выходить из квартиры, как старший ловит его в объятия свои теплые, и стоят они так пару минут, в темном коридоре, молча, едва ощутимо из стороны в сторону покачиваясь, пока Губанов первый не заводит разговор на волнующую его тему. — Леш, я ведь всегда могу написать тебе? — издалека начинает он, выдыхая старшему в плечо. — Можешь, конечно, что за вопрос? — Шевцов целует его за ухом, в самое любимое им местечко. — Ты всегда можешь и прийти ко мне. Что-то случилось? — Нет, просто, — хочет продолжить свою реплику Губанов, но замолкает, вздыхая нервно, ибо подступившие слезы так и норовят выдать все его переживания. Старший словно насквозь его видит и не задает лишних в этот момент вопросов, лишь ладонью своей большой по загривку его гладит, чем Лешу успокаивает таки. — Мне просто важно и очень приятно знать, что я всегда могу получить поддержку. Спасибо. Так трудно ему эти слова дались, что даже в голосе его Шевцов почувствовал натяжку еле уловимую, но для него, голос его в разных состояниях слышавшего, проблемой ее услышать не стало. Расспрашивать Губанова бессмысленно сейчас, все равно ни слова о по-настоящему волнующем не обронит, поэтому разговор это старший решает оставить на потом. — Как дома будешь, напиши, хорошо? — он отстраняется на небольшое расстояние, лицо Губанова в ладони берет, большими пальцами по щекам поглаживает, а тот пальцами своими тонкими его запястья обхватывает и сам вперед подается, чтобы поцеловать. — Напишу, конечно, — он улыбается смущенно от своих же действий, и морщится смешно, когда после поцелуя его кратко чмокают в переносицу. — Никогда не видел тебя таким ласковым. — Не каждому я открываюсь в таком свете. А ты для меня — очень близкий человек. Младший снова обнимает его, но теперь лишь на пару секунд, сильно его в руках своих сжимая, и тут же отстраняется. — Все, чем дольше стоим, тем сложнее расставаться. Пока, — быстро отмахивается Губанов, чтобы это мучительное расставание не растягивать, и выходит из квартиры. Шевцов снова остается в одиночестве. Губанов максимально растягивает путь до дома. Идет дворами, самыми дальними закоулками, все слова правильные подбирает, чтобы поговорить с родителями, объяснить, что он тоже человек, и срываться на нем — идея не лучшая. Никакой агрессии, злобы в его посыле нет, возможно лишь обида, глубоко в сердце зарытая, но он и вовсе родителей монстрами какими-то не выставляет, просто хочет на равных поговорить, обсудить их семейное положение и выйти к чему-то уже наконец, прекратить многолетнюю войну друг с другом и с самим собой. Ему кажется почему-то, что в этот раз родители его выслушают. Слепо надеется, что именно этот их разговор разделит отношения их на до и после, хоть предпосылок к тому нет, но внутри все равно теплеет от мысли о том, что у него может быть вполне неплохая семья. Домой он приходит уже к вечеру ближе. Солнце не такое яркое, глаза не слепит, потому он пару минут стоит у двери подъезда и просто в небо смотрит, пытаясь собственный страх заглушить, а потом прислоняется спиной к стене и глаза закрывает, не в силах унять дрожь. Его родители непредсказуемы, реакция их — полная неожиданность, пальцем в небо, предугадать невозможно. Он не знает, где проснется завтра, пустят ли его вообще хоть раз еще на порог родной квартиры, или теперь до университета он будет жить у бабушки. Полная неопределенность, а оттого лишь страшнее. Он медленно поднимается на первый этаж, под ноги смотря, своими ключами квартиру открывает настолько тихо, насколько возможным предоставляется. Стягивает кроссовки и замечает родителей на кухне, поэтому кидает рюкзак в свою комнату и к ним идет, а сердце бьется бешено, что даже в голове бой отдается, и стоит только отца увидеть — внутри словно пожар, который сколько бы тушить не пытались, бестолку, а потому внутри залито все водой, безжизненно, и огонь остатки былых в детстве чувств и эмоций убивает. — Мам, пап, можем поговорить? — негромко спрашивает Леша, останавливаясь в проходе. На него сразу же две пары глаз озлобленных поднимают, явно на разговор не настроенных, но Губанов не в силах больше откладывать. — Это важно. Мужчина цокает недовольно, на жену оглядывается. — Щенок, ты тут не диктуй, что важно, а что нет, — процеживает тот сквозь зубы. — С глаз моих уйди, пока не прибил тебя. Губанов глазами хлопает испуганно отчасти, но даже такие слова его не останавливают. Он делает шаг ближе, и, несмотря на всю неприязнь и отвращение к человеку этому, продолжает разговор. — Пап, правда, давай поговорим спокойно… — не успевает даже договорить Леша, как его грубо за запястье хватают и руку больно выворачивают, двигаться не позволяя. Он, конечно, замолкает сразу, ситуацию дабы не обострять, но отец уже достаточно «провокации» получил, чтобы вновь сорваться. — А давай без давай, — уже на ухо ему агрессивно произносит отец, с силой к стене прислоняет и бьет в спину, прямо по позвоночнику, нарочно синяк большой оставляя, да еще и так, чтобы спать больно было. — Ты тут — никто. Запомнил? Леша боится даже слово произнести, поэтому молчит, дрожа в его руках, к стене прижатый. Рука болезненно ноет, а отец специально выгибает сильнее, боль доставляя, еще и в спину локтем упирается, прямо туда, куда ударил до этого. Он дышит глубоко, слезы сдерживая, не позволяя кому, к горлу подступившему, с концами выдать его страх, хоть и слепой увидел бы, как сильно он дрожит, сопротивляться не в силах. — Ты оглох что ли? Запомнил?! — уже не повышенных тонах произносит мужчина и неожиданно прикладывает его с силой лицом об стену, тем самым наверняка большой синяк на щеке оставляя и нос разбитый. — Запомнил, — тихо говорит Губанов, всхлипывая громче, чем рассчитывал. Стена перед глазами плывет уже из-за слез, которые сдерживать он уже не может, слишком давить начинает свет кухонный, и навек за эти пару секунд он запомнил отвратительный цветочный узор кухонных обоев. — Я тебя не слышу, блядь. Не мямли, громче скажи! — Запомнил, пап, — уже громче произносит Леша, шмыгая носом, кровь втягивая. Рука затекла уже сильно, и он случайно дергает ей, что отец воспринимает как попытку вырваться и выкручивает руку еще сильнее, хотя, казалось бы, куда еще, чем заставляет сына упереться лбом в стену и рвано выдохнуть, совсем на грани истерики. Ноги подкашиваются предательски, в голове одна лишь мысль: «лишь бы отпустил уже». И тот, на удивление, отпускает, напоследок за плечо его к выходу из помещения толкнув. Губанов в ванную на ногах ватных плетется, поскольку та ближе, чем его комната. С первого раза по выключателю не попадает, но потом все же в освещенное помещение вваливается, дверь за собой закрывает на щеколду и на нее же плечом опирается, ибо спиной не может. Около минуты он просто одну точку взглядом сверлит, пока глаза, слез полные, от яркого света не устают и ему не приходится закрыть их. Думать не хочется, да и не можется, поэтому Леша решает как можно быстрее принять душ, обработать нос и уйти спать, несмотря на то, что на часах время едва к восьми подбирается. Внутри все дрожит. Все надрывается, ноет, отчего самому взвыть хочется, громко разрыдаться и долго успокаиваться потом на чьем-нибудь родном плече, а потом уснуть в теплой постели, в полной безопасности и уверенности в завтрашнем дне. Дрожь эта на кончиках пальцев пробивается, Губанов стягивает с себя толстовку и долго еще сидит на краю ванной, в руках ее сжимая и боясь взгляд на зеркало поднять. Вся та уверенность по отношению к своему телу, к которой так упорно Шевцов его вел, рассеялась сразу. Он слаб и беспомощен. Он не может постоять за себя, а по его мнению — значит его тело ужасно, отвратительно. Не видит он больше красоты в своих тощих запястьях, выпирающих ключицах и тазовых косточках. До тошноты неприятно в зеркало на себя смотреть, вид собственный отвращение вызывает, да такое, что зеркало это разбить хочется, чтобы на тысячи осколков рассыпалось, и одним из них он точно сделал бы себе больно, настолько больно, чтобы эта, нарочно нанесенная, перекрыла собой отцом доставленную, и физическую, и моральную. Такие мысли он прочь от себя гонит, ненароком чтобы не сорваться. Разглядывает наливающийся на спине синяк, понимая, что нормальный сон в ближайшую неделю ему не светит, потом нос, к счастью, не сломанный. На щеке красной тоже синяк будет явно, ибо кожа уже пятнами синевой покрылась, и к утру успеет превратиться в полноценный кровоподтек. Вкупе это смотрится противно, нелепо и абсурдно, еще и на коже бледной, едва ли не белой выделяется слишком сильно. Леше хочется ногтями кожу с себя снять, и он впивается ими в ребра собственные, словно себя обняв, и закричать хочется, но идея плохая — отец может продолжить экзекуцию в любой момент, поэтому он давит отчаянный стон и через силу включает воду, специально горячую, чтобы самого себя наказать. Наказать за то, что тряпка, что слабак, за собственное бессилие и беспомощность. Но горячая вода действует наоборот, не обжигая, а лишь теплотой своей приятно его тело обволакивая. Сильные струи словно массаж делают, и его это даже расслабляет немного, заставляет от переживаний ненадолго отвлечься. Он долго и упорно трет свою кожу мочалкой, словно ею стереть надеясь, но лишь россыпь раздражений по всему телу оставляет. Лицо он трогать боится, ибо нос с щекой саднят сильно, поэтому лишь подставляет ненадолго под воду, а руками не касается вовсе. Полотенцем он настоящую пытку себе устраивает, по уже натертой коже с силой каждый раз проводя. Леша искренне верит, что стань он хоть чуть чище физически — то же с его ментальным здоровьем произойдет, оно очистится, и на белом листе он сможет начать воссоздавать себя заново. Жаль, что лишь через время он поймет, что работает это вовсе не так. Стоит лишь взгляд на зеркало поднять — еще более сильное отторжение к самому себе появляется. Он руки в кулаки сжимает и выть от бессилия готов, но лишь тихо простанывает себе в ладонь. На пальцах остается кровь, которую он смывает тут же и салфетку бумажную в нос сует, остановить дабы. В голове одна лишь мысль о себе самом: «отвратительный». Леша одевается быстро, лишь бы как можно меньше себя видеть. Надев толстовку привычно, он сразу почувствовал легкое жжение на коже, зуд ужасный, и десяти секунд не прошло даже, как Губанов стянул ее с себя. Едва ли не каждый сантиметр кожи молочной саднит жутко да чешется, но стоит чуть дотронуться — болью отдается, руку сразу одергивает. На бедрах та же ситуация, только ощущается все более глухо, и домашние штаны снимать не приходится. Эта ситуация его совсем в себя загоняет, Губанов настолько свое тело ненавидеть в этот момент начинает, что ненависть эта словно физически ощущалась, осадком на плечи ложилась противным. Так он и выходит из ванной с толстовкой и телефоном в руках, сразу же в свою комнату уходит и дверь закрывает, чтобы не дорвались, не тронули вновь его, уже ужасно израненного. Падает на кровать спиной, позабыв о травме, и сразу от боли загибается, перекатываясь на бок. Телефон без остановки вибрирует, на что Леша только сейчас обратил внимание. На экране блокировки места не хватает, чтобы все уведомления отобразить: абсолютно во всех социальных сетях тьма сообщений от Шевцова, пара десятков пропущенных. Он пробегается глазами по всему этому, заходит в их диалог вконтакте и не знает даже, что написать. Виноват. Нужно было сначала написать Леше, что он пришел домой и все хорошо, а потом уже устраивать переговоры, которые изначально были провальными. Сейчас у него руки дрожат, он боится вновь услышать осуждение и увидеть злобу по отношению к себе, хоть и признает свой косяк. Руководствуясь внутренним «чем дольше тяну, тем больше Леша злится», Губанов пишет ему, что он дома и все хорошо, просто забыл написать. Шевцов уже больше часа на нервах. Идти от него до дома Леши — минут десять от силы, а от того ни слуху ни духу уже минут тридцать. В сети нет, на сообщения не отвечает, и сколько бы себя Шевцов успокоить не пытался, телефон отложить и просто подождать, руки сами нервно тянулись написать вновь, попытаться достучаться через другую социальную сеть, вновь позвонить, до последнего гудки глухие дослушать и откинуть снова смартфон на стол, чтобы попялиться в потолок пару минут и по новой. Внутри волнение с агрессией мешалось беспричинной, он даже, не выдержав, стол ладонью ударил, лишь бы хоть куда-то злость свою деть. Не на Лешку Шевцов злился, а на ситуацию сложившуюся, до того неприятно от нее, до скрипа зубов, от собственного в ней бессилия. Ему ничего не стоит сорваться, дойти до его дома, методом найти его квартиру и лично убедиться, что с ним все в порядке, но здравый смысл твердит: «не лезь». Он ведь не знает, по какой причине тот не отвечает, и своим неожиданным появлением может разрушить для него что-то значимое и личное. С таким обилием произошедшего Губанову нужно время, чтобы принять все и прийти в себя. Может, он пока намеренно не хочет с ним разговаривать сейчас, копается в себе, раскладывает себя по полочкам, и Шевцов навязывается сейчас? От такого даже стыдно становится, что так упорно пытался до него достучаться, а, наверное, стоило просто оставить его одного на время, дать разобраться. Камень с сердца падает лишь тогда, когда в измученном диалоге приходит сообщение от Губанова. С ним все нормально, и это главное. Дрожь в руках стихает заметно, и остается лишь та, внутренняя дрожь, которая дребезжанием неприятным во всем теле отдается, сильнее всего на вдохе ощущаясь. Это ощущение противное хочется силой физической выместить на чем-то, или хоть накричать на кого-нибудь, но он унимает в себе желание ответить грубо Губанову, вздыхает тяжело, глаза закрывая, и на выдохе карандаш ломает, до того держащий просто чтобы руки занять. Надломленное дерево неприятно в кожу впивается, и Шевцов оставляет две половинки карандаша на столе, чтобы Губанову ответить. «Леш, ну я же волнуюсь. Не забывай так больше, ладно?» Злиться на него бессмысленно. Менее забывчивым от этого он не станет, а настроение у двоих сразу испортится, поэтому Шевцов отвечает непривычно мягко. Губанов, ожидавший гору злостных сообщений, удивляется, когда заходит в диалог. Улыбается сквозь слезы, отвечая кратким «хорошо», а потом телефон откладывает, ибо перед глазами словно пелена, из-за которой в экран смотреть невозможно. Обнимая одеяло, Губанов зажимает рот ладонью, дабы лишних звуков не издавать. Внутри все мешается между собой, жгучая боль от действий отца собственного, но волной приятной нежность покрывает, забота, что в сердце таится со вчерашнего дня. Леша чувствует слезы соленые на губах, щеки ладонями вытирает, не в силах больше плакать, словно слез не осталось больше. В голове пустота давящая, отдающаяся болью в каждом тела уголке, а кожу раздраженную лишь сильнее жжет. Даже легкий ветер с форточки приносит дискомфорт, от этого ощущения хочется скрыться, оно надоедает, ноет и мешает. Леша с силой сжимает одеяло в руках, на него всю свою боль вымещая, что физическую, что моральную. Экран телефона загорается в темной уже комнате, и Губанов тянется за ним медленно, берет руками от недомогания дрожащими. У него после истерик «остаточные» еще долго не проходят: дрожат руки, в глазах сосуды лопнувшие остаются, и прочие проблемы этого типа. Шевцов интересуется, точно ли у него все хорошо, и от этого так тепло становится, что Леша, несмотря на состояние свое, отвечает развернуто, уверяя, что у него все нормально и ему не о чем беспокоиться. Губанов не хочет посвящать его в свои проблемы, сам не понимая отчего; под ребрами где-то страх осуждения таится. Леша еще недолго переписывается с Шевцовым, перекидываясь какими-то общими фразами, а потом желает ему спокойной ночи и говорит, что уходит спать, сославшись на усталость. На деле он хочет просто полежать в тишине и успокоиться, а если получится, да — поспать; это лучшее, чем Леша может отвлечь себя сейчас. Губанов получает ответное пожелание спокойной ночи с сердечком, и, улыбнувшись измученно, откладывает телефон на другую половину кровати. Забота и нежность Шевцова, неожиданно всплывшая при начале их отношений, в противовес отцовскому насилию идет. Старший, все тот же холодный отчасти, колкий на язык, и так неумело оказывающий знаки внимания — загляденье. Он, грубый, не умеющий на компромисс идти, с такой стороны для Губанова лишь открывается, что незамеченным не остается. Сейчас, найдя более комфортное положение, чтобы ран саднящих не касаться, Лешу пронизывает ненависть к человеку, боль ему причинившему, но усталость таки верх берет. На грани со сном он фантомно на себе руки Шевцова ощущает, мягко поглаживающие по загривку, чувствует теплое дыхание в макушку, и пальцы его, нежно волосы перебирающие. Во сне он словно чувствует его тепло совсем рядом, интуитивно хочет попасть в объятия его, что успокаивали и давали ощущение безопасности, но просыпается один, в холодной постели, посреди темной комнаты. У него больше не остается сил на слезы, поэтому Леша до утра рассматривает потолок, время от времени от усталости в сон беспокойный погружаясь, из которого его тут же тревога вытягивала. Всю ночь он боролся с собой, со своими переживаниями и эмоциями, пытался закрыть их в себе глубоко, но там уже столько скопилось, что на новые не осталось места, потому до рассвета он ловит еще несколько нервных состояний и приливов ненависти к себе, что отражается на его коже прямо — он словно пытается ногтями снять ее с себя, ярко-красные полосы на руках и ребрах оставляя. От «сна» этого у него остались крайне неприятные ощущения: и не выспался, и мыслями своими себя в совсем глухой тупик загнал. К пяти утра, когда солнце уже светило по-дневному, Губанов дотянулся до телефона, где открыл их с Шевцовым диалог, решив перечитать. Столько эмоций в эти сообщения вложено, особенно в самом начале их общения, когда Леша испытывал самые что ни на есть настоящие к нему чувства, когда между ними зарождалась взаимная симпатия, а потом Губанов понял, что это уже влюбленность. Леша заходит в дискорд, где между оповещениями о четырех-пятичасовых звонках короткие сообщения по типу «минут через двадцать зайду», «ты где?» и «сегодня идем?». От воспоминаний о том времени, когда руки дрожали при каждом разговоре, внутри приятное тепло разливается. Лишь ощутив вновь те эмоции приятные, словно в первый раз, Губанов смог отвлечься от собственных переживаний, и, отложив телефон, впервые за ночь эту заснуть глубоким сном.