Без названия

Пробуждение в час дня — вещь неприятная. Дезориентация в пространстве, времени, словно с похмелья, и еще около получаса Губанов валяется в постели, в себя приходя. Спина, на которой он заснул, болезненно ноет при каждом движении, на запястье проявились синяки от пальцев отцовских, да и сама она болит в плече после вчерашнего. Леша дышит глубоко, ровно, но его уже страх охватывает от того, что ему придется увидеть в зеркале. Он поднимает руку свою наверх, рассматривает раздражений россыпь, пятнами покрывающую кожу. Уже не жжет при прикосновении, не так сильно, как вчера по крайней мере, но дискомфортом отдается. В голове все еще звучат вчерашней тревоги отголоски, и невольно Губанов замечает, что в квартире тихо совсем, ни единого звука. Неужели родителей нет? Подниматься все-таки приходится. Голова кружится, невероятно хочется пить, общая слабость сразу охватывает, появляется желание лечь обратно, но Губанов, приложив силу, встает с постели. В мыслях всплывают обрывки вчерашнего инцидента, и Леша головой дергает, из омута размышлений вырываясь. Сложно вернуться к повседневной жизни после таких ситуаций: еще долго из головы не уходят те отрывками повторяющиеся моменты, когда он не мог за себя постоять, когда не в его силах было прекратить насилие и приходилось просто глотать, как таблетки противные, но от тех хоть прок есть, а насилие — даже не плацебо, а чертов садизм, когда понимаешь, дальше — хуже, но ты бессилен, и помощи не дождешься даже от самого близкого. Губанов кладет ладонь на ручку двери и замирает на секунду, рассматривая пальцы собственные, длинные, с покраснениями на костяшках и невольно вспоминает, до чего же гармонично выглядела его рука в ладони Шевцова. Как он хотел бы сейчас туда, обратно в ту ночь, когда они были так незримо близки, и дело даже не в тактильном контакте. Губанов впервые позволил кому-то забраться к нему в душу, открылся до той степени, до которой не открывался никому: только Леша узнал его со стороны закомплексованного, беззащитного подростка. Сейчас он тонет в ненависти к своему телу, а тогда, в ту ночь, Леша даже смог поверить в то, что он по-настоящему красив, что эта худоба болезненная, высокий рост не недостатками являются, а особенностями, которые выделяют его на фоне других людей. Шевцов так очарованно, словно завороженный, смотрел на него, что Губанова заставило задуматься: «Может, не я не такой, а общество?». Сейчас это ключевой роли не играет. Ненависть его вызвана собственной слабостью, ведь будь он сильнее физически, насилие осталось бы в прошлом, забылось, как страшный сон, и осталось бы бороться лишь с последствиями его, как думает Губанов. Он открывает таки дверь и сразу осматривается, к счастью, дома никого не оказывается, и Леша спокойно идет в ванную. Поднять взгляд на зеркало тяжело. Губанов больше минуты точно то в пол смотрит, то стены разглядывает, избегая неминуемого, морально собраться не может, но потом, в очередной раз бегая взглядом со стены на стену, случайно цепляется за собственное отражение, и оторваться уже не может. Синева на щеке, благо, на глаз хоть не переходит, несильно, на удивление, отекший нос с переносицей красной, волосы растрепаны после сна. Отражение искаженно напоминает отца, отчего вдвойне противно, и накрывает его с головой сильнейшее желание это зеркало разбить, сделать себе больно, хоть чем-то души крик перебить, но из последних сил он держится, и, руки в кулаки сжав, садится на край ванной. За его агрессией цветет отчаянная потребность в ласке и заботе. Стоит ему только вспомнить слово «ласка», как в голове Шевцов всплывает первой ассоциацией. Он должен ему написать. Губанов, кажется, никогда так быстро все утренние процедуры не делал, как сегодня, и вот он уже берет телефон в руки. Ни секунды размышлений над сообщением не нужно, он пишет простое «привет, свободен?», и, если ответ положительным будет, хоть сейчас готов в дискорд пойти. Шевцов появляется в сети практически сразу же, и уже через пару секунд Губанов в ответ получает пожелание доброго утра и положительный ответ на свой вопрос. Радости его не было предела, когда он заходил в их диалог и видел, что Шевцов уже в голосом чате, ждет его. — Доброе утро, солнце, — сонно говорит Шевцов, и, кажется, потягивается. — Ты чего вчера так рано спать ушел? Все хорошо? А Губанову вечность бы его голос с хрипотцой слушать, такой приятный и теплый. Только сейчас он понимает, насколько влюблен: никогда до этого раньше он не наслаждался голосом чьим-то, не вспоминал он человека в любой ситуации, не смотрел бы на вещи сквозь призму «а что бы он подумал?», что сейчас делает регулярно. — Да, все хорошо, — спокойно отвечает он, усмехается, вспоминая собственное в зеркале отражение. — Леш, расскажи что-нибудь, пожалуйста. — Может встретимся и я тебе вживую что-нибудь расскажу? — Губанов даже через голос чувствует его улыбку, и так хочется, на самом деле, встретиться, снова несколько часов без умолку разговаривать, обмениваться взглядами влюбленными и просто чувствовать себя собой, но нежелание показываться ему в таком виде все же сильнее. — Леш, я не могу сегодня, — говорит он грустно, вздыхает. — Боже, вот если у тебя все нормально, то я — Лукашенко. Но я ведь не тупой, по голосу слышу, что-то случилось. Рассказывай. Леша вздыхает, падает на кровать и тут же поднимается, чувствуя резкую боль в спине — снова забыл про синяк. Рассказывать не хочется вовсе, Шевцов же переживать сильно за него будет, и хоть это и очень приятно, Губанов не хочет заставляет его нервничать. Внутри борется желание рассказать, получить в ответ поддержку и дельный совет, и ярое нежелание открываться до конца и тем самым близкому человеку давать повод для волнения. Наверное, это и есть любовь — его чувства на первое место ставить, до альтруизма доходить, лишь бы твой близкий человек чувствовал себя хорошо. С другой стороны до дрожи хочется разобрать сложившуюся ситуацию по полочкам, понять, кто прав, а кто виноват. Взвесив все за и против, Губанов решил идти со своим «все нормально» до конца. — Все хорошо, честно. У меня просто… Родители уехали, а ключи мне не оставили, — на ходу придумывает Губанов, и все так нескладно получается, неловко ужасно, но он почему-то на подсознании все еще надеется на то, что Леша поверит. — Лапшу мне на уши не вешай, — с наездом говорит Шевцов, ему присущим, и Леша слышит, как он пальцами по столу стучит. — Ключей нет? Хорошо. На каком этаже ты живешь? — На… — честно собирается ответить Губанов, как до него доходит, с какой целью тот интересуется. — Только не говори мне, что ты собираешься залезть через балкон. — Я не собираюсь лезть через балкон, — с усмешкой говорит Шевцов, но до того убедительно. — Говори. — Ну на первом, и что? — Лешу провести — как палец об палец ударить, тот всему верит. — Зачем тебе? — Да так, интересно просто, — он старается не засмеяться с детской наивности Лешиной, потому решает начать разговор на какую отвлеченную тему и рассказать наконец Губанову что-нибудь, раз тот так хочет. Они разговаривают долго и на самые разные темы, а Шевцов все это время в тихую переодевается, так, чтобы Леша не слышал. Тот завороженно слушает, иногда даже слово сказать боится, потому старшему приходится самому выводить его хоть на какой-то ответ. Губанов чувствует себя очень комфортно во время их диалога, просто не хочет перебивать, да и иногда так заслушивается на его голос, что нить повествования теряет, и сам ни слова говорить не хочет. Через пару часов он уже и думать забыл о том странном разговоре про этаж, на котором живет, но Шевцов как-то слишком резко решил прекратить разговор, сославшись на то, что появились какие-то неотложные дела, которые решить нужно именно здесь и сейчас. Губанов не стал лишних вопросов задавать, и, еще минут на двадцать задержав его своими нежностями, пожелал всего самого лучшего и попрощался наконец. В голове все словно дымкой белой покрыто, так сказочно ощущается все, что сейчас происходит. Губанов сам не верит в происходящее, не верит, что Шевцов, когда-то таким недоступным, далеким и холодным казавшийся, сейчас ему спокойной ночи с сердечками желает. Он никогда подумать не мог, что Леша готов пойти настолько далеко, попробовать вступить в однополые отношения, все это таким ненастоящим кажется, словно сон, потому он еще раз перечитывает их диалог, дабы осознать, что все происходящее — правда, наяву. Шевцов к тому времени уже подходил к его дому. Он точно знал, что сейчас должен быть рядом, всем нутром чувствовал, что что-то произошло и его поддержка Леше просто необходима. Ни секунды он не сомневался, когда методом исключения искал именно его окна, и ни на секунду уверенность его не пропала, когда он уже отточенными не один раз движениями за подоконник брался, и, от газовой трубы оттолкнувшись, попадал в чужую квартиру. Как Губанову он и пообещал, не лез к нему через балкон. Залез через окно в зале, чуть не свалив какой-то странный полуживой цветок, но в остальном был предельно осторожен и никто из жителей дома эту варварскую сцену не увидел. Как приличный гость, даже обувь снял и оставил в прихожей, где ему пришлось пройти, чтобы комнату Лешину найти. А тот в ус не дует — лежит у себя в комнате с наглухо дверью закрытой, ленту твиттера листает, подушку обняв. Все равно присутствует общая слабость, эмоции притуплены вчерашней истерикой, и ему нужен хороший отдых. Когда Губанов слышит щелчок двери, пугается, оборачивается на нее испуганно, ожидая увидеть явно отца или мать, которые захотят продолжить вчерашнее, и как же отпускает на пару секунд, когда он видит Шевцова улыбку, но его тут же снова испуг сковывает. Нос разбитый, синяк на лице, бесчисленное их множество еще на руках, кожа трением столь измученная — он просто не готов был все это ему показывать. Он не готов показаться ему вновь без толстовки, хоть однажды уже отпустил это, но с двойной силой прежние комплексы вчера вернулись, когда Леша не смог дать отпор из-за своей физической слабости. И сейчас он не понимает, что ему делать. Бежать некуда, придется как-то объяснять, а так не хочется, и от растерянности, смотря прямо в глаза приближающемуся Шевцову, начинает плакать. Настолько это бесконтрольно происходит, крупными каплями слезы по щекам катятся, а он все взгляда отвести не может. — Ты чего? — испуганно старший спрашивает и в два больших шага его комнату проходит, сразу рядом оказываясь, а Губанов руками лицо закрыл и всхлипывает, только плечами вздымающимися себе выдает. Он позволяет себя обнять, а сейчас это, наверное, главное. Шевцов не задает вопросов. Леша не находит слов, чтобы ответить. Тишина прерывается лишь всхлипами Губанова, за пару минут уже более редкими ставшими. Леша оторваться от его толстовки не может, порошком и сигаретным дымом пропахшей. Этот запах уже стал ассоциироваться с теплотой и уютом, поддержкой, стал неким островком спокойствия, что стоит только уловить Леше запах табака, как сразу отпускает. Когда всхлипы частые переходят в шмыганье носом изредка, Шевцов берет его за запястья и со всей нежностью своей руки его от лица убирает. Тот все показываться не хочет, и сразу лицо свое снова в его плече прячет, а Шевцов не давит, понимая, что хуже лишь сделает, по загривку его гладит, волосы короткие взъерошивая, второй рукой его за талию держа, не позволяя отстраняться. Конечно, подсознательно он уже догадывался, что, скорее всего, у него на лице синяки, и заметил уже следы от пальцев на его запястье, заметил раздражений пятна, но решил, что сейчас лучше дать ему окончательно выплакаться, слез в себе не оставить, чтобы спокойно об этом поговорить. На улице пасмурно, того и гляди дождь пойдет, оттого атмосфера еще больше нагнетает. Оба ощущают, что сейчас состоится серьезный разговор, но страшно от этого не становится. Губанов понимает, что получит поддержку, Шевцов же осознает, что тот постарается открыться полностью, скажет столько, сколько позволит его моральная на то готовность. Они готовы идти навстречу друг другу в такой ситуации, и старший простит ему даже то, что тот не сознавался, пытался его вокруг пальца обвести, ни разу не заикнется об этом даже. Старший отстраняет Лешу от себя, дабы на лицо его посмотреть. В принципе, все его ожидания оправдались, еще и покраснел весь от слез, губы алые-алые, влажные, и Шевцов чмокает его кратко, после чего позволяет вновь в собственные объятия упасть. Стоит только положить ладонь ему на спину, как получает тихое шипение в ответ, оттого картина еще более ясной становится. — Это он? — с явным раздражением в голосе Шевцов спрашивает, ладонью по его спине все же проводя, избегая места больного. — Да, — кое-как из себя Леша выдавливает, старается дыхание выровнять и как можно быстрее внеплановую истерику прекратить, чтобы наконец нормально поговорить со своим любимым человеком и объяснить свое поведение. А Шевцов не давит. Дает столько времени, сколько потребуется, забирается пальцами под его футболку большую, оглаживает ребра его выпирающие своими ладонями теплыми, и Губанову вправду легче становится. Клубок мыслей запутанный сам по себе распутываться начинает, все словно по полочкам ложится, и намного легче после этой минутной слабости подобрать нужные слова. Где-то глубоко в сердце откликается что-то теплое, давно забытое, насилием в дальний угол загнанное, и это что-то — настоящая любовь, неабьюзивная привязанность, доверие на высочайшем уровне. Говорить насчет отца и его поведения не имеет смысла, лишь на раны соль сыпать, потому Шевцов начинает диалог с общего вопроса о том, как Леша себя чувствует, а потом уже подбирается ближе к больному, отношениям с родителями. Его интересует все, начиная тем, что он собирается делать в сложившейся ситуации, и заканчивая его дальнейшими планами на жизнь. Этот разговор служит неким буксиром размышлений Губанова. Старший задает наводящие вопросы, помогает разобраться, и Леша неосознанно сам находит ответы на все свои вопросы. А ведь скоро кончится лето. Не будет такой свободы, начнется школа, ответственность, наверняка они не смогут так же часто, как сейчас, быть друг с другом в любую свободную минуту. Пропадет та летняя беззаботность, атмосфера беспечности и подростковой влюбленности, что уже на самом деле переросла в нечто большее, чем просто взаимная симпатия. — Леш, а у тебя правда ключей нет, или ты мне просто напиздел? — Шевцов усмехается, а Губанов лишь ерзает в его объятиях, и, стыдливо взгляд опустив, тихо отвечает «напиздел». — Ну я же не отчитываю тебя, чего ты так переживаешь? Напиздел и напиздел, со всеми бывает. Одевайся давай, мне показать тебе кое-что нужно. Леша брови сводит, не поняв даже, зачем ему нужно одеваться, но старший с тихим «давай, давай» его с себя сталкивает, и Губанов, недоверчиво на него поглядывая, все же меняет футболку на толстовку и носки натягивает. — Вы единственные со всего первого этажа, у кого нет решеток на окнах. Не страшно? — старший смотрит на него довольно, улыбается едва заметно, но Леша по взгляду его уже все видит. Тот откровенно засматривается на его тело, и Губанов вновь видит ту зачарованность в его глазах, как той ночью, когда Шевцов заставил его признать свое тело. — Нам новые на днях должны поставить, временно сняли, — он достает из рюкзака ключи и в карман себе кидает. — И что такое тебе нужно мне показать? — Увидишь, — коротко отмахивается Шевцов и за руку его берет. Губанову до дрожи интересно, что он ему там показать хочет, поэтому доверчиво идет за ним, да и нет причин ему не доверять. Они идут дворами неторопливо, ведь спешить некуда в этот прохладный августовский день; листва вновь убаюкивает монотонным шумом, куда не глянь — зелено, пасмурно, явно вечером дождь начнется, иль того гляди раньше, как бы самим под него не попасть. Лужи от последнего ливня еще сойти не успели, но сегодня ночью точно новые появятся, погода в этом августе солнцем не балует. Путь лежит через парк, а потом — поле, и Леша уже вовсе путается в своих мыслях, не понимает, куда старший его ведет, но все вопросы отпадают сами собой, когда Шевцов выводит его на деревянный выступ над рекой местной. До этого прежде Губанов здесь никогда не был. На горизонте ни дома единого, ни души, а за высокими камышами простирается лишь далекое поле, обрывающееся закатом кровавым. Никогда прежде такого вида Леша не видел, потому первые секунды смотрит на горизонт взглядом растерянным, все никак уловить происходящего не может. Все ощущается таким далеким, словно все происходящее сейчас — сказка, не в с ним происходит, а с героем, оставшимся на пыльной книги страницах, сейчас наяву ожившей. Мирно колышется шелковая трава, и ни звука кроме камышей шелеста. Над водой застыла парящая дымка тумана, и Губанов в себя прийти от такого вида не может. — Когда мне было десять, я приходил сюда, когда отец уходил в рейс, мать расстраивать нытьем своим не хотелось, а здесь всегда так мирно было, и ни души, — голос Шевцова в эту атмосферу умиротворенную идеально вписывается, такой же низкий и монотонный. — Здесь осталось очень много моих чувств, и раз сейчас все мои чувства посвящены тебе, ты тоже, наверное, должен здесь побывать. У него в голове сразу отдаются болью воспоминания о тех днях, когда слез не сдержать было, и он сюда бежал, лишь бы никто не увидел, и часами мог за камышами наблюдать, сидеть на краю самом, а потом, когда сил не оставалось ни на что, плестись домой, где матери и без того больно было за тоской сына наблюдать. Губанов понимает, что для Шевцова это нечто большее, чем просто красивое место, это что-то невероятное личное и сердцу дорогое, и безмерно благодарен ему за то, что смог настолько открыться перед ним и показать себя с совершенно другой стороны. Пусть для остальных он остается тем самым Шевцовым, к которому на пушечный выстрел не подобраться, а Губанов готов принять его таким, каким он на самом деле является, со своими слабыми местами и тараканами в голове. Инициатором объятий становится младший, на которого неожиданно накатывает нежность, доселе лишь изредка напоминавшая о себе. Им обоим сейчас нужно поддержка, и у каждого на то свои причины, которые озвучивать-то и не обязательно. — Леш, — тихо обращает на себя внимание Губанов, и, получив на это невесомый поцелуй в щеку, продолжает. — Я тебя люблю. Это больше, чем слова. Это не дежурная фраза, что говорят родителям, друзьям и прочему своему окружению. Губанов вкладывает в эти три слова все свои чувства, давно копившиеся где-то на сознания подкорке, те чувства, что при каждой их встрече на кончиках пальцев покалыванием отдавались, те, что раскрываться заставляли и не позволяли тайн никаких друг перед другом таить. Шевцов чувствует в его голосе те эмоции, что до того никогда не слышал, и где-то под ребрами от этих слов щемит, как тогда, когда отец возвращался из долгих рейсов, и это чувство радости, что затмевает всю пережитую тоску — бесценно. — Я тебя тоже люблю, — тепло отвечает Шевцов, к себе ближе Лешу за талию притягивая, голову ему на плечо кладет. — И ты представить себе не можешь, до чего же сильно. Губанов и не спорит. Лешу он никогда простым человеком не считал, и хоть для других он как на ладони был, грубый и озлобленный почему-то, то сейчас-то он понимает, какие у него струны души тонкие, и что с ним тоже до того предельно осторожным быть нужно, чтобы старые раны не ворошить. Они оба судьбой израненные, обстоятельствами покалеченные, в сигаретном дыму и алкоголе друг друга нашедшие, хранят теперь те чувства, между ними пламенем вспыхнувшие. Это уже больше, чем влюбленность; нечто интимное и личное, что показывать не принято, но друг перед другом они вовсе нагие, любые секреты свои раскрыть готовы, таить нечего. И стояли бы они так еще долго, не нарушь их умиротворение ливень, словно по щелчку начавшийся без видимых на то, окромя облаков, причин. Но он их связи не рушит, и они, держась за руки, не торопясь, с выступа уходят. А что им? И так уже промокли, торопиться некуда, потому они продолжают смотреть друг на друга влюбленно, шагая по асфальту, посреди поля для машин выстланному, и до того у обоих душа на месте, покой обрела, что улыбку оба сдержать не могут. Губанов волосы влажные одним движением назад зачесывает, а Шевцов очки мокрые снимает, все равно видимость лучше сейчас они явно не делают. Идти еще далеко, дождь прекращаться и не думает, даже сильнее по дороге тарабанить начинает, крупными каплями оседая на их плечи. Пахнет асфальтом мокрым и озоном, травой и влажностью, а еще Губанов выглядит непомерно счастливым, игнорируя до нитки одежду промокшую. Ветер задувает противный, но им и до него дела никакого нет, ведь ощущение единения на этом богом забытом поле в компании друг друга бесценно, и ничего его не заменит. Они не заметили даже, как солнце окончательно за горизонт опустилось и зажглись дальние фонари, до которых им еще идти и идти. Шевцов останавливает Лешу за запястье, и, взгляда не отрывая, приближается к его губам, а тот и не против вовсе. Никакой дождь их чувствам не помеха, не сможет он пламени их потушить. Сейчас, под ливнем, в нескольких километрах от их домов, едва ли не в кромешной темноте, лишь дальними огнями города освещаемой, их мысли лишь друг о друге, и цены этому моменту нет. В ушах стоит травы шелест, а перед глазами — лишь лицо любимого человека, и ничего другого им не надо, потому они растворяются в нежности этого искреннего поцелуя, ощущая друг друга так близко, как никогда до этого раньше.