Героиня на героине

В четыре она возвращается. Я к тому времени уже успел отрубиться на полу. Распахиваю глаза и сразу жмурюсь от резкой боли в них — такое бывает, когда много не спишь; вообще странно, что я проснулся и услышал её шебуршенье по дому. — Максик, не спишь? — звучит, словно музыка, из уст этой лживой суки. — Нахуй. Пиздуй туда, откуда прикатила, — поднимаю недопитую бутылку с пола и заливаю в глотку. Противная херня, не хочет заходить — назад лезет. Я откашливаюсь. — Ты что же, обиделся? Бредёт, заплетаясь в ногах, ко мне. Садится рядом со мной на пол. Отбирает бутылку. — Кажется, да. Ну, прости меня. Я всё осознала и всё поняла. — Меня не ебёт, че ты там осознала. — Бе-бе-бе, — дразнится, пьёт залпом. И куда только лезет в неё? Поднимаюсь с пола и отсаживаюсь от неё на диван. Как рядом оказывается, злость опять начинает накрывать меня с головой; как бы башкой об паркет не уебать ненароком. Она сидит у меня в ногах, еле заметно покачивает головой, словно мозги ей проигрывают какой-то свой, никому другому неизвестный трек-лист. Я смотрю на её макушку и прокручиваю в своей голове разные способы убийства сестры. Я мог бы, например, разрубить её топором на пару кусков и приготовить из её тощих ляжек неплохой бифштекс. Или же, запереть в бане во дворе, чтоб она сварилась там заживо. Ещё можно утопить; правда, тело, наверное, вздуется, и в гробу она будет некрасивой. Да, топить, определённо, плохая идея. А, может, отстрелить из дедовского ружья? Хотя, тоже мясо — опять некрасиво будет. Для младшей сестрёнки я бы выбрал самую красивую смерть. Богине смерти — красивая смерть. Моя королева мора. Мара* (богиня смерти). Ш-ш… Мара! Представляю, как опутываю её бледную шею колючей проволокой, постепенно сжимая сильнее и сильнее; как наблюдаю за стекающей в ложбинку между грудей красной горячей кровью. Стоя перед ней и глядя в её лицо, наблюдаю за её реакциями и сменяющимися эмоциями, за дрожащим телом, за горящей в глазах агонией и мольбой в них, за её пониманием о моём предательстве. О предательстве того, кто был единственным в этом мире, кому она была действительно нужна. Вот только зачем?.. — Ну так что? — спрашивает она, вырывая меня из глубокого морока мыслей. — Будешь? Не успев опомниться кто я, что я и где, отстранённо киваю. Она улыбается и лезет рукой в карман. Достает самокрутку. Поджигает. Затягивается. Протягивает мне. Думаю — подавать ей плохой пример, или так и продолжать соответствовать образу идеального старшего брата? Ну нахуй, какие тут примеры, она уже и так конченая! Беру. Глубоко затягиваюсь, задерживая дым на самом дне легких. Так и не дышу, словно жду, пока он окончательно не осядет там. Делаю ещё одну тягу. И ещё. Я хочу. Хочу, чтоб меня развезло. Хотя бы на сегодня ни о чём не думать. Качаться на неспешных волнах релакса, вдыхая воздух полной грудью. Так беззаботно, как умеет она. Я хочу сегодня себя хоть ненадолго почувствовать так, как чувствует она. Как видит этот мир она; её глазами. Она поднимается ко мне на диван и ложится головой на колени. Смотрит через вялотекущий по воздуху дым в мои глаза. Почти пристально, лишь иногда теряя концентрацию и забываясь, проваливаясь в свою темноту. Её глаза как уличные фонари — то становятся ярче, то слегка угасают, чтоб снова стать ярче через мгновение. Смеюсь своим мыслям. Также не отвожу взгляд. Тело разливается лёгкостью, будто становясь невесомым. Я поднимаю свою руку и кладу ей на шею. Слегка поглаживаю. Она улыбается, прикрывает глаза. Как нашкодившая кошка ластится к своему хозяину. Слегка сжимаю. Еще сильнее. Хочу воплотить свои недавние мысли в реальность. Но она лениво открывает глаза, вытягивает шею, словно говоря — ты на правильном пути, продолжай, души. Неизменно цепляется своими зрачками в мои и слегка улыбается. Бесстыжая. Ни черта не боится. — Твоя ненависть ко мне такая же сильная, как любовь? — спрашивает. — Не злись так. На, затянись ещё. Я затягиваюсь ещё. Отпускает. — Я иногда успокаиваю себя, представляя, как ты гниёшь где-нибудь за обочиной. По тебе ползают черви и личинки, роются в твоём нутре, жрут его, — говорю ей. — Всегда хотела покопаться в твоей голове. Говори ещё. — Я ненавижу тебя. Я ненавижу себя. Я живу этой ненавистью. Поглаживаю её по плечу. Провожу пальцами по контуру тела, словно по лекалу: руки, талия, голые бедра. Она перехватывает мою руку и ведёт ею дальше. По коленям через ткань чулок, внутренней стороне бедра. Заставляет меня почти касаться кромки своего кружева трусов. Хочу одёрнуть, но она не даёт. Исследуем нехоженые тропы дальше. — Тебе никогда не хотелось попробовать… как бы это сказать… — она запинается, не волнуется, просто не может подобрать слова. Так и не сумев собрать мысли и материализовать их в предложение она приподнимается и снимает с себя платье, чёрный лифчик. Остается в одних трусах и чулках. Обратно ложится на колени. Сжимает мою ладонь в своей и кладёт на грудь. Массирует соски, покрываясь мурашками. Облегчённо выдыхает. Опускает руку ниже. К голому животу через плавные волны рёбер. Вздрагивает. Я никак не участвую, тупо смотрю, ведомый и руководимый её действиями. Осторожно и не спеша уводит мою кисть ниже. Касается себя через ткань кружева моими пальцами. Рвано дышит, выплёвывая ртом жёванный воздух из лёгких наружу. А я, кажется, и не дышу вовсе. Будто боюсь спугнуть не то себя, не то её. Она очень смелая девочка. Я бы так никогда не смог. Не решился бы. Она отодвигает перешеек ткани в сторону, демонстрируя мне всю свою красоту. Пока она надрачивает себя моей рукой, таращусь во все глаза так, словно мне Америку впервые в жизни показали. Я в Америке ни разу не был. Я в Америку очень хочу. Всегда хотел. Сейчас — особенно сильно. Дальше продолжаю сам. Размазываю смазку по бёдрам. Старательно и неспешно вырисовываю круги на клиторе. Пальцы потеряли чувствительность, будто и не мои вовсе. И сам я как пластилин — такой же податливый, лепи из меня, что хочешь. Медленно ввожу два пальца внутрь под Миркин шумный выдох. Двигаюсь, завороженно наблюдая за ними. Входят. Выходят. Входят. Выходят. Ахуеть. Ну ахуеть. Я завидую сейчас собственным пальцам. Словно читая мои мысли, Мира успокаивающе поглаживает мою ширинку через ткань джинсов. Да уж, успокоила. Беру из её руки самокрутку. Делаю тягу. Еще. Откидываю голову на спинку дивана. Это не со мной происходит. Это не я, а кто-то другой потакает моим давним блудным желаниям касательно сестры и воплощает прямо сейчас их в реальность. Не я. Кто-то другой. Руки бы ему оторвать. Слышу звук растёгивающейся ширинки. Руки бы и ей оторвать. Чёрт. Вынимает налитый кровью член. Я щас взорвусь. — Вот это бомба, — говорит Мира, рассматривая меня снизу. — Макс, он буквально пульсирует. — Ты играешь с динамитом. Рванёт в любую минуту, — признаюсь. Она смеётся, игриво касаясь кончиком языка головки. Начинает самозабвенно посасывать, словно леденец, исследуя мою реакцию своими невинными глазищами. На дне бесстыжих глаз ни капли смущения, брезгливости. От её действий всё моё тело простреливает миллиардами снарядов из пулемёта. Но я всё ещё живой. Это необъяснимо. Так, всё. Хватит этих игр. Раз уж меня затянуло в это торфяное болото так сильно, и мне терять отныне нечего, я хочу это всё. Полностью. Теперь это принадлежит мне. Морок шока постепенно слетает с меня. Мысли яснеют. Я отрываю Миру от себя. Кладу её на диван. Раздвигаю ноги. И. Я. Врываюсь, сука. До основания. Меня растаскивает на куски. Аж дыхание спёрло. Наклоняюсь к ней, целую в губы. Двигаю резко бёдрами. Ловлю её стоны. Да-а, мать твою. Я дома. И здесь хорошо. Я так долго сюда шёл и, наконец, пришёл. — Чёртчёртчёрт… — шепчет Мира, вцепляясь мне ногтями в плечи. Больно, наверное, но я не чувствую. Речь не об этом. А о… я, блять, трахаю Мирку. Мирку, нашу мать! Сестру! И прямо сейчас она стонет от того, как я растягиваю её своим членом, который уже болит от того, насколько сильно я, стиснув зубы, сдерживаюсь, чтоб не обкончаться прямо сейчас. Это невыносимо. — Макс, я не имела ввиду, чтоб ты прям… — что-то лепечет она, но я уже не слышу. У меня в ушах звенит, сносит под градом эмоций от набата собственных фрикций в этой дырке. А-ху-еть. Я готов сто раз в аду сгореть, миллионы раз умереть, чтоб вернуться сюда еще как-нибудь. Я смотрю на неё, на то, как она начинает теряться. Сама забывается под шквалом этих эмоций. От понимания того, что и, главное, с кем сейчас происходит. Давление от мыслей типа «это всё так неправильно, так быть не должно» и прочая поебота придает невъебической остроты. Еба-ать. Нет слов. Только мат. Чувствую, как она вся напрягается. Она близко к рубежу. Скоро всё закончится. Мысленно я уже давно ждал и звал её за той линией, на деле же всеми силами и правдами не давал себе закончить начатое, пока она не догонит меня. И да! Это случается. Я чувствую, как её влагалище начинает сокращаться. Кончаю почти сразу. — БЛЯ-ЯЯ-ЯТЬ!!! — ору, изливаясь в неё. — Пиздец. Мир. Пиздец. Прости меня. Я мудак. Хочу вскочить и смотаться от неё. Но сил нет. Я просто падаю на неё обессиленно и, кажется, так засыпаю. Рихард Вагнер где-то писал: «В первобытную эпоху сестра была женой, и это было нравственно». Я это читал. Я в это готов поверить. Но вот только мы не в первобытном обществе. Это табу. Это путь, ведущий в никуда. Я ощущаю нас частями лемнискаты Бернулли. Этот порочный круг также никогда не разомкнется, уходя в бесконечность.