Трепет

Судный день настал незаметно, будто бы после разговора с мамой прошло не больше, чем сорок минут. Я стоял у папиной машины распутывая наушники, пока он загружал мой чемодан с вещами в багажник. -Готов? Я лишь одобрительно кивнул в знак согласия, хотя и не был уверен, что готов. Я ни в чем не уверен. -Не забывай вовремя принимать таблетки, хорошо? Ровно в пол восьмого вечера, ни минутой позже, хорошо? – мама диктовала свои настояния. - И не забывай звонить мне каждый вечер! Иначе я сама буду звонить! – это, наверное, должно было звучать как угроза. Она по-родительски обняла меня, и я попытался тоже обнять её в ответ, но через мои объятия не передавалось ровным счетом ничего. Усаживаясь в машину, я сразу надел наушники и принялся искать подходящую песню в плейлисте. Отец лишь тихо вздохнул и потрепал меня по плечу, тем самым говоря, что всё будет в порядке. Хотелось бы верить. И мы отправились в путь к маленькому городку, недалеко от моего любимого Нью-Джерси. Город располагался в соседнем штате, что в пару часах езды отсюда. После прослушивания всего одной песни мой желудок скрутило, а голова начала болеть. Музыка больше не доставляла мне радости и былого удовольствия. Но наушники я не снял, ведь знал, что если сниму их, то папа снова попытается найти «интересную» тему для разговора, дабы меня растормошить. И мы продолжали ехать по знакомой дороге, в полной тишине. Пейзаж практически не менялся, было чувство, что машина стоит на месте, и лишь ветер раскачивает со всей своей силой высокие деревья. *** Солнце выжигало глаза. Помню, как в детстве я любил ложиться на заднем сидении, снимать неудобную обувь и задирать ноги к потолку машины, это казалось мне весьма забавным и уже спустя двадцать минут поездки я сладко засыпал, поставив любимый плейлист на повтор. Мама всегда будила меня на заправках, спрашивая, не хотелось бы мне чего-нибудь вкусненького, а я, потягивался от неудобного сна, смущенно отвечал: «Да». Дальние поездки всегда меня завораживали: мне нравилось разглядывать вид за окном, в каждом идентичном дереве я находил что-то особенное и иногда записывал свои скромные наблюдения в блокнот. Не знаю для чего и зачем, мне просто было приятно само ощущение того, как я делаю какие-нибудь записи, будто бы пишу что-то важное. Сейчас этого нет. Глаза невольно начали слипаться, бессонница, как всегда, давала о себе знать. Только мои веки опустились, спустя столько дней без сна – папа небрежно толкнул меня в плечо говоря: -Приехали. Я неохотно поднялся с места, натягивая свой серый рюкзак на сутулые плечи. Возле плохо выкрашенного бордового забора уже стояла радостная тётя Мэрилин, что одним своим взглядом говорила: «Ну же, Фрэнки, тебя ждут теплые объятия!». Я правда любил её, она была тем человеком, который искренне заботился обо мне. Она всегда дарила самые лучшие подарки на мой день рождения, поддерживала и одобряла все мои глупые идеи и неуверенные начинания, именно она привила мне любовь к музыке, которой я так дорожил, до событий недавних дней. Мэри была так же чудаковатой, но в самом хорошем смысле этого слова. В детстве я думал, что моя тётя покровительница фей и она, в свою очередь, никогда не отрицала этого. Когда ей исполнилось восемнадцать – она уже начала зарабатывать сама, у неё была собственная рок-группа, которая гастролировала по всей Америке и не только. Я восхищался её талантом и целеустремлённостью. Её вырвиглазные образы заставляли меня улыбаться и восхищенно хлопать в ладоши, когда она показывала мне фотографии в сумасшедших кислотных платьях с её первых концертов, в то время как мои родители еще даже не встретились и меня не существовало. Но, спустя почти пятнадцать лет, ей наскучили вечные концерты и слава. «Я хочу, чтобы у меня было место, которое я с гордостью назову своим домом», - так она и сказала на своём последнем интервью прессе, аккуратно намекая, что одна из самых насыщенных глав в её жизни подошла к концу. Мэри всегда действовала резко и радикально: если план зародился в её мозгу, она тут же принималась за исполнение этой безумной идеи, ничего не обдумав. «Хочу создать группу и послать своих родителей к чертям», - и она делает это. Ей захотелось пожить в Китае пару недель, совершенно не зная языка и почти что без денег – и она делает это. Она захотела жить в укромном местечке совсем одна – и она делает это. Меня всегда поражало то, как ей везло по жизни. Она думала мало и делала много. И её решения, почему-то, всегда ждал удачный исход. Абсолютно всегда. Тётя Мэри вдохновляла многих, не только меня одного. Она подарила мне мечту, но я с треском её разрушил. «Зачем ты это делаешь, Фрэнки?». -Чего ж ты такой не решительный! – Мэри сама подбежала ко мне и заключила в крепкие объятия, из-за которых я на несколько секунд забыл как дышать. – Я так по тебе скучала, Фрэнкиии… - ей всегда нравилось протягивать эту букву «и», в конце моего прозвища, и каждый раз это заставляло меня улыбаться. Но не сейчас. -Я тоже рад тебя видеть, - выдавил я из себя, вдыхая аромат цитрусовых духов исходящих от неё. -Здравствуй, Мэрилин, - безразлично поздоровался мой отец. -А мой младший братик, как всегда, не рад меня видеть. Не хочешь зайти в дом и выпить с нами чаю? – она подмигнула мне широко улыбаясь. -Я пасс, мне предстоит сделать ещё много работы в Нью-Джерси, - он передал мне чемодан, давая при этом прощальные объятия. – Не забывай звонить, хоть иногда, принимай лекарство вовремя, - быстро кидал он, намекая на то, что не собирается тут задерживаться. Он жутко недолюбливал свою сестру, но я никогда не знал причину и мог лишь догадываться. -Лекарства? – тётя Мэри с удивлением взглянула на него. После этого мой отец отвел её к машине, сообщая о моей болезни, а я тихо наблюдал, когда он закончит повествование моей «трагичной» истории. Мэри не знала о моём состоянии последний год, родители не хотели ей сообщать, да и я не считал нужным говорить об этом. Мы созванивались редко, а виделись ещё реже. Она внимательно выслушала моего папу и чмокнула его в щеку на прощание, он сразу же начал оттирать отпечатавшийся персиковый блеск, а тётя ярко и заразительно смеялась. Я непроизвольно улыбнулся, наблюдая за этой картиной. В воздухе пахло чем-то приятным, то ли скошенной травой, то ли цветущей яблоней, которая только начала распускать свои лепестки первым днём лета. *** Мы закинули мой чемодан в комнату, в которой я всегда гостевал приезжая, и тётя Мэри сразу потащила меня к гостиной. -Ты так вырос, Фрэнки, ты не представляешь, как я рада тебя видеть! – лепетала она, не находя себе удобного места на диване рядом со мной. – Ну что, чем займемся? – и тут она резко вскочила и в припрыжку направилась в свою комнату на втором этаже. Видимо она сама нашла ответ на свой же вопрос. Её шелковое кремовое платье нежно развивалось за её легким шагом. Я лишь сполз по дивану и закрыл глаза, надеясь заснуть и выспаться за пару секунд. Но не прошло и минуты, как Мэри уже стола передо мной держа две гитары по обе руки. Она всучила мне желтую акустику, сама забирая себе черную покруче. Эти два инструмента были первые, на её пути к вершине, самые любимые и родные. Мы всегда сочиняли песни, когда я приезжал, а потом давали громкие концерты соседям, стоя во дворе. Они явно не были в восторге. Но это только веселило нас и давало повод кричать песни ещё громче и подключать к установке электрогитару, на которой я отрывался по полной в то время, как моя тётя бралась за бас. Она начала играть песню про лимонных фей, которую мы придумали на рождество, когда мне было одиннадцать. Моя партия начиналась сразу после аккорда «G» и протяжного высоко «о» от моей тёти. Но я лишь сидел, держа в трясущихся руках гитару и сверлил взглядом пыль на полу. -Что такое, Фрэнки? – обеспокоенно спросила меня Мэри. -Мне больше не нравится музыка, - мой голос дрожал, я говорил шепотом. Я до конца боялся признавать это, но в тот момент эти слова казались правильными. Мне было больно. -Что..? – она вздрогнула от неожиданности. – Я не понимаю… Она хотела сказать что-то ещё, но я отбросил гитару и выбежал из дома, слыша за спиной отдаляющийся зов моей тёти и отчаянную просьбу вернуться. *** Вокруг дома моей тёти, помимо других похожих домов, было поле. Когда-то пшеничное поле. Сгоревшее поле, на котором уже ничего не могло расти. Два года назад дети праздновали сбор урожая, резвились сквозь колосья, играли в догонялки. Но этим глупым детишкам никто никогда не объяснял, что огонь не игрушка. Никто не знал как с ним обращаться, но все хотели увидеть красивые искорки на ладонях. Один из детей взял из дому спички, сорвал один колосок и поджег. Остальные дети завороженно смотрели на огонёк в руках мальчишки. Но колос быстро сгорал. Незаметно, оранжевый свет подобрался к пальцам довольного ребенка, что держал колосочек в руке. Мальчик от неожиданности вскрикнул и кинул догорающий колос позади себя. А позади было поле, которое стремительно начало разгораться. Огонь пылал ярко и страстно, разогревая и без того жаркий день. Слёзы не тушили его. Но одну мощную стихию может одолеть лишь другая. К счастью для всех – тем вечером пошел сильный дождь, ливень, который медленно накрывал шипящее пламя, не давая добраться ему до леса и домов, что были поблизости. Я уверен, что пожар погас из-за моей тёти. Она любила дождь. Она всегда приносила удачу. После страшного пожара пшеница больше не росла, полевые мыши там больше не бегали, и поле прозвали пустынным. *** Мои ноги несли меня к лесу, безжалостно наступая на сухую, и без того измятую, траву. До этого пустую голову начали заполнять тревожные мысли. Одна за другой. Они пролетали так быстро, что я не мог ухватиться ни за одну из них. Страх медленно поглощал меня, в глазах начинало темнеть. Конечности немели, а дышать было почти невозможно. Я осознал, что переступил черту леса только тогда, когда почувствовал, что ветви, как руки мертвецов, начали хватать меня за волосы и одежду, царапая оголенные части тела до крови, больно вырываться из их объятий. Мне было страшно. Я продолжал бежать, не зная конечного пункта назначения. Хруст хвороста под ногами напоминал хруст сломанных костей. Со спешкой пытаюсь уловить отдельные слова и составить из них предложения, но ветер был быстрее меня, он мешал обрывки фраз в моём мозгу, ускоряя всё сильнее поток мысли. -Пожалуйста, хватит… - просил я жалостно то ли у ветра, то ли у леса. Слезы не переставали стекать по моим щекам, мне было больно, чертовски и адски больно. Совсем перестав чувствовать ноги, я мучительно упал около широкого дуба, раздирая неприятно колени. Я все еще тяжело дышал, мне казалось, что смерть вот-вот настигнет меня. Всё тело дрожало, а тени надвигались. Хруст. Хватаюсь за голову пытаясь выгнать паршивые мысли прочь из своей головы, они кажутся чужими и дикими, хоть и давно пустили корни в моей черепушке. Хруст. Кто-то топчет ветви за моей спиной. Хруст. Воздух блуждает по легким перекрывая дыхание. Хруст. Ребра почти разрезали моё тело. Хруст. Тишина. Я прижимаюсь спиной к дереву, смотря в пучину леса. Мне плохо. Сжимаю почву земли, она противно застревает в моих ногтях. Тут холодно. *** Спустя минуты две животный страх всё же отпустил меня. Я лежал, облокотившись на дерево и тихо всхлипывал. Я такое ничтожество. Наконец осмотревшись, я понял, что эта местность мне знакома. Ноги завели меня в моё детское убежище. Тут безопасно. Когда мне хотелось побыть одному я прятался здесь, у старого дуба, на котором были выцарапаны мои инициалы и пару корявых картинок. Здесь я чувствовал защищенность. Это место, где была возможность набраться сил, которых хватит, чтобы дойти до дома и лечь спать. Но не более. У атмосферы вокруг был вкус тоскливой ностальгии, трепет на кончиках пальцев приводил меня в чувство. Хруст. Сзади послышались отдаленные шаги, а потом – бег. Здесь кто-то был. Но когда я поднялся и осмотрел территорию за громадным деревом – ничего не увидел. И лишь опустив взгляд на землю я заметил фантик от клубничного леденца. *** Домой я вернулся только под вечер. Мэри в гостиной я уже не застал. На обеденном столе стоял остывший чай и тыквенный пирог, но я не притронулся к нему. Мне любым способом нужно заставить себя уснуть. «Зачем ты это делаешь, Фрэнки?»