Держу пари, я в тебя влюбился навсегда

      Если честно, Джисон просто обожал Хогвартс. Все эти огромные окна, колонны, которые как будто подпирают само небо; просторные коридоры, шум голосов, говорящие картины на стенах — это вызывало настоящий восторг! Джисон любил студентов, которые не делали различий по возрасту, и наполняли те самые коридоры своими историями. Замок состоял из тех, кто в нем жил, и быть его неотчуждаемой частичкой — все равно, что осознавать себя в этой бескрайней Вселенной. Джисон любил Хогвартс, и Хогвартс отвечал ему тем же.       Они жили душа в душу, так, как будто Хогвартс задумывался единственным джисоновым домом. С первого дня Джисон вверил себя ему, признав в нем свои кров, плоть и кровь.       Вспоминалось, как у него на глаза наворачивались слезы от одного вида на замок. В голове не укладывалось, как в этом мире помещается что-то такое большое и полное, живущее своей собственной жизнью.       В огромном зале его, вслед за другими детьми, усадили на стул и водрузили на голову шляпу. Та произносила какие-то слова, при звуке которых у Джисона не возникало ни единой мысли, но факультет с названием 'Хаффлпафф' понравился ему с первой же секунды. За одно название Джисон отдал бы ему сто очков и свое юное сердце.       В тот же день состоялся такой пир, которых Джисон никогда не видал, но которые стали потом ежегодным праздником живота. За столом он сидел с ребятами, чьи мантии по рукавам были оторочены красивым желтым; на головах у них сидели остроносые ученические колпаки.       Мама всегда говорила Джисону, что сердце любого дома — это его кухня, поэтому ему невмоготу было дождаться увидеть сердце чего-то такого большого, как Хогвартс. Замок очаровал Джисона в первый час, но даже после этого, видимо, не отказался от идеи выложить все свои козыри за один вечер.       — Мы что это, будем жить у самой-самой кухни? — он легонько пихнул девочку, которая шла с ним в паре по длинному коридору первого этажа.       Но самую большую любовь Хогвартс подарил Джисону только через несколько дней, оставив сладенькое напоследок. При одном виде метлы его охватило такое возбуждение, что по всему крошечному телу пробежались мурашки. Квиддич казался ему какой-то сказочной выдумкой, сладкой ложью, о которой взрослые так часто говорят, что сами поверили в нее. Но все сомнения, какие только могли быть у Джисона, развеялись в один сладостный миг — миг, когда ладошки сомкнулись на гладком древке, а ноги оторвались от земли. Квиддич стал его любовью и погибелью. //       — Профессор с нас три шкуры сдерет, если опоздаем!       — Я не могу найти мое перо, хён.       — На комоде посмотри, дурила!       — Нашел, нашел.       Феликс вылетел из спальни, хлопнув дверью, и вприпрыжку спустился с лестницы. Оставив стопку с учебниками в стороне, он пулей метнулся к зеркалу, едва не уронив горшок с цветком, и ловким движением рук завязал галстук. Джисон словил его игривый взгляд в зеркале и, дождавшись, пока Феликс сам повернется к нему, спустился с потолка, зависнув в паре сантиметров над полом.       — Джи, я приду после обеда, идет? Не заскучаешь здесь? — вблизи Джисон сумел разглядеть россыпь побледневших веснушек; больше всего было на щеках.       — Хён, побежали скорее! — Чонин, их личный вечный двигатель, появился в гостиной, быстро обменялся с Джисоном улыбкой и уже через мгновение оказался у круглой двери. Джисон с ума сходил от любви к этому ребенку, еще и потому, что Чонин был похож на маленького фенека.       Феликс приобнял его за плечи, чуть-чуть не коснувшись ладонью призрачной сущности, и, уже закрывая за собой дверь, послал воздушный поцелуй. Джисон рассмеялся, дверь захлопнулась — и гостиная погрузилась в тишину. Бывали дни, когда уже к обеду она начинала звенеть, и это невозможно было выносить слишком долго, так что Джисону иногда все же приходилось покидать свою любимую обитель, молясь ни на кого не наткнуться.       Он приподнял плечи, как при глубоком вдохе, потом опустил и завис над одним из кресел, стоявших рядом с дверьми, как будто и правда мог в него сесть. Кроме Джисона на него никогда никто не садился, потому что на подлокотниках сохранялись следы эктоплазмы. Его жизнь последние четверть века вообще разнообразной назвать язык не поворачивался. Сперва, когда он пришел в сознание после матча, показалось, что от падения ему отшибло память, и он просто забыл, как из лазарета перебрался в родную гостиную. Но потом перед глазами замелькали обрывки воспоминаний: блеснувший снитч, судорога, земля вместо неба и боль в шее, которой не было конца. Вместе с тем пришло осознание, шарахнувшее по многострадальной голове. Оказалось, что его душе понадобился почти месяц, чтобы найти дорогу обратно в Хогвартс, свой дом. Здесь все его еще помнили, но никто больше к нему не тянулся, чтобы обнять или клюнуть в щеку перед сном. Ушло долгих семь лет на то, чтобы все те, кто знал Джисона еще ловцом Хаффлпаффа, покинули замок. Тогда-то и началось его путешествие, длиною в вечность, направления у которого не было никакого.       Общество других призраков, забывших, кто они есть на самом деле, Джисона угнетало, а один взгляд на новых студентов заставлял патологически волноваться и даже как будто чувствовать, как бьется сердце. Получалось, что Джисон сам выбрал себе участь затворника, но при ближайшем рассмотрении открывалось, что его туда завела рука Судьбы.       И все-таки был в замке один слизеринец, из-за которого Джисона то и дело поддразнивал Феликс. Сложно было объяснить, как все вышло, но в один день Минхо просто оказался в их гостиной, и все на этом. У него разговаривать получалось откровенно не очень, но тишина рядом с ним почему-то не звенела. У Минхо были какие-то кошмарные (по мнению его самого) проблемы с зельеварением, которые он взял за цель решить. Джисон не совсем понимал, к чему себя так мучать, но в ответ на его вопрос Минхо сначала только огрызнулся:       — Не всем достаточно ловко обращаться с метлой.       Его это немного задело, но он не подал виду. Когда ты призрак, обижаться — глупо и ужасно самоуверенно. Сегодня ты с кем-то, а завтра с тобой уже никого нет — это Джисон усвоил на 'Превосходно', когда последний его друг сказал ему последнее 'прощай'.       Джисон сморщился от собственных мыслей и подлетел к окну, из которого вблизи можно было рассмотреть разве что пожухлую траву. Ему нравилось это время в году, когда все готовилось к снежной зиме, но еще выдавались по-настоящему теплые деньки. В один из таких они с Минхо сидели во внутреннем дворе, прямо на земле, причем сидели так близко, что мантия Минхо касалась джисоновой лодыжки. Стояла ясная погода, дул легкий ветер.       — Ликвидатор заклятий, да? — вспомнил он то, о чем Минхо говорил ему вчера. — Это очень опасно, не находишь?       — И к тому же сложно, — Минхо кивнул, не глядя на Джисона. — Должен же я хоть чем-то соответствовать образу тщеславного слизеринца?       — Хоть чем-то, кроме своего характера, ты хотел сказать?       Минхо фыркнул в привычной манере, и Джисон не смог не рассмеяться с того, как забавно выглядело его лицо. Он бы сравнил его с мордой кота, которого взяли на руки и пережали животик. Минхо вообще был весь похож на гордую кошку, так что Джисон ничуть не удивился тому, что патронус у него тоже в виде черного кота.       В тот вечер Минхо дал ему почитать свои лекции по травологии, но потом Джисона заметили какие-то ребята с Гриффиндора, и им пришлось уйти из-за того, как те пялились. Минхо сказал, что понимает их, и попросил не сердиться. Джисон и не сердился, ему просто было неприятно, как будто стоишь голый посреди улицы и не знаешь точно, выйдет ли кто-то из-за угла через секунду. С Минхо было чуть-чуть иначе. Не то чтобы он выглядел безобидно, скорее так, как будто ему дела до твоей жизни нет, но ровно до тех пор, пока его глаза не останавливались на твоем лице. Тогда взгляд сразу теплел на пару градусов, плечи расслаблялись, а губы переставали стягиваться в прямую линию. Джисону нравилось наблюдать за этим изменением и думать, что причиной этому был он сам. //       Одним вечером Минхо удивил его тем, что попросил после отбоя явиться в туалет на втором этаже. В свои лучшие годы Джисон нередко слонялся по замку и его окрестностям по ночам, доставляя себе и своим друзьям хлопот с утра, когда их отсутствие раскрывалось. Иногда их ловили прямо по горячим следам, но Минхо это не грозило, ведь у него — здесь Джисон ему немного завидовал — была самая настоящая мантия невидимости.       В туалете стояла какая-то интимная тишина, но оно и понятно — немногие тратили свое время на сон в подобных авантюрах. Но Джисон по ночам вообще-то не спал, так что ему только в радость было сидеть рядом с Минхо на кафеле и слушать, как он вполголоса повторяет рецепт какого-то зелья.       Минхо пропустил очередную его реплику мимо ушей, и тогда Джисон, надув губы, придвинулся к нему поближе. Одной рукой Минхо держал тетрадь, а другая —именно к ней потянулся Джисон — покоилась у него на коленке. Ему все еще казалось странным видеть хёна без мантии, видеть, как напрягаются мышцы спины под рубашкой или как болтается на груди небрежно развязанный изумрудный галстук. Минхо скользнул по джисоновой руке взглядом, наблюдая за тем, как словно дрожат его пальцы. Феликс всегда говорил, что от Джисона веет призрачным холодом, но сам Джисон никогда не чувствовал от людей какого-то тепла.       Минхо поднялся на ноги, отряхивая пыль с брюк, а Джисон только проводил взглядом его удаляющуюся ладонь.       — Мне пора, иначе могу попасться.       В ночном полумраке не было никакой возможности разглядеть выражение его лица.       С той ночи минуло еще три, а Минхо так и не дал о себе знать. Джисон боялся и думать о том, что больше никогда его не увидит. Однако Чан не навещал Феликса уже почти неделю, а значит не появлялся и Минхо, так что, видимо, их короткое знакомство подошло к своему логическому завершению. Джисон не был зол даже теперь, ведь требовать от Минхо чего-то, привязывать к себе, а потом наблюдать за тем, как и он, подобно всем остальным, покидает Хогвартс, — это просто нечестно. Сегодня ты с кем-то, а завтра с тобой уже никого нет. Видимо, завтра наконец наступило.