Вдвойне завязано на крови

Опираясь о плечо юноши, сразу после заката в особняк Майклсонов заявился незнакомый большинству из проживающих там вампир. Все в клане Графа, как один, потянули носами воздух, улавливая от вошедших три разных сорта запаха. Женщина — очень красивая латиноамериканка во всём белом — пахла обычным человеком, все вампиры тоже пахнут одинаково. Но вот юноша лет пятнадцати от роду источал сладкий и крайне соблазнительный аромат. Издав одновременный жадный стон, все, кроме Оби-Вана, единственного, кто сумел сдержать себя, потянулись к нему. — Он — мой, — безапелляционно заявил вампир, возглавлявший сию странную процессию. Как бы притягательно юноша не пах, но право принадлежности вампиры уважали, как никто. Так что Энакин и Вентресс мгновенно сникли, наконец-то обратив внимание на остальных гостей. Мужчина был высок и статен: стройные ноги, крепкий нос, высокие скулы, густые орехово-каштановые волосы, стянутые на затылке в конский хвост, и уверенные... затянутые белой пеленой абсолютно слепые глаза, заставляющие покрываться мурашками холодную кожу вампиров. Слепой вампир — что за нонсенс? — Калеб, милый, — Оби-Ван протянул к нему руку и с непередаваемой нежностью накрыл щеку ладонью. — Что с тобой приключилось? Кто посмел?.. — Мол... — просто выплюнул слепец и прижался к ласковой ладони щекой, будто прося утешения, а юноша, что стоял с ним плечом к плечу, с непередаваемым удивлением и даже возмущением уставился на мужчину, благо, что тот не мог увидеть этот взгляд. Латиноамериканка тем временем с подлинным восхищением осматривала интерьер особняка. По размерам, по великолепию в отделке помещение заслуживало, действительно, вполне название дворца, кто бы ни жил здесь. По сути, это, конечно, было гнездо вампиров — грязное и мрачное обиталище со скадом трупов где-нибудь во дворе или подвале... но всё оказалось не так, похоже, всё же кто-то живой периодически прибирался здесь... Оби-Ван с такой беспредельной деликатностью и теплом приобнимал мужчину и шептал ему нежности на французском, что Энакин уже просто не мог терпеть... Иногда старые друзья встречаются, и всё немедленно становится в точности таким, как много лет назад. Дружба возобновляется, не тронутая временем, словно и не было никакого перерыва. «Иногда, но не сейчас», — мысленно зарычал Энакин. — Ты же сказал, — он изумленно поднял бровь и прислонился плечом к дверному косяку, ревниво сверкая глазами, — что я твой первый! — Ты сам так решил, — Оби-Ван сделал отчётливое ударение на первом слове. — А я такого не говорил. Смутное беспокойство мигом переросло в отчётливую тревогу на грани паники, ярость на Оби-Вана и его внезапную холодность вскипела в разуме, заставляя люстры, балдахины и прочие предметы мебели трястись и качаться из-за выходящей от эмоционального накала из-под контроля магии. — Вентресс, ты тоже о нем не знала? — Это всё не имеет значения, — флегматично отозвалась женщина, игриво накручивая на палец иссиня-чёрный локон парика и мечтательно закатывая глаза. — Как это не имеет? «Они все издеваются что ли?» — В тебе осталось слишком много человеческого. — Хватит делать вид, что всё людское вам чуждо, я же знаю, что это ложь! Если сумеешь сделать вид, что всё под контролем, — то ты наполовину победил. Уверенность в своих словах тоже вносила определённый вклад... — Хватит спорить, мы к вам за помощью прибыли. Волосы в косах приятно утяжеляли голову, и Гера поневоле держалась статно и горделиво, а слова произносила так, что даже те, кто выше и сильнее её, слушались. Кэнану нравилось то, насколько его избранница любила опасность. Быть пилотом в гонках и состоять в отношениях с вампиром — это будоражило кровь девушки, особенно, когда она ходила по самому краю. Она была по-настоящему влюблена в смерть, и это дарило её крови и душе восхитительно красочный аромат. И всё-таки существовала возможность того, что все взаимоотношения существовали только в лихорадочном воображении самого Кэнана. Хотя, быть может, он самовольно наделил её моральной силой, целеустремлённостью и сверхчеловеческой преданностью своему делу, проглядев обычные слабости, присущие всякому смертному? Неужели он снова создал в своём воображении женщину, во всём превосходящую слабый пол и ничуть не похожую на реальную? Это была горькая мысль, но, как бы ни ранила она его, Кэнан не вправе был её отвергнуть. Он не забыл, как наделил Комари качествами, совершенно чуждыми ей, и как, быть может, идеализировал Асоку. Он всегда превозносил женщин, безнадёжно не понимая их сути. Похоже, там, где дело касалось слабого пола, Кэнан не просто не умел понимать его природу — он не мог даже учиться на своих же ошибках. Но всё же Гера была пряма и открыта, и добиться привязанности от своего избранника ей оказалось совсем не сложно. Как бы бессмысленно и невозможно это не казалось сперва. Страсть не ведает смысла. Когда человек испытывает всепоглощающую и жгучую любовь к избраннику своего сердца, он просто не в состоянии поверить, что его чувство может оставаться неразделённым. Ему кажется, что надо только быть рядом с предметом своей страсти, и всё может перемениться! Так с ними и произошло. Энакин фыркнул и быстро-быстро удалился от них, его съедала такая всепоглощающая гневная ревность, что он просто не мог дальше находиться в одном помещении с объектами таких своих чувств. Он не жалел о своей прежней сущности, до всех изменений, что произошли с ним, но иногда с ностальгией вспоминал о том, кем был раньше. О том, как был наивно, нежно влюблён в Оби-Вана — своего создателя... После знакомства с Молом, ритуала, что они провели, и принятием Энакином своей второй сущности, он стал абсолютно цельным и практически идеальным вампиром с бездонной магической силой, ведь её он брал из собственной крови. Но освободившись от уз, что связывали его с создателем, он всё же слегка пожалел об этом, ведь вместе с практически неограниченной силой и свободой пришли сомнения и цинизм. Однако лишь благодаря этому он сумел разобраться в себе самом и своих чувствах к Оби-Вану, ведь страсть может свести с ума. А вместе с любовью эта тяга заполняла пустые пробелы в сердце. Нужно только найти правильного человека, или вампира. Ошибешься, и твоя вечность станет невыносимой... И Энакин готов был прямо молиться на своего избранника и за него, и то, что предназначение, или что там ещё, свело их судьбы вместе. Хлопнув дверью в комнате на втором этаже, он выпустил немного пара, учинив грохот, и тяжело опустился на пол. Скрестил ноги, как в позе для медитации, закрыл глаза и погрузился глубоко в собственную сущность, а там его уже, как и всегда после ритуала, ждал Мол.

***

Укрывшись в своей личной тьме, Комари Воса всегда действовала со скоростью и целенаправленностью, не ослабленными человеческими эмоциями. Бытие вампира стало благословением для неё, а после отключения жалкой чувствительности, что смущала и путала её разум в первые годы после обращения, жизнь стала ярче, спокойней и проще. У неё был крупный нос и бесцветные брови, которые придавали лицу плаксивое выражение, но она без сомнения производила впечатление — незамедлительное, беспощадное и мощное, — результат которого был неоспорим. Белые короткие волосы стояли дыбом всегда, будто всё её тело находилось под бесперебойным электрическим током, а на лице царило спокойное, почти расслабленное выражение, ничего не говорившее ни о том, что творилось в её голове, ни об истинной цели появления её здесь. Лишь позади оставались горы трупов, которые она безэмоционально откидывала, как надоевшие и испорченные вещи. — Хорошо дерёшься, — расслабленно заметил Мол, рассматривая женщину в окровавленном пышном платье с головы до ног. — Кто обратил тебя? — Граф, — она нахмурилась, произнося это имя, и морщинка прорезала её лоб, словно эти слова впрыснули ей собственную дозу боли. — Карандини де Сарзано. Мол засмеялся, он знал, что является частью пророчества, но что оно исполнится вот так буквально? У предназначения отменное чувство юмора. Увидев его губы, можно было подумать, что он ел клубнику. Но он улыбнулся вампирше, что стояла напротив него, обнажая зубы, с которых всё ещё капала кровь. Комари Воса напрягла губы, и непоколебимая уверенность, владевшая ею лишь несколько секунд назад, начала ослабевать. Пришедшая ей на смену напряженность сделала лицо женщины угловатым, а глаза сверкнули в раздражении. Из кучки вооруженных маньяков, с которыми она столкнулась в коридорах этой тюрьмы, никто не смог ничего противопоставить ей — высшему хищнику в этом зверинце. Комари выпотрошила и разорвала на куски всех, кто был ей неугоден, или невкусен, или же уже наскучил после насыщения. Ей нравилось кормиться в тюрьмах — здесь был настоящий шведский стол из никому не нужных бурдюков с кровью. Всё произошло быстро: внезапный всплеск насилия, а после него — тишина. Настоящей неожиданностью стало встретить здесь кого-то точно такого же, как она, преследующего подобную же цель. Наблюдая за тем, как кормится другой вампир, выполняя свою мрачную и кровавую миссию, она не испытывала ничего, хотя это зрелище и уняло какую-то тёмную и атавистическую жажду в её душе. Для неё стабильность и власть никогда не являлись целью, но она неустанно стремилась к абсолютной сноровке в причинении смерти. После случившегося с её создателем, после того, как он предал их связь и изгнал её из клана, наверняка заменив кем-нибудь более смазливым и податливым, она больше никогда не позволяла себе утратить над собой контроль. Это было бы равносильным самоубийству. Теперь же она застыла неподвижно, её ум погрузился в ситуацию, разбирая произошедшее с разных позиций и углов. Она выжидала, но долго не вытерпела, внутри неё что-то скребло, она так давно не сталкивалась с кем-то типа самой себя. — Кто... — она уже сама поняла, что задавать этот вопрос было ошибкой, внутри расползался холод, момент был мучительный, и ей захотелось убежать и никогда больше не оглядываться. — Я вам не помешала? — она сделала шаг ближе, хоть всё её существо буквально вопило не приближаться. — Расскажи о своём создателе? — не обратив внимания на её вопрос, он задал свой с безапелляционной интонацией. — Не о чем говорить, — в её груди начала обретать форму новая напряжённость, разбегаясь по конечностям, до самых кончиков пальцев. — Он выбросил меня, как надоевшую игрушку. Так что здесь?.. — Я убиваю всех, кто встает у меня на пути, — флегматично развел руками и пожал плечами он, не сводя с неё пристального взгляда. — Уж такой я. Комари держалась уверенно, лицо напряжено, тело готово напасть. Она вдруг пришла в движение: кувырок, вращение, уклонение — всё сразу, она была быстра. — Как предсказуемо, — нижняя губа Мола оттопырилась, обнажив зубы. — Скучно. Скорость, благодаря которой она ушла от нападения, лишь разожгла ярость мужчины, послужила пищей для гнева, пока из тот не кристаллизировался в своеобразную зловещую грацию. Дрожь нового страха пробежала по лицу Восы, разрывая её самообладание, как будто она в конце концов осознала всю полноту и свирепость его намерений. По его же мнению, поединок уже давно исчерпал себя: соперница лишь оттягивала неизбежное поражение, создавая мелкие, унизительные для себя моменты. Обращаясь к отвлекающей тактике, Воса не желала признавать, что не справляется с вихрем переменчивых ударов, которые он наносил ей, кажется, сразу со всех сторон. — Прости, — она откинула со лба перепачканные кровью волосы и зло усмехнулась, но затем выставила вперед поднятые руки. — Теперь я понимаю, что ошиблась, напав на тебя... Я понимаю, вижу в твоих глазах, что ты служишь высшим целям, намного более важным, чем твои собственные. Взгляд Мола сверкнул и пересёкся со взглядом женщины, он ощутил нечто настолько знакомое, что это казалось невероятным, — опасное, сильное и затягивающие в ловушку. И он не стал с этим бороться, отпустив себя и впустив её. — Жизнь таких существ, как мы, длинна, полна боли и страданий, и это если ещё повезет, так зачем же отказывать себе хоть в чём-то? — он протянул руки к женщине, заключил её в объятия и вжал в своё тело со всей страстью, а она не стала сопротивляться, тоже сдавшись этому порыву. — Мы берет то, что можем. Если ты сможешь почувствовать то, о чем даже не мечтал, то зачем себе в этом отказывать? Комари чувствовала себя унизительно, ей было страшно, но она была очень возбуждена. Её испачканное платье было разорвано в клочья и валялось в луже человеческой крови неподалёку. Мол устроил целый спектакль и откровенно наслаждался им. У неё вот-вот готово было выскочить сердце, даже несмотря на то, что оно больше не функционировало по своему назначению. Мол положил свою, покрытую татуировками, руку на её обнаженный зад, поласкал, нежно погладил ладонью. А затем убрал её… и сильно шлепнул по ягодице. От боли у неё глаза полезли на лоб, она попыталась встать — такое ей совершенно не нравилось, но он не дал — его рука надавила между её лопаток. Он ласкал её там, где только что ударил, его дыхание становилось громким и хриплым. Он шлепнул еще раз, потом еще. Она упрямо молчала, хоть и не одобряла, только морщилась от боли. Но волна адреналина пронеслась по телу, и под его воздействием она принялась извиваться, разгораясь и подставляясь. — Лежи смирно, — предупредил он. — Иначе буду шлепать дольше. Он гладит её, а потом следует шлепок. Во всём этом возникал ритмический рисунок: ласка, проглаживание, резкий удар. Если сосредоточиться и очистить свой разум, то тут же возникало притяжение и страсть привыкания к тягостному ощущению. — Ты безумен, — простонала Комари, закусывая губу. — Адекватности, как и нормальности, не существует, — ответил ей Мол. — Каждый безумен по-своему. Мы с тобой взрослые люди, и все, что мы делаем друг с другом, наше личное дело. Тебе нужно освободить свой разум и слушать свое тело. — Если будешь смотреть все мои воспоминания, — за спиной Энакина материализуется хозяин памяти и прижимается к его спине, заламывая руку, — то тебе и тысячи лет не хватит на их изучение. — Тогда покажи мне то, что пригодится, чтобы выполнить обещание, что мы с Оби-Ваном дали тебе. — Ладно, но скажи сперва, что именно ты помнишь из нашего ритуала? — Мало что, если честно... Для меня всё это было так сумбурно. — Тогда пошли в ту ночь.