Вдвойне завязано на крови

— Да, я знал Асоку. — Энакин даже не предполагал, что отрешенный Мол способен на такую теплую улыбку в отношении кого-то. — Эта история тесно переплетена с Беном, а значит, вначале ты узришь, как я встретил его, а затем — как мы с ним столкнулись с ней. После встречи с Комари Восой я искал Графа, ведь она сбежала так поспешно, не дав мне никаких подсказок, а только оставив опустошение, ведь она явно не была той самой, о ком говорило пророчество. Как бы жестоко ни было говорить это, но в ней действительно не было ничего особенного: она не была кровожадна сверх меры и не разделяла моих пристрастий, чего бы я хотел от того, кому отдам сердце; тривиальная вампирша, искавшая легкий способ пропитания, ничем не лучше обычного зверя. Она, скорее всего, даже не понимала, что мы — венцы природы. Я легко выбросил ту встречу из головы и отправился дальше. Я слышал, что в Англии живут умные и образованные люди, а ты — это то, что ты ешь. Иногда мы забываем, что можно учиться у природы, в частности у воды. Она падает с высоких облаков, спускается с гор и неустанно движется к морю, удаленному иногда на тысячи и тысячи километров. И вода струится по скалистым уступам, среди утесов, она течёт, преодолевая препятствия, бежит, сопровождаемая песней водопадов, даря жизнь новым растениям и сметая все препятствия. Свободная, она, вернувшись в море, снова испаряется, чтобы подняться к небу; и так она движется по кругу от жизни к смерти, от смерти к жизни. Рим — моя родина — научил человечество тому, что можно иметь Столицу Мира, что все дороги исходят оттуда и ведут туда. Иными словами, все пути могут привести к центру силы и духовности. Ты знал, что на римских дорогах (как и на древних дорогах здесь, в Америке) первыми пропускали тех, кто возвращался из Рима, а не тех, кто шел в Рим? Ибо возвращавшиеся из Рима несли с собой дух великой Столицы, и люди уступали дорогу тем, кто нес в себе этот дух. Сегодня мы не уступаем дорогу тем, кто является носителем духовного; по правилам дорожного движения мы пропускаем тех, кто движется справа или слева, зависимо от того, где находимся. Сейчас мы живем в эпоху технократии, но техника же и убивает нас с вами. Она позволяет нам путешествовать, общаться, но посмотрите: единственное, что усовершенствовалось, — это машины, но не люди. Я не технофоб, ничего подобного, мои речи справедливы и только. Может, немного чересчур фаталистичен, но годы-то, какие мои годы. Человек, управляющий космическими аппаратами, не стал лучше тех, кто стоял у кормила римских кораблей. Расти должны сами люди, а не плоды их достижений. Ты чувствовал, как ухудшается кровь людей, становится пресной и безвкусной? В них пропадает глубина, современный человек не в состоянии познать самого себя. Лондон — столица Англии, основанный римлянами вскоре после их вторжения на Британские острова в сорок третьем году новой эры. Ставший с 1825 крупнейшим городом мира... Но в реальности ничего романтичного этот город в себе не содержал. Слишком много людей, расплодившихся, как крысы, смердящий затхлый воздух, всюду грязь — люди выливали свои испражнения прямо из окон на головы других. Город, покусившийся на звание Столицы Мира, не мог даже стоять рядом с великим Римом! Люди умирали прямо на улицах, но меня не тревожили их тела, я перешагивал и двигался дальше, туда, куда манил меня запах свежепролитой крови. В тот же миг окружающая обстановка изменилась, и Энакин на секунду потерял ориентацию, очутившись в незнакомом месте, где не было ничего — лишь сумрак туманного вечера. Свет упал на груду гниющего мусора. В темноте узких проходов между притершихся друг к другу подгнившими домами бедняков раздался писк крыс, спешащих убраться с дороги высшего хищника, что легко ступал по манящему следу возбуждающего запаха. Мол, а вслед за ним, как неусыпная тень, Энакин, ступили в помещение. Это была каморка, до недавней поры чистая, но до безумия бедная. Верхняя одежда женщины висела на стуле, а сама она, окруженная ореолом ярких, как апельсины, растрёпанных волос, обнажённой лежала на кровати. Глаза остекленели, она умерла совсем недавно — запах её крови был ещё свеж, а убийца стоял над ней, и тонкий скальпель в его руках не останавливался, продолжая ткать узор из её плоти и стекающий на пол крови. Эти медового цвета волосы Энакин узнал бы даже в непроглядной темноте. Оби-Ван, его родной и неотразимый, любовь всей жизни юноши. «Вот же шельмец, Джеком Потрошителем — неуловимым серийным убийцей — был, а мне не рассказал!» Однако затуманенный немыслимыми фантазиями разум мигом вернулся в реальность, или в её подобие, каким она представляется в этих воспоминаниях, но воспалённое и до крайности возбуждённое тело пострадало от так не вовремя нахлынувших грёз, не находящих выхода: плоть напряжена и горит огнём, а мускулы живота скручивает судорогой в тугой болезненный узел. Но Оби-Ван, даже ещё не зная Энакина, приходит ему на выручку, заводя разговор с так внезапно заявившимся Молом. Его голос — как глоток свежего воздуха для ушей молодого гибрида и бальзам для сердца и ума в с ума сводящем окружении. — В женском теле спрятано так много тайн. — Он протянул Молу какой-то окровавленный комок плоти, что вытащил из распоротого живота женщины. Оби-Ван всегда умел говорить так спокойно и так пугающе одновременно. Но в тот самый момент Мол был счастлив. Судьба подарила ему еще одну жизнь, ещё один шанс, что сам протягивал ему руки. Да, занесло римлянина не пойми куда, но он жив, цел и здоров и по странному стечению обстоятельств счастлив находиться в компании одержимого кровью, как и он сам, вампира с волосами цвета сладчайшего мёда. — Это было восьмое ноября 2641 года от основания Рима — знаменательная для меня дата. — 2641? — Ну 1888 года, как вам, христианам, привычнее. Чтобы ответить на вопрос «Каково быть вампиром?» понадобилось несколько человеческих жизней, но Мол с Оби-Ваном нашли друг друга. Ни один из них не знал настоящей жизни, пока ни встретил другого. — Мы веками были вместе, любили, как могли, сражались плечом к плечу и заботились друг о друге. Сказав это, Мол молча посмотрел на него, вглядываясь так внимательно и проникновенно, что Энакину стало не по себе. Не зря его боялись и уважали испокон веков: в его глазах была какая-то особенная магия, что лезла прямо в душу. Вдоволь нарезвившись в Европе и Азии, объездив их вдоль и поперёк и веселясь по пути своего следования, два вампира отправились в Новый Свет. Тридцатого декабря 1903 года, в среду, театр «Ирокез» в Чикаго представил популярный мюзикл «Drury Lane». Это выступление привлекло необычайно большое количество зрителей — билеты продавались на каждое место. Несмотря на то, что театр был рассчитан всего на тысячу шестьсот два места, количество зрителей в тот день превысило две тысячи человек. Из-за переполненности театра мест не хватило даже в «стоячих комнатах» в задней части здания, отчего многие зрители сидели прямо в проходах, блокируя выходы. Помимо этого на лестничных пролётах были установлены и закрыты специальные решётчатые ворота, отделяющие классы мест друг от друга. Вскоре после начала второго акта в бледном лунном свете выступали восемь мужчин и восемь женщин, и тогда же пара вампиров тихо зашла в театр — их привлекла толпа и дробный рокот бьющихся сердец. Они приказали оркестру играть громкую весёлую музыку, чтобы заглушить крики своих жертв. Сперва зрители ничего не заподозрили и даже аплодировали, смотря на сцену, лишь спустя некоторое время в мрачном зале обнаружились мертвые тела. Вампиры насытились, и кому-то из них (а может — и обоим сразу) пришла в опьяненную свежей кровью голову идея скрыть все следы пожаром. И они просто подожгли муслиновый театральный занавес. Дежуривший на сцене пожарный доброволец попытался затушить пламя огнетушителем «Килфайр», но тот оказался бесполезным. Огонь необычайно быстро охватил занавес и поднялся на верхнюю галерею над сценой, где было развешено несколько тысяч квадратных футов легковоспламеняющихся окрашенных полотенец в качестве декорации. Сценический менеджер тут же попытался опустить специальный противопожарный занавес из асбеста, отсекающий сцену от зрительного зала, однако его заклинило. Позже было выяснено, что занавес заблокировал светоотражатель, расположенный под аркой сцены. Мёртвые или зачарованные зрители не поддавались панике, несмотря на то, что с потолка на сцену уже валились огромные горящие куски декораций. Но затем над сценой от жара взорвались два баллона с ацетиленом. Взрывы и падающие куски декораций разрушили систему электроснабжения здания, и во всё театре разом погас свет. Из-за этого внезапно началась сильная паника, и все зрители разом стали пытаться выбраться из горящего здания, но выбраться никто и не смог, ибо вампиры, уходя, заперли двери театра. Да, пресытившиеся вампиры всегда упиваются своим цинизмом и тем, насколько они выше людей. Ведь те нерациональны, ими движет только страх, они верят в то, во что хотят верить. А вампиры умны, особенно современные, но и более жестоки. Существование рядом с людьми заставляет становиться такими. Умные не слушают других, поэтому обращают внимания на детали. — Ты пригласил меня на ужин. — Оби-Ван был сама грация, шагая легко и беззвучно, подбираясь к визави с горящим в предвкушении взглядом, поправил элегантным жестом лезущую в глаза челку и ослепительно улыбнулся Молу. — Но пришел-то ты ради десерта. Неожиданно римлянин ударил того по лицу... — Это я уже видел, — безэмоционально сказал Энакин. — Промотай до вашего разговора о пророчестве. Кеноби быстро скинул с себя остатки одежды и, даже быстрее, чем ткань приземлилась на пол, всадил тускло блеснувший нож в горло любовника. — Только пожурить тебя хотел за сердобольность излишнюю, — засмеялся татуированный, когда вдоволь залитый его кровью Оби-Ван приник к его шее, слизывая красную живительную жидкость с уже затянувшейся раны. — А ты, как прекрасный феникс, восстал из пепла гнева своего... — Расскажи снова про пророчество, — мурлыкнул Оби-Ван. — На рубеже нового тысячелетия родится в клане колдунов ребенок, что вскоре растопит ледяное сердце самого кровожадного сына Графа. И своим существованием объединит ребенок этот два испокон веку несовместимых вида. — Покрытый татуировками мужчина подхватывает Оби-Вана под ягодицы. — Странно, что ты не знаешь его, про тебя же сказано в нём. — Но моё сердце ещё никто не тронул, ты сам знаешь, Мол. — Потому что я не тот, кто смог бы объединить ведьм и вампиров... — Красно-чёрная рука скользит дальше, и Кеноби выгибается в спине. — Но ты же был колдуном... — А потом перестал! И стал игрушкой для того, кто вырвал меня из рук матери, готовившей меня к великому! — Голос Мола сочился ненавистью и презрением, вызревавшими годами, как хорошее вино. Мол запечатал уста Оби-Вана поцелуем, отвлекая и его, и себя и пресекая возможные пререкания, и в этом поцелуе столько чувств и эмоций, что Энакину, как и в прошлый раз, становится горько. — Моя мать верила в это пророчество и хотела, чтобы избранным оказался я. Большинство пророчеств — это старые небылицы, но есть и исключения, — Мол горестно вздохнул, — и она верила настолько истово, что позволила Сидиусу обмануть и использовать себя. Я относился к самоисполняющемуся пророчеству крайне внимательно. Мол на протяжение своих веков тщательно изучал всё, что мог, и это дало ему многое, позволив не только взглянуть отстранено на тысячелетний конфликт между вампирами и ведьмами, но и составить план, который должен был неминуемо привести к успеху. Хоть он терпеть не мог пророчества и прочую муть, он просто не понимал тех, кто видит одновременно прошлое, настоящее и будущее, барахтаясь в вариантах, как муха в паутине. Но о таких существах он узнал тоже — феи. Для них любая материя была лишь застывшей энергией. Они могли даже проникать в прошлое и заглядывать в будущее. Но даже если они видели ужасы грядущего, то вмешиваться не стали или просто не захотели. Возможно, не настолько уж они ценили человеческие жизни, как говорилось порой в легендах. Мол из всех своих исследований вынес несколько вещей: он в предвидение не верит и верить не собирается, ведь будущее не высечено в камне. И в пророчества он тоже не верит, потому что, пытаясь избежать напророченного, можно запросто его исполнить, значит, на это не стоит обращать внимания и надо жить здесь и сейчас, а не страдать по несбывшемуся. Почему при этом Мол верил в пророчество об Избранном, он и сам не знал, хотя причина самая прозаическая — ревность к тому, кому достанется эта выскользнувшая из его пальцев судьба, но с удовольствием погружался в мудрость веков, выискивая драгоценные крупицы знаний. Чтобы поедать людей, было необходимо научиться втираться к ним в доверие, и ему пришлось научиться хотя бы отдалённо понимать их. Люди — своеобразные существа, по крайней мере, они желали себя такими считать. Всеми их действиями всегда руководствовали одни лишь желания. А их характеры выковывались болью. Сколько бы ни пытались подавлять свои страдания или желания, они не в состоянии освободиться от вечного рабства своих чувств. И пока в них бушует буря, они не обретут мир. Ни в жизни, ни в смерти. И так день ото дня они делают то, что должно. Боль является их кораблем, а желание — компасом. Человечество очень просто по своей сути. Всё вокруг меняется, и вампиры тоже быстро привыкают ко всему. Быть вампиром это редкая привилегия. — Но истреблять друг друга — это прерогатива исключительно человечества. Мировые войны, конечно, внесли в цивилизацию бурю хаоса, которым мы с удовольствием пользовались, но понять даже не пытались. Мы с Оби-Ваном полюбили Лондон, ведь там встретились впервые, и там же я искал его во время бомбежки города в сороковом году. Как бы мы бессмертны не были, но упавшая на голову бомба — это сомнительное удовольствие. Оби-Ван никогда не был самодовольным поганцем. Хотя многие именно таковым его и считали: что поделать, если зачастую он был прав в своих предположениях? Оби-Ван не любил доказывать свою правоту, но почему-то постоянно получалось, что он опять-таки оказывался прав. И снова. И снова. Насчёт войн он попал в точку, как никто другой. Мол чуял разыскиваемого через кровь, но в темном и сыром, частично заваленном почвой бункере к своему великому неудовольствию наткнулся на смуглую и красивую, как богиня, женщину. — Я был уверен, что мой ненаглядный Кеноби появится здесь лично. Кто ты такая? Ты невероятно пахнешь... Улыбка темнокожей женщины от его гневных слов буквально расцвела, словно солнце поднялось над безмятежной гладью воды, озаряя все вокруг золотыми лучами. Мол двигался к незнакомке, напряженно ступая вперёд, и каждый шаг будто погружал его в другую реальность, где царило спокойствие. Стоило ему подойти достаточно близко, как вспышка, вырвавшаяся из её ладоней, зловеще сверкнув в сумрачном пространстве, осветила фигуру буквально солнечным светом, и он в ужасе замер. — Фея... — прошептал Мол и пристально посмотрел на смертную, чуть наклонив голову в сторону, выражая свое любопытство. Слово на вкус ей понравилось, и она улыбнулась шире, обнажая клыки. Но на их встречу в мгновение ока, подобно урагану, ворвался Оби-Ван и встал между ними, готовясь разнять назревающую схватку двух гигантов. И в ту же самую секунду сама земля содрогнулась, и все трое почувствовали, что помещение, в котором они находились, еще глубже ушло в почву, и они оказались отрезаны от внешнего мира. — Мол, это — Асока Тано. Мы встретились столетие назад, и судьба преднамеренно, с постоянством сводила нас вместе в самые значимые мгновения. Прости, что не рассказывал прежде. Они ещё несколько секунд прожигали друг друга взглядами, пока, наконец, синхронно не расслабились. Им предстояло просидеть здесь всю ночь, а вполне возможно и дольше, пока будет продолжаться воздушный налёт. Они слушали, как геенна огненная разверзает свою ненасытную пасть над Лондоном, вздрагивали, думая, что каждая бомба последняя и стены бункера вот-вот не выдержат, потому что сама земля не находит себе места, сотрясаясь в рыданиях по своим беспечным двуногим уничтожителям. А трое сверхъестественных существ вели свои беседы. — Фея и вампир... — Возможна ли вообще такая помесь? — Но вы же видите меня, — Асока говорила неспешно, с расстановкой, придавая вес каждому слову. И говорила вроде бы мягко, но в голосе явственно слышалась затаенная буря. Горе тому, кто откажется следовать ее правилам, — угроза исходила из каждого жеста, малейшего движения губ, каждого взгляда, ее легкая поступь вопреки рассудку казалась тяжелой, будто подол длинного платья тянул вниз, массивный, полный воды. Которой, разумеется, не было. — Да, я владею силами обоих видов. — Вампир, — Мол покачал головой, — не боящийся солнца. Асока могла всё. Она ела человеческую пищу: как и обычные вампиры, ради развлечения и ради насыщения тоже, как человек. Могла не пить кровь. Понимала всё и всех с первого взгляда, практически могла заглянуть в душу. Но она жила уже так давно, что буквально с ходом времени вся её человечность, всё, чем она обладала прежде, вытекало из неё капля за каплей. — Я покинула сообщество вампиров по собственной воле, — сказала Асока. Лицо её оставалось мягким и нежным, но глаза потемнели, став непроглядными. Она, кажется, уловила целую гамму эмоций в глазах взирающих на неё вампиров. Они смотрели на нее и с удивлением, и со злостью одновременно, не доверяя полученной информации и пытаясь убедиться в правоте. У Мола черепушка протекла уже довольно давно, но он более или менее смог оправиться, хотя сейчас, потеряв, как он сам считал, предназначенного только ему одному Оби-Вана, чувствовал себя хуже обычного. — Не надо говорить со мной в таком тоне, — мягко произнес Мол, слегка растягивая слова. — Лично я не сделал тебе ничего плохого. — Да, мы восхищаемся тобой и только. — Оби-Ван положил свою ладонь на руку Молу, и тому стало легче. Только глубокий страх делал этот зарождающийся союз надежным, а они, все трое, боялись военного времени и человеческого безумия. У Мола была своеобразная, но все же имеющая право на жизнь философия, в которую он безоговорочно верил. Когда он не пытался зло шутить или подтрунивать над союзниками по заточению, то становился интереснейшим собеседником. Могучим и умелым воином, который прошел слишком много, чтобы оставаться «нормальным» в обычном понимании этого слова. А Оби-Ван мог копировать его манеру и становиться иногда излишне болтливым и прозорливым, но Асоке было уютно с ними, хоть она и не позволяла себе полностью убирать барьеры. — Не кипятись, мой милый, — внезапно без сквозящего сарказма сказал Мол, обращаясь к Оби-Вану, будто почувствовав недовольство блондина. — Я долго был один, и было не над кем издеваться, подумал. — Ты умеешь? — Очень смешно, — Мол закатил на мгновение глаза. — Я живу дольше, чем вы оба вместе взятые. К тому же, я не готов помереть. — Не правда, — спокойно возразила Асока. — Меня обратила сама Лилит, а это было во времена, когда люди жили племенами. До Древнего Рима. — Да что ты говоришь, — повел рукой Мол и опять закатил глаза. — Ненавижу споры о своей родине. И кто такая эта Лилит? — Это тебя не касается, — фыркнула Асока. — У каждого есть нечто личное. — Ладно-ладно, у нас всех скелетов в шкафах предостаточно, — сложил руки на груди Мол. — Дайте хоть наговориться перед смертью. Кислород почти закончился. Чувствуете? Наверное, вентиляцию чем-то забило. Хоть нам дышать и не нужно, но всё равно — пока ещё откопают... — Мол? — неожиданно прервала мужчину Асока. — Иди к нам. Никому не хочется умирать в одиночестве. Римлянин фактически оцепенел от такого предложения и внимательно посмотрел сквозь плотную темноту на то место, где Асока удобно привалилась к плечу Оби-Вана. — Лучше вы ко мне. В вашем углу мы втроем не поместимся. Вампир и наполовину фея поднялись на ноги, подошли и опустились на пол рядом с ним. Девушка оказалась посередине, она сама настояла на том, чтобы сидеть так. Взяла за руку каждого мужчину и откинула голову на глухую стену бункера. Закрыла глаза и крепко сжала ладонь Оби-Вана, он ответил ей взаимностью. Асока положила голову на его плечо и шмыгнула носом. Она не смогла никого спасти — само это осознание давило на грудь, хотелось уткнуться в чьё-нибудь плечо и просто уснуть. Дождаться, когда закончится Война и бункер раскопают, найдут их иссохшие тела. Может, мир станет лучше? Или уже не проснуться никогда. Она была готова к такому… Но почему же так страшно?! Страшно до такой степени, что внутри ее всю колотит! Но внезапно оба вампира подхватили её, обняли обеими руками, и она прижалась к ним, мелко подрагивая. Оби-Ван коснулся губами ее щеки. Ему страшно не было. Ну, то есть он опасался смерти, ибо все, кто её не опасался, очень быстро оказывались в могиле, но вот именно бояться — нет. Заложено это было в нем изначально или оказалось благоприобретенным, он не знал, да особо и не задумывался. Всегда были дела поважнее. Всегда было чем заняться, особенно — шагая по миру рука об руку с Молом. — Если у кого-то есть там последние слова, признания и тому подобное, — с легким пафосом произнес Мол, — то сейчас самое время их сказать. Больше шанса не предвидится. — Но его вынужденные союзники молчали. — Ну, значит, и я промолчу. Мол, как и все вампиры, вечно разрываясь между своей молодостью и смертью, до одури боялся забвения. Страшился до такой степени, что выживал везде и всегда. Даже тяжелейшее безумие он почитал за благо, в отличие от многих, для которых потеря рассудка значила гораздо больше, нежели потеря жизни. Мол так не считал. Пока ты жив, что бы с тобой ни случилось — все можно исправить. Повернуть вспять или начать заново. А вот если ты мёртв — это конец. Вселенная даже не заметит твоего ухода, и даже те, кто тебя знал, кроме самых близких. Таких у Мола не осталось, самыми близкими на данный момент «людьми» для него оказались эти двое. Мол открыл глаза и посмотрел вверх, не надеясь ничего там увидеть, просто хотел на физиологическом уровне доказать себе, что они не заслезились от беспомощности. Дышать стало тяжелее. Начало клонить в сон. Первой потеряла сознание Асока, безвольно повиснув на руках Оби-Вана, запрокинув голову. Тот судорожно вздохнул и только сильнее прижал к себе такое обманчиво хрупкое тело и теснее прижался к Молу. — Знаешь… — начал было Оби-Ван, но фраза его оборвалась, и медленно сполз по стенке на пол, тоже потеряв сознание. Перед глазами поплыло, хотя в абсолютной темноте это выглядело немного странно, словно расплываются серые пятна на фоне черноты. Мола, как и остальных прежде, повело в сторону… Бункер содрогнулся, словно в него что-то ударилось...

***

— Фея! Ему нужна личная фея! — произнес Мол своим обволакивающим сознание голосом. — Я наконец-то понял великий план Сидиуса. Когда ты веришь, что у тебя есть все ответы, то становишься слеп к правде у себя под носом. А она всегда была здесь, маячила на расстоянии вытянутой руки.