Вдвойне завязано на крови

Рей просто села в автобус, она понятия не имела, куда собирается ехать, но чувствовала, что где-то есть то самое место, где он её ждёт, и что она обязана оказаться там незамедлительно. Путь в девятьсот девяносто девять миль занял не менее пятнадцати часов, во время которых ей несколько раз снились поразительно яркие сны. Она выживала, благодаря смеси решимости и хитрости, и всегда выходила из передряг в основном без ущерба, благодаря своей особенности — способности читать чужие мысли. Так зачем мешать успеху? У Рей никогда не было совершенно ничего своего: ни семьи, ни фамилии. Только имя — простой набор из трёх букв, но он шёл ей. Был ли на свете тот единственный, кто знал об её происхождении или хоть что-то о родителях или каком-нибудь двоюродном дядюшке? А имело ли это вообще хоть какое-то значение? Никто ничего не мог бы ей сказать. Очевидно, фамилия, если она и была, то являлась опасной. Но удавалось ли ей уйти достаточно далеко от неё? Рей вспомнила то давление, что создала пуля, вошедшая в её грудь и разворотившая органы, то, как быстро покидала тело кровь, как угасали её последние искры жизни. И как сиюминутная волна кровавого торнадо вернула дыхание и силы обратно в её тело, вырвавшись из прокушенного клыками запястья поразительного молодого мужчины. — Энакин! — закричала она на весь автобус, тут же снискав среди случайных попутчиков репутацию безумной девицы, но это было не в первые, так что Рей не слишком разочаровалась прозвищем, что заполучила среди незнакомцев. Ещё через десять часов она вновь закричала, на этот раз требуя остановить автобус, ибо ей приспичило выйти прямо здесь и сейчас. А остальные пассажиры лишь выдохнули с облегчением, избавившись от такой взбалмошной, странной девушки, разделявшей с ними путь до Нового Орлеана.

***

— Однажды я совершил ошибку, и даже мысль о ней была настолько чудовищна, что прибивала меня к земле своей тяжестью, как гигантский планетоид. Тогда я впервые осознал, что недооценивать не стоит никого, ведь даже за ординарностью может скрываться непостижимая целеустремлённость, — рассказывал Мол Энакину. — Слышать мысли других — это сущий ад. В своих головах люди прячут такое, что делает их хуже любого монстра, — жаловался Эзра. — Да, в своей глубине люди грубые, жадные, злостные и испорченные, — я подтверждал, говорил ему всё, что он хотел слышать, ведь собирался воспользоваться его особыми талантами... Моя мать, изгнанная вакханка, была основательницей Мистерий Митры (она всегда стремилась к единоличной власти) — мистического религиозного культа, сложившегося вокруг поклонения богу Митре. Сторонники собирались в подземных святилищах, куда их выгнали служители более почитаемых культов того времени, остатки которых сохранились и до нашего времени. Вот туда я привел Эзру, мы с ним должны были воспользоваться магическим артефактом, чтобы сплести его свет и мою тьму, как прежде должны были провести ритуал Сидиус и моя мать. Но и в этот раз всё пошло не по плану... — Готов ли ты рискнуть забвением, чтобы достичь великих знаний? — спросил я юного фея, но мы так и не смогли добиться того, чего желали. Кэнан Джаррус вмешался и поплатился своим зрением... — Да, он сейчас в нашем особняке, — кивнул Энакин. — К Оби-Вану прибежал, как побитая собачонка, — весело усмехнулся Мол. — Иди, чувствуешь волнение? Это кто-то пытается растормошить тебя. Когда он открыл глаза, то увидел над собой взволнованное лицо Рей. А затем Оби-Ван увел её, после легкого кивка Энакина.

***

Гера налетела на Оби-Вана Кеноби разъяренной фурией, шипя и царапаясь, как дикая кошка, абсолютно бесстрашно защищая близкого человека, нападала на бессмертного вампира, что в сотни раз сильнее её самой. — Какого ты насильно пробудил Эзру во время приступа сонного паралича?! Он встал сам не свой, и ты ещё посмел наброситься на него с упрёками! Какого чёрта? Кэнан отзывался о тебе с уважением, восхищаясь твоей сдержанностью и манерами, а ты, вопреки всем заочным похвалам, повёл себя, как дикая скотина, как любая кровожадная тварь, как любой из вашей кровососущей братии! Оби-Ван ухватил девушку за запястье и дернул её на себя, прижимая к своей груди и проводя носом по нежной шее, упиваясь свежим ароматом кожи и крови, насыщенным пикантными оттенками горького бесстрашия. — Вижу я, что вкусы Калеба в женщинах не переменились, однако объект страсти стал достойнее. — И этот светловолосый красавец, в мгновение ока отпустив её, поклонился Гере, а она и не знала, как воспринять это: как издёвку или же как похвалу? — Кэнан, а не Калеб. Я помогла ему выбрать новое имя. Гера сжала зубы, злостно провожая взглядом бывшего друга её возлюбленного. Здесь она была бессильна, как и Кэнан или Эзра, каким бы уникальным мальчиком тот ни был. Узнав о вампирах, она теперь понимала, что именно они руководят судьбами смертных, а те не могут ничего сделать, кроме как пользоваться защитой, если сумеют раскрыть тайну существования этих высших существ, а сохранение этого секрета изматывает так, что отнимает всё, что делает их людьми. Замкнутый круг, выводящий из себя. — Разговоры со мной как с ребенком до хорошего не доведут, господин Кеноби, — возразила, как отрезала, непреклонно смотря в сияющие не по-человечески глаза, Гера. — Хотя бы потому, что, как и ребенок, я нетерпелива, если вы понимаете всё буквально. Так что за разговор о Кэнане? Но настойчивый стук в дверь не дал им продолжить беседу, а когда Оби-Ван открыл дверь, то в помещение без дозволения вломилась высокая взволнованная девушка. Первым же делом, даже не представившись, они кинулась на розыски Энакина и, найдя того в мёртвой дремоте, накинулась на всех с нападками. — Мы — вампиры, дурёха, — от души захохотала Вентресс, накручивая неестественно лазурные пряди на палец и смотря только в глаза удивительно красивому блондину с короткой аккуратной бородкой, но он игнорировал ту, намного больше внимания уделяя Рей — их неожиданной гостье. Её отвели в маленькую комнату. Там стояли кровать, умывальник, больше ничего. Это явно была камера, но девушка никогда раньше не спала в нормальной постели. Она вынесет столько выгоды из этой ситуации, сколько сможет. — Ты останешься здесь, пока мы не придем за тобой, — объявил тот красавец с настолько пшенично-медовыми прядями волос, что невольно тянуло хотя бы прикоснуться. Он говорил спокойно, но в голосе звучала угроза, и сердце Рей невольно колотилось где-то в горле, мешая в ту секунду логически мыслить. — Тебе не причинят вреда, но мы ждём повиновения. Больше таких трюков, как когда ты вломилась в наш дом, никто не потерпит. Рей вздернула подбородок. — Я буду хорошо себя вести. Думаю, вы заметили, что я здесь только ради Энакина — он спас мне жизнь. — Он много кого спас, а ещё больше убил... Ноздри блондина раздулись, и он буквально вылетел из комнаты. Это что, была ревность? Она не очень разбиралась в эмоциях людей, чьи мысли не могла услышать... Как они себя назвали? Вампиры? Дверь комнаты-камеры закрылась. Теперь она была одна. Немного успокоившись, Рей подошла к кровати и легла на неё. Она всё ещё боялась, но больше была измотана долгой дорогой и приключениями, что свалились на её плечи за последние сутки, и потому через несколько секунд уже спала. Привилегия быть пленником — тебя должны кормить: когда Рей открыла глаза, она увидела высокую молчаливую блондинку с подносом. В еде не было ничего особенного: фрукты, булочка и кусок мяса. Женщина даже не успела поставить поднос на кровать, как Рей схватила пищу обеими руками и принялась шумно жевать, заталкивая еду в рот так, будто голодала годами. Она не заметила, как блондинка быстро покинула комнату, усмехнувшись по пути, а если бы и заметила, то ей было бы всё равно. Консервы, которыми она обычно питалась дома, поддерживали в ней жизнь, но только отчасти. Есть пищу — настоящую пищу — было невероятно. Она почти была готова к тому, что будет дальше. Отчасти — собрав всю свою храбрость, да. Рей надолго осталась в комнате-камере одна. Как только новизна физической постели и пищи немного поутихла, она начала чувствовать себя немного беспокойно. Прежде у неё не было свободного дня, когда бы её не мучила мысль о голоде. Теперь же её беспокоила неизвестность. Это было новое, странное чувство... Прислонившись спиной к стене и положив локти на колени, она сидела на кровати и обдумывала всё, что знала об этих существах, собирая воедино все истории... Вампиры? Они, вроде, пьют человеческую кровь? На самом деле я совсем ничего не знала и не понимала... Я пришла к целому ряду решений. Насилие, применение силы — это дурно. Если я прибегаю к насилию, я опускаюсь до его уровня. Это означает, что я больше не верю в силу разума, сострадания и человечности. Что я способна помогать несчастным только потому, что это тешит мое тщеславие, а вовсе не из истинного сострадания. Нужно выработать к ним совершенно иное отношение. Принцип «заключенный — тюремщик» — глупость. Нужно перестать шипеть. Молчать, когда он меня раздражает. Относиться к нему как к человеку, нуждающемуся в понимании и сочувствии. Я считаю себя человеком нравственным и не стыжусь этого. И не допущу, чтобы Энакин, или кто-то ещё из них, сделал из меня безнравственное существо. Даже если он все это вполне заслужил: и мою ненависть, и ожесточение, и даже удар топором. Я была с ним вполне мила. То есть не была такой озлобленной, как все последнее время. Но все это очень трудно. Когда я веду себя по-свински, у него такое жалостное выражение лица, ему так себя жалко, что я становлюсь сама себе противна. Но когда я обращаюсь с ним по-хорошему, в его голосе и манере поведения появляется такое самодовольство (едва брезжит: он очень осторожен, сама деликатность), что мне снова хочется его злить, дразнить, надавать пощечин. Я словно канатоходец. Оступишься... Но атмосфера очистилась. Очень хотелось бы знать, много ли на свете таких, как он.

***

Может быть, и в самом деле я должна его целовать? И более того. Пойти на близость с ним. Чтобы снять отвратительные чары с Волшебного Принца? Что за наивная белиберда крутится в моей голове?.. Нужно сделать так, чтобы он почувствовал: я растрогана его благородством, преданностью и всем прочим... Уверена, я смогу заставить себя. Во всяком случае, он очень опрятен. Пахнет дорогим мылом. Ничем другим. Я думаю, может быть, ограничиться просто поцелуем? Обнять его за шею и поцеловать? И все? А если ему понравится? И так будет тянуться без конца? Нет. Нужен шок. Все, что случилось, связано с моим хозяйским отношением к жизни. Я всегда точно знала, куда иду, чего хочу, как все должно быть. И все было так, как я хотела, и я принимала это как должное, как результат того, что я знаю, чего хочу. А мне просто везло. Во всем. Я всегда пыталась управлять жизнью. Пора позволить жизни управлять мной. — Первоначально я думал, это всего лишь обычное увлечение. Во всяком случае, заставлял себя так думать. Поэтому и вёл себя так... — По-свински? — Рей была бесстрашна и неудержима в своих искренних порывах, вера в собственную истинность была образом её жизни и самой сутью. — Да, чтобы освободиться. Забыть. Но мысли мои возвращались к тебе. Снова и снова, по нарастающей. Словно где-то в северной глуши зимой выходишь из дому в сад, ночью. Смотришь на юг. Снова и снова. Понимаешь? — Да, — ответила Рей, чувствуя себя сконфужено, ведь прямо сейчас он говорил о лике, что желаннее всего для любого вампира, — о солнце, о том единственном, что только можно соотнести с истинной любовью, что согревает даже небьющиеся сердца. — Ты нужна мне. И нам всем тоже, — он взял Рей за руку — ведь возможно, что ты — единственная надежда для всего рода вампиров. А ещё у тебя иногда бывает такой взгляд... — Какой? — Взгляд женщины, какой ты когда-нибудь станешь. — Хорошей женщины? — Много лучше, чем просто хорошей. И Рей не могла найти слов, чтобы ответить. Он произнёс это так грустно, почти против воли. Нежно, но с какой-то горечью. И серьёзно, совсем без поддразнивания, вовсе не сухо и не холодно. Эти слова вылетели как-то сами по себе, вырвались из самой глубины. И слушая его, она не могла поднять головы, всё смотрела на их переплетённые пальцы и, кажется, даже забывала моргать. — Когда вы, люди, клянётесь в вечной привязанности и любви — для вас это просто слова, потому что ваша жизнь уничижительно коротка. Но когда мы говорим о чувствах — это по-настоящему серьёзно и беспредельно... Но тут он заставил Рей взглянуть на него, и их глаза наконец-то встретились. И в тот момент (по мнению Рей уж точно) между ними что-то произошло: тот взгляд был подобен физическому прикосновению... — Ты очень хороша собой, даже красива. Чувствуешь тонко, полна жизни и всяких стремлений, стараешься быть со всеми искренней и честной. Тебе как то удаётся сочетать юность и непосредственность с некоторой старомодностью и резонёрством. Мне очень бы хотелось видеть кого-то вроде тебя рядом с собой. Я, конечно, не должен говорить тебе это, как бы у тебя голова не закружилась... Теперь иди. Он слегка сжал плечи Рей, поцеловал в затылок и легонько подтолкнул в направлении лестницы. В темных глазах девушки промелькнул игривый блеск — она манила его, и ей это, к собственному восторгу, удавалось. Он подошёл и улыбнулся как-то печально. — Вы… вы знали мою семью? — В голосе Рей было больше надежды, чем ей казалось. — Я знаю о них. — Он просто кивнул, а вокруг неё внезапно сам воздух стал давящим. Рей выпрямилась и гордо задрала подбородок. — Если уж я ничего не знаю, почему бы тебе не просветить меня? — Людские забавы за её счет становились утомительными. Но Энакин бесстрастно смотрел на неё. — Ты — потомок феи и одного из самых опасных и древних вампиров одновременно. — Я знаю, кто я, — рявкнула Рей. — Меня зовут Рей. Пока этого было достаточно. Рей резко открыла глаза и огляделась вокруг. Она лежала на чёрном диване в комнате, которая казалась немного более домашней, чем остальные помещения особняка, в которых ей уже довелось побывать. С замиранием сердца она вспомнила, что произошло. И посмотрела в сторону, чтобы увидеть его, наблюдающего за ней. Судорожно сглотнув, она немного приподнялась. — Где я нахожусь? — Итак, я пригласил тебя в свои покои. Ты будешь моим гостем. — Опять узницей, то есть? Рей огляделась. Комната действительно казалась немного более декадентской, чем остальные, но не слишком. Тут был диван, на котором лежала она, два одинаковых стула по обе стороны от неё, чтобы создать подобие гостиной, и большой обеденный стол с двумя стульями на другой стороне комнаты. В углу была дверь, которая, вероятно, вела в его спальню. Рей почувствовала облегчение от того, что он не уложил её в свою постель. Хотя разве не она ли сама грезила совсем недавно об их близости? Она повернулась и снова посмотрела на него. Рей вздохнула. Она вдруг почувствовала себя такой усталой. — Ты можешь просто покончить с этим? — спросила она. — И что же я должен сделать? — спокойно спросил Энакин. — Просто убей меня уже. Выпей всю кровь, или чем вы, вампиры, ещё занимаетесь? Мне надоело ждать. — Рей уставилась на него. — Я слышала, как вы с тем блондином разговаривали. Обсуждали меня. О том, что другого выбора не было. Я так понимаю, это означает, что я должна умереть, или у тебя есть что-то ещё хуже для меня? Почему бы не сделать нам обоим одолжение? Я обещаю, что не буду кричать. Тишина эхом отдавалась в довольно пустых комнатах. — Ты думаешь, я хочу тебя убить? Рей стиснула зубы. Она не будет плакать. Она была сильнее этого. — Я не собираюсь причинять тебе вред. — Тон не допускал никаких возражений. Рей посмотрела на него. — Тогда чего же ты хочешь от меня? — Её голос был тише и слабее, чем она могла себе представить. — У меня есть предложение, которое нужно будет обсуждать открыто. В тебе моя кровь, и я всегда буду с тобой, а ты всегда будешь под моей защитой. Просто помоги нам с твоим взбалмошным предком — и всё для тебя закончится. Если захочешь, мы даже постараемся стереть тебя память, хоть гипноз вампиров на фей и не действует, но всегда на крайний случай есть магия. — Я... я подумаю. — Рей вдруг почувствовала странное облегчение. Худшее уже позади. Она найдёт способ примириться со своей судьбой. Ведь так всегда, если впереди неизвестность: ожидание беды — сущая пытка, а само несчастье даже скучно. Внезапно по всему особняку включились экстренные новости, и все обитатели прилипли к экранам, кое-кто, кажется, даже не моргал, вглядываясь в происходящее. — ...опросы показывают возрастающую поддержку, но двадцать про... Все, находившиеся перед экранами, оторопели, человеческий мозг не успевал обработать обилие информации, промелькнувшей в мгновение ока. Только что диктор телевидения зачитывал скучные новости, и вот в его груди уже зияет дыра, а заменяет его на экране мужчина среднего роста и телосложения с бледным лицом над высоким воротом безупречно белой рубашки и окровавленными руками. — Не выключайте камеры! — закричал он на операторов, выдергивая хребет из спины скоропостижно скончавшегося телеведущего. — Вы видели с какой скоростью я убиваю. Дамы и господа, меня зовут Сидиус и мне почти три тысячи лет. Знаете, сейчас убогие миротворцы — да, среди моего вида тоже такие есть — пытаются протолкнуть идею, что мы похожи. Согласен, в этом есть что-то... ведь мы одинаково самовлюбленны и заботимся только о собственных желаниях, чего бы это ни стоило. Глобальное потепление, нескончаемые войны, токсичные отходы, эксплуатация детей, пытки, геноцид — всё это малюсенькая цена за ваши дорогие джипы и плазменные экраны, за ваши кровавые бриллианты и дизайнерские джинсы, ваши абсурдные кричащие особняки! Это всё бесполезные попытки успокоить ваши мелкие бесхребетные душонки! — Он прекрасно владел своим голос и держал аудиторию. — Но нет. В конечном счёте мы совершенно разные. Мы же бессмертны. — Он засмеялся, и смех погнал волны леденящего страха по спинам всех, кто слышал его. — Потому что пьём человеческую кровь. — Он слизнул красную живительную жижу со своей ладони и улыбнулся окровавленными зубами. — Не ошибитесь, наивные человечки, настоящее лицо вампира — это моё лицо! Всякие глупцы будут просить вас о равноправии. Но зачем оно нам? Мы ведь ни в чём не равны. Мы с легкостью съедим вас после того, как насладимся кровью ваших детей. И, Рей, милая, за тобой скоро придут, чтобы доставить ко мне. Ведь ты — моя!.. Были вампиры, что задумывали мирное раскрытие существования своего вида, как граф Дуку в своё более или менее живое бытие, но Император Сидиус подорвал все эти замыслы, буквально втоптал их в грязь своим кровавым появлением на телеэкранах.