Осколки и эринии

Вики открыла дверь своей комнаты с чувством, что какой-то маленький пушистый зверёк пригрелся на её груди, топчет лапками место для сна — в солнечном сплетении, прямо под её сердцем — и щекочет изнутри длинными усиками. По её обескровленным губам пробежала улыбка. Хотя шахматный узор на полу обжигал ступни холодом даже сквозь обувь, а из приоткрытого окна тянуло ночной свежестью, под её кожей разливалось мягкое тепло: приятное, укутывающее, оберегающее от каждой тени, притаившейся в бесконечных углах школы. Возвращение домой — именно это чувство напоминала робкая, даже боязливая реакция её тела на эту комнату. Дома. Вики обхватила себя руками, беззвучно перекатывая это слово по языку и отслеживая свои ощущения. Дом. Не Земля, не недвижимость её отца, утопающая в кустах маргариток, а двухместная комната в поднебесном общежитии, заполненном ангелами, демонами и мёртвыми людьми. Она замерла, пытаясь нащупать в подсознании тупую неизлечимую привычку — даже в шутку не называть это место домом, никогда, ни за что, — и отгородиться от неё, спрятаться, беспомощно накрыв голову руками, как от ядерного взрыва. За последние сутки она выгорела окончательно, душой и телом, и просто не пережила бы… Тепло, плавящееся в её теле, вырвалось вздохом облегчения из истончившихся губ. Вики прикрыла глаза и упала спиной на свою неубранную постель, игнорируя неприятное трение в лопатках. — Я не знаю её! — Непризнанный затрясся всем телом, обводя бегающими глазами членов дирекции. В упавшем взгляде Вики что-то дрогнуло, а ладонь Кроули, предупредительно лежащая на её плече, на мгновение сжалась. Геральд бродил по раскуроченному участку и неприязненно морщился. Он не до конца понимал, что коробило его сильнее: воздух, пропитанный смрадом человеческой плоти и выхлопными газами, бесконечные зацепки на нашивке «Департамент полиции», которые он бессознательно пощипывал, сирены скорой помощи, скрежет намертво прикреплённой к форме рации или неумолкающие люди… В бесплодных попытках самообмана было что-то притягательное. Нечто размеренное, успокаивающее и совсем не похожее на тот невротический коктейль, который клокотал в нём, кажется, целую вечность. Геральд мотнул головой, запрещая себе думать об этом, но в сознании тут же пронеслось предательски гулкое эхо: не-зна-ю, не-знаю, не знаю, незнаю, ничегонезнаю. Юный, совсем мальчишеский голос перекликался с животным страхом, обтягивающим надрывно колотящееся сердце грубыми верёвками. Этот Непризнанный появился здесь всего пару недель назад — он сам встречал его и вводил в курс дела, — и то, что рано или поздно он решит навестить свою семью, было вопросом времени. Возможно, некоторые бесы убедили его, что никто ничего не узнает. Возможно, его убедила сама Вики. Отрывистые эмоции, вспыхивающие в её душе, слепили его калейдоскопом и впивались в сердце крошечными древесными щепками, не позволяя понять, искренни её самобичевания или созданы специально для него. Они скандируют без начала и конца, без начала и конца, прямо как… — Вики, ты вышла из дома почти сразу после его смерти. Как ты объяснишь это? — руки Серафима Кроули неподвижно лежали на столе, но выражение его глаз было отнюдь не спокойным. Вики замерла, не дыша. Нет, не может быть. Неужели?.. Да ладно. Она не хотела. Она говорила им, она кричала, она не давала вставить и слово: это какая-то ошибка. Ошибка. Ошибка! Ей не дали даже проверить, правда ли это, не дали посмотреть, что там произошло, и просто поставили перед фактом: Клиффорд мёртв. Вики тяжело дышала, скрипела зубами, а потом вспыхнула, как спичка. Ложь. ЛОЖЬ! Всё ложь. Вы просто ненавидите меня. Грязная ложь!.. Её неясный взгляд из-под ресниц переместился на кровать Мими — убранную небрежно, но по сравнению с её смятыми, в нетерпении всклокоченными простынями кажущуюся новой, совсем нетронутой. Половина комнаты и места, где обычно лежали вещи демоницы, в целом казались бесхозными, заброшенными и невыносимо холодными, прямо как та половина её души, которую когда-то заполняла благодать. Тёплый комочек, приютившийся под самым её сердцем, зябко поёжился — леденящие когти чего-то ужасного всё-таки пробились сквозь стыки её хлипкой брони: паволоки усталости, безучастности и полного выгорания. Страдание — человеческая прерогатива, которую она безвозвратно потеряла, впустив в себя бессмертие и порок. Её разваливающаяся душа уже тянулась к новым тревогам, выбираясь из инертной дымки, а обгоревшие нервные окончания восстанавливались, готовясь к новым потрясениям. Вики поджала колени, перевернулась на бок и сгребла в охапку одеяло, уткнувшись носом в него — напоминание, до сих пор помнящее запах её переживаний: сиюминутных, спутанных и таких человечных. Точно так же ощущалась энергия Непризнанного на суде, когда Серафимы обратили на него свои испытывающие взоры: древесные нотки выпадающих волос, немного пота и лихорадочное ожидание, когда это уже закончиться. Суд или поступь смотрителя в саду кампуса — уже неважно. Оставили в пустой комнате с голыми стенами. Привязали к жёсткой кровати за руки и ноги. Затолкали в рот кляп и поставили ангела у решётки. Оставили наедине с ненавистью, давным-давно заполнившей её до краёв, и самым страшным существом на свете — с самой собой. В их же интересах снова сделать её смертной, потому что иначе она выждет момент и похоронит их всех в руинах этой проклятой школы. Нет. Нет. Не хочу. Что со мной… С каждым мгновением, проведённом в этом доме, в нём всё прочнее обосновывалось подозрение: импульсивное, терпкое, въедающееся до костей, лишающее последнего шанса привести мысли в порядок. Той ночью, в библиотеке, Вики казалась невменяемой, даже полоумной. Перенаправляя энергетические частицы в её крылья, он отчётливо понял: что-то не так. В ней. В том, как легко он добрался до её души. А ещё в этом доме. Геральд переступил через выломанную дверь — со стороны могло показаться, что её выдернула чья-та огромная лапа — и окинул взглядом первый этаж. Лопнувшие лампочки в люстре, узловатые трещины на полу, крошащаяся настенная краска, постаревшая на несколько сотен лет лестница и стойкое ощущение, что здесь долгое время находился один из его сородичей. Если бы не тягучие сомнения, выгрызающие его изнутри, он бы, может, насладился этим зрелищем. Всё-таки его ученица, и именно ему положены лавры за такое выдающееся пополнение. Геральд осмотрелся ещё раз и поморщился. Воздух здесь настолько сухой и безжизненный, что, казалось, если полицейский неподалёку вздумает закурить, этот дом вспыхнет, как охапка пожухлых листьев, всполошённая одинокой искрой пламени. Присутствие жнеца отпечаталось ржавчиной на столовых приборах, разветвлёнными морщинами на стенах и отравляющим смогом в костях тех, кто ступил на эту территорию. Геральд физически ощущал, как тело давно умершего смертного заново гибнет, а люди вокруг издыхают. Смерть глушила все энергетические следы, искажала и превращала в нечто аморфное, сильно сказываясь на восприятии. Он наступал себе на горло, воспроизводил предрассветный кошмар снова и снова, просто чтобы не забыться, не убежать, не кинуться искать душ и тонизирующие ангельские настойки. Озарение выскальзывало из его пальцев, как юркая мышь: с ней кто-то был. Геральд не мог понять, кто именно, и гнетущее напряжение сдавливало его голову попеременно с раздражением. Его начинало тошнить. В зале суда много, слишком много света: пёстрые витражи на огромных окнах, отбрасывающие насыщенные лучи всех известных и неизвестных оттенков на лакированные ряды амфитеатра, инкрустированные перламутром барельефы на необъятных сводах, оперение Серафимов, переливающееся платиной и золотом, а также прямой световой поток, бьющий откуда-то сверху на одинокую фигуру Кроули, замершую на помосте. Вики не видела прожекторов и испытывала лёгкое головокружение от мысли, что это сам Шепфа приоткрыл один глаз и наблюдает за процессом. — Кто может подтвердить это? Вики обессиленно дёрнула щекой, искоса поглядывая на золотоволосую мать в окружении судей. Совсем не изменилась. Она не верила своим рваным затерянным воспоминаниям из далёкого детства — тогда она была всего лишь человеком, искренне верящим, что любое решение продиктовано ею самой, ребёнком, воспринимающим своих родителей через розовые стёкла. Внешне Ребекка — вылитая женщина, посмертно застывшая на семейном портрете где-то на Земле, но при взгляде на неё Вики ощущала только глухую угрозу. Она не помнила, как выражалась любящая нежность в её небесно-голубых глазах. Она едва могла вспомнить, как преображалось лицо отца в моменты ласки. Вики опустила голову и сделала вид, что у неё болят глаза. Из приоткрытого окна потянуло холодом. Вики взглянула на него и ощутила, как хлипкая броня из самообладания и убеждений расходится на лоскуты, обнажая её, а вековой лёд проникает под кожу. Окно открыто. Вики заметила это сразу, но отчётливое осознание настигло её только сейчас и прошило мозги стрелой. Она села и обвела взглядом охапки фотографий на полу, которые никто так и не удосужился убрать, смятые и кое-где треснутые, ясно дающие понять, что в комнате кто-то был. Горшок маргариток переместился с туалетного столика на подоконник, и цветы безжизненными лепестками падали на улицу. Вики не могла сказать с уверенностью, сколько часов, дней или месяцев прошло с тех пор, как она была здесь последний раз. Она не знала, отпустили ли высшие ангелы и демоны своих. Она не помнила досконально, что с ней происходило той ночью — сдавленная резцами простыня, впившиеся в подушку ногти, напряжённые мускулы, словно находиться в лежачем положении для неё было тяжело, — однако отчётливо улавливала в комнате аромат вечерних духов. Энергию скрыть можно, но вот привычки… На её лице проступила нервически кривая улыбка, а потихоньку реабилитирующееся состояние покрылось трещинами. Они знают. Мими, Ади, Дино, Энди. Все знают. Или от Фенцио, или от папы Мими. Иначе быть не может. Фенцио ни за что бы не упустил такой шанс, а Мамон ничего не скрывает — ни от дочери, ни от окружающих в целом. Кроме них, сюда никто не стал бы заходить. С её губ сорвалось нечто среднее между резаным смехом и сухим всхлипом. Вики накрыла глаза ладонями и снова упала на постель, поджимая губы то ли в отвращении, то ли в попытке остановить — неясно, что: свои мысли, свои воспоминания, свой неровный пульс или весь круговорот времени. Осознание проникало в её плоть вместе с холодом, застывшим в постели Мими. Серафим Кроули не мог знать, где и кого искать. Её крылья двигаются и дышат. Её энергия бесцветна, безвкусна и почти не выделяется. Геральд замёл её следы. У них не было никаких шансов. Архангел Гавриил, главный служитель справедливости на Небесах, пристально следил за переменами на лице Непризнанного. Юноша запинался, размазывал пот по лбу и явно не понимал, что делать: оправдываться, перекладывать всю вину на Вики или просить прощения. — Я… я не знал, правда… Вики наблюдала за ним с неприязненным ощущением, как если бы она подсматривала за психически больным. В первые посмертные дни она тоже разевала рот, глядя на крылья своих одноклассников, и даже думать боялась о нарушении запретов. Ади тогда часто шутил: «Ну да, сам Серафим Кроули явится по твою душу, если ты только посмотришь в направлении своего земного дома». Тогда это звучало предельно нелепо и карикатурно, мгновенно успокаивая, но теперь… — Говори громче, — по зале пронеслось раскатистое эхо от удара древка секиры об пол. На лице Гавриила не дрогнул ни один мускул, а выражение глаз Непризнанного исказилось, как перед плачем. Вики скрипнула зубами и подняла на архангела взгляд, в котором промелькнул сухой яростный блеск. В её голове всё крепче удерживалось подозрение, что ему никто ничего не объяснил и сразу отправил на скамью подозреваемых. В таких условиях никому не будет дела до Непризнанного, который хотел взглянуть на своего сына в последний раз. Никто бы даже не обратил на него внимание, если бы не она не решила… воспользоваться им. Вновь недовольно поджавшиеся губы Гавриила стали последней каплей. — Он ни в чём… — Тишина, — устрашающий голос Серафима Ребекки пронёсся громовым раскатом по залу суда, перечёркивая невнятные бормотания и дубовые гневные нотки. Вики бессознательно сжалась, став похожей на замёрзшего воробья, а по искривлённому лицу Непризнанного потекли слёзы. Откинув простыню, Геральд смерил тело напряжённым взглядом. Клиффорд Бруно выглядел так, как если бы его долго и тщательно обрабатывал демон, испытывающий неестественно сильное презрение к человечеству. Его химерический образ, хватающий осколки зеркала, посетил его этим утром вместе с валом двойственных мироощущений, но из-за громоподобных мыслей Уокер и обескураживающего осознания, что она сделала, он не заметил в нём следов уныния. На тот момент он даже не мог не подумать, что смертный так просто напихает в рот стекло. Судя по эмоциональному фону Вики в кабинете директора, она не собиралась его убивать. Передумала, не хотела изначально, погорячилась и теперь жалеет — уже неважно. Дирекция школы не считала ненависть к людям среди Непризнанных важной проблемой, хотя вопиющие случаи происходили регулярно: месть своему убийце, преследование тех, кто мешал при жизни и просто не нравился, сведение с ума родственников, похищение детей, доведение любимых до самоубийства. Безрассудство и жестокость осуждались всеми высшими чинами, но Серафим Кроули сказал: «Это абсурд, они сами были людьми», так что всё нормально. — Справедливее Непризнанных судей нет, — негромко повторил Геральд, криво улыбнувшись, и приложил ладонь к бездыханной груди. Справедливо настолько, насколько нормально текущее положение дел в школе. Ему становилось всё тяжелее дышать. — Непризнанная Уокер, когда у вас?.. — по лицу Кроули пробежала неприязненная дрожь, словно он увидел что-то мерзкое. Не находя в себе сил описать увиденное, он приподнял ладонь к своим глазам. Вики ни жива ни мертва и едва ощущает на своём подбородке пальцы матери. Лицо Ребекки залила мертвенная бледность, а её взгляд полыхал каким-то нездоровым огнём. — Это дело должна разбирать Фемида, — с ощутимым нажимом повторил Марбас, пристально следя за медленно вытягивающимся лицом Гавриила. — Суд Ада не может разбирать дело Непризнанной, — осипшим, преисполненном ненависти голосом отрезала Ребекка. Она не смотрела на присяжных, но многие среди них неуверенно переглянулись. Вики сглотнула нервический ком, мелко дрожа всем телом. Она не могла избавиться от бессознательной иллюзии, что ногти матери, мельком царапнувшие её кожу — это лезвие косы Смерти. — Посмотрите на глаза подсудимой, — пылкая уверенность в голосе Лерайе подействовала отрезвляюще, как холодный кофе зимним утром. Ребекка всем телом обернулась на демоницу и надменно поджала губы, но во взгляды присяжных вновь вернулась убеждённость. — Вики Уокер — демон, и судить её должен суд Ада. В этой школе слишком много тех, кто знает про её самодеятельность. Ещё больше тех, кто заметил её проблему с крыльями. Сиюминутное ощущение, что она вернулась домой — это взращенное на почве уныния наваждение, а обращение «друзья» — злая шутка частичек благодати, продолжающих на последнем издыхании обращать её душу к свету. Больше она не позволит обвести себя вокруг пальца. Никогда. Вики раскинула руки по сторонам и расслабленно откинула голову назад, не открывая глаз. Только в темноте, имитирующей кромешную пучину Преисподней, её переживания становились ничтожно маленькими и исчезали за пределами её восприятия, а мысли, одна за другой, текли в размеренном рассудительном темпе. Она не будет рефлексировать и думать о плохом. Только не сейчас. Только не в последние спокойные минуты своего существования. Вики дёрнулась от хлопка двери, резко села и обвела испуганным взглядом Геральда. Выглядел он неважно: гневно подрагивающие крылья носа, зыбкая багряная дымка в глазах и опущенная, как перед прыжком, голова. Она сразу поняла, что его так взволновало, и поддалась вперёд. — Я им ничего не… — Не здесь, — он требовательно вскинул ладонь и нахмурился ещё сильнее. Вики замерла в глубочайшем потрясении. — Пошли за мной.