in spite of you

С осеннего промозглого воздуха Гарри оказался в пыщущей весенним теплом рощице. Вокруг цвели яблони, нежные лепестки уже намекали на будущие сладкие крупные плоды. Чуть дальше в свете солнца сияли бледно-розовые цветы сливы. Трава высокая, зелёная; небо чистое и голубое. Гарри показалось, что он умер и попал в Рай. Он никогда раньше не был ни в деревнях, ни в сёлах, расположившихся на отшибе, где людей кормили не деньги, а их собственные сады и тяжёлые труды в поле. Если бы можно было выбирать, он хотел бы жить так. Мечтательно повздыхав, поохав и поахав ещё пару мгновений, Гарри всё-таки решил заняться делом и пошёл на далёкие звуки голосов и детских визгов. Прямо сейчас за ним должны были наблюдать сотни человек (ну или все наблюдали за другими чемпионами, устав от того, что Гарри молча пялился на яблони и сливы), так что разговаривать с Томом вслух он не собирался. Тот, конечно, мог явиться ему в виде галлюцинации, но Гарри всё равно пришлось бы молчать. Он сейчас очень жалел, что не тренировался громко думать. — Стоять, — раздалось откуда-то сбоку, и Гарри послушно застыл. — Кто таков? Перед ним явился мужчина средних лет, загорелый и широкоплечий, в руках – палочка, наставленная прямо Гарри в грудь. Глаза его недоверчиво изучали незнакомца. — Я-я, — Гарри постарался быстро что-нибудь придумать, — я странствующий волшебник. Хожу тут и там, помогаю чем могу. И кажется, я заблудился. — Вот как, — палочка опустилась, и Гарри выдохнул. — Тогда пойдёмте, моя жена сделает вам чаю и отправитесь дальше. Мужчина уверенно выбрал направление; высокая трава заранее расступалась перед ним, и Гарри пошёл след в след, чтобы и его борщевик не трогал. Интересно, что это за магия такая? Мысли прерывались звучными вскриками птиц, и он вдруг вспомнил, зачем вообще здесь находится. — А вам помощь не нужна ни с чем? Может, какое-нибудь опасное существо в лесу всех уже много лет беспокоит? Или с соседней деревней разногласия? — Спасибо, добрый человек, — усмехнулся мужчина и похлопал его по плечу, — у нас тут не то чтобы рай на земле, но всё чудесно. В соседней деревне оборотни живут, но мы их не трогаем, и они нас тоже. Помочь действительно не с чем. Если только не хотите остаться у нас на пару месяцев и помочь на жатве. Гарри улыбнулся и покачал головой. А ведь этот человек в реальном мире уже мёртв. Как странно. — Тогда позвольте потревожить вас своим присутствием немного. — Не надо таких любезностей, — рассмеялся мужчина, — мне может стать неловко. — Ты ещё такой молодой, — всё увещевала его жена лесничего, параллельно подливая всё больше и больше чая в чашку. Когда Гарри пил, безвкусный чай мгновенно испарялся прямо во рту, но со стороны это не было заметно; аппетитно выглядящие пирожные, увы, постигла та же участь. — А бродишь по миру один. Как же твои родители? Они не волнуются? — Я сирота, — Гарри, вопреки здравому смыслу, улыбнулся. — Не беспокойтесь обо мне, я всегда осторожен и не испытываю судьбу. — Так оставайся у нас! Зачем тебе по миру бродить? У нас есть несколько пустующих домов и комнат. У меня с мужем целая спальня бесхозная стоит. Да и лишние руки всегда ценятся, тебя почти любой тут примет с распростёртыми объятиями. Его даже тронула её забота. Когда последний раз кто-то искренне предлагал ему остановиться и вздохнуть полной грудью? Женщина была на поздних сроках беременности и, как Гарри показалось, поэтому так расчувствовалась и сокрушалась о его незавидной доле. Сам же он сокрушался о том, что на самом деле уже не сможет её спасти. Зато она и ещё парочка волшебников, которых он встретил по пути в дом лесничего, подали ему идею не тревожить покой и не пытаться заставить их поверить в надвигающуюся опасность. Никто себе и представить такого не мог. В деревне кишела жизнь, дети играли и визжали на улице, старики наблюдали за ними, всюду землю выстилала вся палитра цветов, на задних дворах высились фруктовые сады. Идиллия. Как можно даже предположить, что совсем скоро на них нападут вполне дружелюбные соседи? Как убедить в этом всю деревню? Это заводило Гарри ещё дальше в тупик. Зачем оборотням совершать подобное? Их не притесняли, не относились к ним плохо или свысока, они чем-то периодически обменивались с этой деревней. Так что же произошло? Положение оборотней в обществе всегда было незавидным, но зачем усугублять дело, заставляя правительство и народ считать их неуправляемыми чудовищами? И так, ведомый любопытством, Гарри решил не останавливаться в райском саду и пойти к оборотням. Он хотел заняться не обороной, а предотвращением. Что бы там ни случилось за эти три дня, у него был шанс заставить оборотней не нападать вовсе. — Спасибо большое за вашу заботу, — покачал он головой, — но у самурая есть путь, сами понимаете. Она засмеялась и одарила его полным приятной грусти взглядом. — Да, свободолюбивых ни в какой клетке не удержишь, как бы хороша она ни была, — женщина наклонилась чуть ближе к нему, как будто хотела рассказать секрет, — мой первый муж был такой же. Очень классный парень, но я за ним просто не успевала. Мне не нужны приключения, я хочу только покоя. — Иногда я тоже хочу покоя, — с улыбкой признался Гарри, и мысленно добавил: — А лучше упокоиться. Через пару минут он, вызнав про местонахождение поселения оборотней, прощался с ней на пороге дома. На случай неудачи или изъяна в плане Гарри решил поставить огромный магический барьер с той стороны, с какой, предположительно, через три дня нападут оборотни. В крайнем случае он в последний момент вернётся сюда и будет укреплять барьер. Ну и сражаться, если придётся. Мысленно похвалив своё намерение, Гарри шагнул за пределы барьера и ступал бесконечно вперёд, где-то утопая в траве по колено, где-то перепрыгивая коряги. Он шёл и не оборачивался. Когда закралась мысль, что он забрёл не туда, из-за спины донеслось: — Пацан, — ему на плечо легла тяжёлая рука, — не броди здесь без дела. Скоро полнолуние. Возвращайся домой. Гарри на мгновение застыл, но быстро собрал себя в кучу и обернулся. Оборотни жили дальше, глубже в лесу. На этот раз его первым встречным оказался долговязый парень лет двадцати пяти с огромным шрамом, пересекающим лицо по диагонали. Из-за этого один его глаз казался сильно больше другого. Смеяться сейчас желания не было. Парень, как бы то ни было, выглядел слишком начитанным для деревенщины, и взгляд у него был тяжёлый настолько, что невыносимо было смотреть в глаза, как если бы он перенёс тысячу лет одиночества. Гарри иногда видел такой взгляд из зеркала. — Я не без дела, я к вам, — почему-то сейчас у него было даже более умиротворённое настроение, чем в деревне волшебников, — странствую, помогаю тут и там. Я аппарирую прочь перед полнолунием. Позвольте вам помочь. — Чем ты можешь нам помочь? — Гарри заметил у того в руках корзину с грибами и ягодами. — Посмотри на свои руки. Это пальцы человека, который занимается только умственным трудом. — Могу то же сказать о твоих. Взгляд напротив потемнел. — Не пытайся меня поддеть, — спокойно ответил парень. — Я здесь относительно недавно, но достаточно, чтобы знать, как забить гвоздь в стену и отличить опята от поганок. Кажется, оборотней в этой иллюзии забыли сделать более внушаемыми. — Извини, я не собирался тебя никак поддеть. И не смотри на мои руки, я в детстве выживал с маглами и делал по дому всё, что может делать взрослый человек, — выдал Гарри, пытаясь надавить на сочувствие или вытянуть ещё пару откровений в ответ. — Но сейчас у меня есть палочка и нет потребности ишачить. Разве нельзя магией забить гвоздь в стену? Парень вздохнул с непонятной улыбкой: — Лучше бы тебе не показывать тут нигде свою палочку и способности. У меня моя осталась, но у большинства оборотней Министерство палочки отобрало. Они не очень рады вспоминать то, чего лишились. Не сыпь соль на рану. — А беспалочковое колдовство? — Так спрашиваешь, будто это легкотня. — Ну уж точно не так сложно, как все привыкли думать, — Гарри приподнял руку, и парень весь подобрался и уже почти дёрнулся в сторону, когда на ладони распустился огненный цветок, и Гарри убаюкивающе покачал его из стороны в сторону, а в другой руке создал травинку – поднёс её к горящему бутону, и она тут же обратилась пеплом. — И чтобы забить гвоздь и колоть дрова тоже необязательно нужна палочка. Цветок у него на ладони быстро обуглился и чёрной змеёй стал медленно расползаться по всей руке до локтя. Через пару мгновений это стало похоже на полноценный чёрный доспех. — Поверь на слово, — Гарри поднял руку перед собой, чтобы ошарашенный парень рассмотрел получше, — ей я могу и забить гвоздь, и срубить целое дерево. Молодой оборотень вдруг слишком искренне улыбнулся. Гарри стало немного неловко. Парень наклонился и поднял с земли камень размером с кулак и бросил Гарри. — Сломай. Под напором тяжёлого тёмного металла, слепленного будто из чистой магмы, камень послушно раскрошился. — Если я научу тебя создать такое же, — начал Гарри, — то ты сможешь научить всех остальных. И вам не придётся страдать без палочек. — Даже уметь разжигать огонь на ладони было бы нереально полезно, — парень неверяще покачал головой, смотря, как доспех у Гарри на руке превращается в дым и исчезает. — Сколько тебе лет? — Секрет. — Мне девятнадцать, — тот просто пожал плечами, — но ты выглядишь даже младше меня. Раз ты умеешь, то и я должен... Должно получиться. — Все думают, что это тяжело, потому что нет никого, кто действительно хотел бы научить. Пока парень-оборотень в своём ветхом деревянном доме с заколоченными окнами пытался создать огонь в руке, Гарри расположился снаружи, прямо на земле возле входной двери. Во вдоре цвели берёзы, но было с ними что-то не так: вместо берёзовых серёжек с веток свисали большие каштаны. Гарри не придал этому значения. Он стал ждать. Разве это не бесчеловечно – отбирать у оборотней, и так обиженных судьбой и оставленных небесами, последнее средство защиты и отдушину? Волшебник без палочки – всё равно что без обеих рук. Гарри точно знал, что через двадцать лет, в настоящем, закона про отбирание палочек не было. Не то чтобы оборотней с радостью брали на работу, но ситуация была совсем не так плоха, как в этой иллюзии: когда только узнав, что твой коллега или друг – оборотень, можно было смело отрекаться от него. Министерство никак не помогало самим оборотням, а только отгораживало общество от них. Он вдруг вспомнил Люпина. Как тот, наверное, был на седьмом небе от счастья, когда Дамблдор позволил ему учиться в Хогвартсе вместе со всеми. И когда спустя много лет позволил ему там работать. Но когда случилась перемена? Какие законы отменили, какие новые приняли? «В первую войну с Волдемортом оборотни встали на его сторону, потому что он обещал дать им права...» «Ты хотел сказать: «Я обещал дать им права»?» — подумал Гарри в ответ на знакомый размеренный голос у себя в голове. «Не раздражай меня. Итак, оборотни на моей стороне, обещанные законы принимаются уже через полгода после этого происшествия. Плюс-минус. Им возвращали палочки в Министерстве, если они на тот момент уже не были в розыске как преступники». «Спасибо». «Ты не представляешь, что тут сейчас происходит. Два недочеловека успели подраться за шар-наблюдалку с тобой. Никому не интересно смотреть, как Крам молча ставит барьер уже полчаса». Гарри постарался сдержать смех. «А остальные что делают?» «Блэк, по ощущениям, скоро начнёт заранее отмечать твою победу. Барти принёс три фляги с водкой. Если бы не я, они бы уже...» Сдерживаться становилось тяжелее, но если его новоиспечённый друг-оборотень услышит, как Гарри смеётся сам с собой, будет не особо смешно. «Это очаровательно, но я имел в виду остальных чемпионов. Что стали делать Сэдрик и Флёр?» «Откуда я знаю? Я смотрю за тобой. Про Крама из их криков узнал». «Спроси, мне интересно. Может, не я один к оборотням решил пойти». «Тебе эта информация никак...» — Гарри! Смотри! — парень-оборотень, имя которого он так и не удосужился спросить, высунулся из своего покосившегося дома и показал ему на ладони маленький огонёк. — Это поразительно! Улыбка сияла у него на лице, такая странная и страшная, будто этот человек не умел улыбаться, потому что никогда не знал ни любви, ни счастья. Сейчас он был так по-детски рад, что Гарри дал себе слово найти душу этого бедолаги. Ему было известно: напали тогда не все оборотни. Некоторых нашли в их же домах. Кто-то повесился, кто-то воткнул себе нож в сердце; Гарри мог только надеяться, что этот парень не нападал на волшебную деревню и предпочёл покончить с собой, чтобы не подвергнуться преследованию вместе с остальными. Если это работало, как с утопленниками, то он должен до сих пор скитаться возле места своей смерти, и тогда Гарри смог бы его найти и, может, убедить сотрудничать, прыгнуть в его волшебный мешочек, исполняющий желания... Только вот Том ещё его не сделал... — Что-то не то? — заволновался тот, не получив от Гарри реакции. — Нет, извини, всё норм, — Гарри натянул на лицо улыбку, — я задумался. Ты молодец. Ещё немного, и у тебя получится целая огненная роза. — А почему роза? — Уже видно. Присмотрись к огоньку, — он постучал палочкой по чужой ладони. — У каждого свой, я не знаю, по какому принципу это выбирается. Какие-то подсознательные приколы. У меня лилия. Парень впился тоскливым взглядом в свою ладонь. — Роза... Действительно. Подсознательные приколы. — Мою маму звали Лили. Её уже нет, — поделился Гарри и вдруг спросил: — Как тебя зовут? — Том. Томас полное. Гарри передёрнуло. — Очень приятно. Быстро отбрехавшись от предложения остаться, Гарри по наводке Томаса отправился на порог наиболее старых и болезных оборотней, чтобы помочь по дому и в хозяйстве, пока парень работал над своей розой. Он натаскал воды из ближайшего колодца, подметал полы, вытирал пыль, магией находил в лесу диких птиц и притаскивал их оборотням. На кухне у тихой слепой женщины он сворачивал им шеи, дёргал перья, разделывал, скидывал кости в кучу, чтобы позже высечь из них инструменты, и потом готовил суп и жарил крылья, ножки, мариновал грудки. Время летело стремительно. Том в какой-то момент снова мысленно связался с ним и сказал, что нет, никто из других чемпионов не пошёл к оборотням. Зато Флёр вполне успешно убеждала волшебников эвакуироваться. Детей в поселении оборотней не было. Это было логично, но частью сердца Гарри всё равно был рад. Он не притворялся, говоря с оборотнями, что жизнь прекрасна, но точно говорил им, что она достойна того, чтобы её прожить без тяжести греха на сердце. Многие смотрели на него недоумённо, некоторые с подозрением. Гарри не читал их мысли, но мог бы. Приближалось полнолуние. Всем было тяжело, тень залегла на каждом лице, не важно, молодом или морщинистом. Все как на подбор с синяками под глазами, с трясущимися пальцами; палочек у большинства действительно не было, и перед полнолуниями им часто было нечего есть. Грозный на вид мужчина выше его на две головы, который за всё время не сказал Гарри ни слова, вызвался пойти с ним на охоту. Гарри не предлагал идти на охоту. Он встревожился, уже когда остался с этим мужчиной один на один в какой-то чаще, где не было слышно ни ветра, ни птиц, и поселение осталось так далеко, что и его крики потонули бы в бесконечном лабиринте оврагов и холмов, запутавшись в кронах деревьев. Тогда тот заговорил: — Парень, откуда ты взялся? Я чувствую, что ты здесь не свой. Гарри не мог рассказать про иллюзию, про Турнир, про испытание. — Я уже говорил: я странствую. Это не ложь. — Но это и не правда. — Вы правы. Но, как бы ни хотел, я не могу рассказать. Я могу только поклясться, что не желаю никому из вас ничего дурного. У меня были друзья оборотни, и были друзья намного, намного страшнее и сильнее любого оборотня. Мужчина, казалось, задумался, но Гарри неверно истолковал его неподвижность: через секунду мужчина метнулся фурией в ближайший куст и, не успел Гарри глазом моргнуть, снова выпрямился, держа настоящего живого зайца за уши перед собой. — Я знаю, — продолжил тот, как ни в чём не бывало, — что ты говорил с Томасом. Я верю, что ты не желаешь нам зла. Он никогда не улыбался с тех пор, как появился здесь. Никто не знает, что у него на уме. Ты научил его беспалочковой магии? Гарри сглотнул и кивнул, не зная, нарушил ли какое-то правило своими действиями. — Я так и подумал. Он пошёл к Катерине, как только ты ушёл от неё, — заметив рассеянное выражение лица Гарри, тот добавил: — Она слепа. Ты был у неё. Он пытался научить её сотворить огонь и воду, потому что ей тяжелее всех. Она не сможет выжить сама, если мы её бросим. — Всё-то вы знаете. — Я здесь почти за всё и отвечаю. Остальные могут отчаиваться – я не могу. На мне ответственность. Сделать так, чтобы всем было хорошо, насколько это возможно. Именно я готовлю зелья, которые немного смягчают жажду крови в полнолуние. Точно. Тогда ещё не было даже Волчьего противоядия. — Вы бы позволили... напали бы на соседнюю деревню? — вдруг спросил Гарри, поняв, что мужчина адекватный. — Если бы это значило, что всем будет хорошо? Насколько это возможно. — Я бы сделал что угодно. — Понял. Позволите воспользоваться палочкой? — Валяй. Гарри выманил из чащи десяток зайцев. — Хочу попросить вас кое о чём, — начал он, уже разворачиваясь обратно, в сторону поселения. Зайцы следовали за ним, как загипнотизированные. — Подумать дважды, если решите, что причинение вреда кому-то ещё может сделать их более счастливыми. Что бы они с этого ни получили, они не плохие люди по сути – они несправедливо обиженные. Многие не смогут долго довольствоваться чем-то хорошим, зная, какой ценой это было отобрано. К тому же, Министерство только и ждёт повода, как бы ещё прицепиться к вам, — слова Тома жгли ему язык: — Кто ходит в непорочности, тот ходит безопасно; а кто превращает пути свои, тот будет наказан. Мужчина молчал и пусто смотрел на него искоса, пока перешагивал коряги на пути к дому. — Прошу вас. Пожалуйста. — Только в благодарность за то, что ты для нас сделал, — покачал тот головой. — Хорошо. «Блэк уже празднует. Я ничего не могу с ним сделать. Не нанимался нянькой». Мужчина-оборотень молчал, и Гарри свободно мысленно переговаривался с Томом. «Не обращай на него внимания, пусть празднует. Как там дела?» «Вот сейчас почти все смотрят на тебя. Уже понятно, чем будут заниматься остальные, но с тобой – другое дело. Некоторые никогда не видели оборотней, лекции пропустили мимо ушей и думали, что они все неадекватные монстры. Ещё никто не верит, что у тебя получится. Всем интересно». «Ну и хорошо. Может, кто-нибудь озаботится тем, чтобы возмутиться, и Министерство что-нибудь организует. Чтобы помочь оборотням». «Это вряд ли». Гарри неосознанно скользнул взглядом по оборотню рядом, но краем глаза зацепился за кое-что другое: зайцы, которые шли за ним, исчезли. Вместо них был десяток диких петухов. Ему вспомнились каштаны на берёзе. «Том, у меня иллюзия глючит уже второй раз. Ты видел?» Тот не ответил. — Эм, — Гарри решил попытаться, — а мы разве не зайцев ловили? Мужчина странно глянул на него. — Парень, ты устал. Весь день носился. Я сам разделаю петухов, отдохни, поспи. Томас уходит по ночам, попросись к нему. «Я спросил Блэка, Барти и твоих дружков, они все изначально видели петухов. А я смотрю через твои глаза, а не через шар, так что я тоже видел зайцев. На шарах всё нормально. Это только ты видишь что-то не то». Сердце забилось быстрее. — Парень? — мужчина остановил его и заглянул в лицо. — Ты в норме? — Наверное, — отозвался Гарри не без усилия. — Видел галлюцинацию, кажись. — Придём и ляжешь спать. Не обсуждается. Гарри хмыкнул. — Вы напоминаете мне моего друга. — Одного из тех, кто «намного, намного страшнее оборотней»? — мужчина улыбнулся, зловеще обнажив острые зубы, и сходство стало ещё явственнее, так что Гарри даже фыркнул. — Именно. «Не откровенничай с ним. Он всего лишь мутное отражение из прошлого. Не забывайся, держи ухо востро». Улыбка Гарри тут же угасла, и дальше они шли молча. Сон ему не требовался, как и отдых, так что на ночь к Томасу он напросился-таки, но попросил того остаться с ним. Нужно было научить его приманивать добычу без палочек. Если и это пройдёт успешно, останется научить его создавать так называемый доспех на конечности. Изначально Том научил его создавать целую конечность, думая, что это может пригодиться. Тот материализовался без руки, и Гарри пытался снова и снова, пока не смог сделать ему настоящую работающую серебряную руку. Потом Гарри подумал, что было бы полезно уметь создавать не целую конечность, а что-то вроде перчатки на неё, которая могла бы защитить от повреждений и использоваться как инструмент. Оказалось, не зря учился. Опасность заключалась в том, что это была трансфигурация на живом человеке. Она была почти-почти запрещена из-за своей травматичности. Настоящего человека он бы не стал учить так быстро и с таким лёгким сердцем. В иллюзии у всех всё выходило успешно. На том спасибо. Когда Гарри перешагнул порог дома Томаса, ему явилось откровение: изнутри его комната выглядела абсолютно так же, как и кухня, в которой он пил чай с беременной женщиной, женой лесничего. В другой деревне. Часов восемь назад. И эта женщина тоже была здесь и смотрела на него вопросительно. Гарри стоило огромных сил не выбежать из дома. Не рвануть как можно дальше отсюда. Он помнил: за ним наблюдают сотни человек. — Томас? — обратился он к женщине. — За день успел забыть, как я выгляжу? — усмехнулась женщина мужским голосом. Гарри на дрожащих ногах уселся за стол напротив неё и потёр глаза в надежде, что это поможет, и видение рассеется. Не рассеялось. — Давид сказал, что тебе нездоровится. — Давид? — Ты ходил с ним на охоту. Кстати, спасибо, — женщина наклонила голову и попыталась заглянуть ему в глаза. Выпирающий живот оказался прижат к столу перед ней. Гарри потряс головой и посмотрел так сильно вниз, что Томас, наверное, видел только его макушку. — Гарри? — Всё нормально. — Зачем ты врёшь? — просто усмехнулся... усмехнулась... — Ты видишь не меня? За ним смотрят глаза, сотни глаз. Он не должен признаваться, что сумасшедший. Он так хотел ответить «Да». — Гарри? — Извини, у меня что-то с головой, — выдохнул он отрывисто, — болит и кружится. Не знаю, смогу ли научить тебя ещё чему-нибудь сегодня. — Ты уже сделал больше, чем я мог бы представить в самой фантастической мечте. Катерине теперь не придётся вслепую и спотыкаясь ходить за водой и разливать половину по пути. Она потеряла зрение резко и не так давно. Никак не может привыкнуть. А благодаря тебе она может разжечь огонь и призвать воду, и даже если подожжёт что-то не то, сможет почуять и потушить. Сама. Гарри улыбнулся. Когда он не видел перед собой беременную женщину и просто слышал знакомый голос, ему было намного легче. А сами слова обернули его сердце в сладкую тёплую вату. Пусть даже это всё не по-настоящему. Он расшибётся об стенку, но спасёт душу этого парня от вечных скитаний по мёртвому поселению. «В шарах всё ещё ничего странного. Некоторых напрягло твоё поведение. В иллюзии не должно ничего болеть и кружиться, постарайся держаться и не подавать виду в будущем. Когда всё кончится, пойдём переговорим к Альбусу, я пока не понимаю, в чём проблема – в шарах или в самой иллюзии. И не могу появиться, чтобы проверить». Гарри вздохнул и поднял глаза. К счастью, Томас уже снова стал собой. Глубоко под кожей, где-то в самых костях, Гарри было комфортно с оборотнями, как ни с кем другим, потому что даже его галлюцинации, странное поведение, несоответствующие возрасту познания никак не повлияли на отношение к нему, хоть они и знали его меньше суток. Можно списать на повышенную внушаемость, но его иллюзия как раз глючила, и они не были внушаемы. Он был странным среди странных, значит, был здесь своим. — Какие у тебя планы на будущее? — спросил Гарри. — Не знаю. Я думал, что не доживу до своего возраста. Теперь я... в некотором... замешательстве. Хотел стать невыразимцем, но на практике в академии произошёл несчастный случай, меня обратили. С тех пор я не мог никуда устроиться. Всю жизнь усердно учился, а тут вдруг передо мной закрылись двери на любую приличную работу. Я даже не мог подрабатывать каким-нибудь разнорабочим, даже у маглов, ничего не умел делать руками, — Томас зевнул. — Совсем ничего. Потом меня нашёл Давид. — Сочувствую. — Сочувствия приняты, — хмыкнул тот и заметил: — Тебе лучше. — Да, — улыбнулся Гарри, — давай я научу тебя приманивать живность. Пополните свою ферму. Только не говори Давиду, что я не лёг спать. Не представляю, как противостоять угрожающей отцовской фигуре. Томас рассмеялся. Время шло, и пропорционально тому, как приближалась полная луна, борозды усталости всё сильнее уродовали лица людей вокруг. Несмотря на это, они улыбались Гарри, когда он приходил, развеивая царивший вокруг ореол безысходности. Всех, кто захотел, он научил абсолютно бесполезному, но красивому заклинанию, вызывающему стайку призрачных бабочек всех цветов радуги, летающих по дому и ненавязчиво подсвечивающих уголки, которых никогда до этого не касалась ласка солнечного света. Все женщины и подростки были в восторге. Мужчинам, кажется, было достаточно чужой радости. Слепой Катерине подобная забава была ни к чему, так что Гарри пришёл и подпилил все острые углы её деревянной мебели, чтобы она могла в собственном доме чувствовать себя более комфортно. Потом они вместе приготовили петуха на костре, и Гарри следил, чтобы она не обожглась. Половину она отдала ему, пыталась потрепать его по плечу, но промахнулась и просто водила рукой в воздухе какое-то время, пока Гарри не поймал её ладонь и не оставил на её дрожащих пальцах невесомый поцелуй, как настоящий джентельмен. Смущённая улыбка омолодила её обременённое мукой лицо. Может, Гарри именно это нужно было: Том не мог появиться здесь, и связываться мысленно было не очень удобно, чужие эмоции в иллюзии не чувствовались так отчётливо, как обычно. У него было ощущение, что он в отпуске. Он поселился дома у Томаса и никогда не спал, а тот не задавал лишних вопросов. Вечером второго дня к ним пришёл Давид, и под руку он вёл Катерину: она сама приготовила им халву из тех немногих запасов, что лежали на чёрный день. Пальцы женщины были перебинтованы, невидящие мутные глаза пытались найти Гарри и Томаса. Тогда Гарри научил нескольких человек лёгкому беспалочковому исцеляющему, чтобы те потом научили других; а потом рассыпался в комплиментах приготовленной халве, которую на самом деле даже не мог попробовать. Скрытые бинтами пальцы Катерины он тогда взял в свои и вылечил сам, параллельно думая, что та, наверное, и была тем, кто покончил с собой, вонзив нож в сердце. Она не могла завязать узел для петли и не могла разглядеть вены на руках. Её душа должна скитаться вместе с Томасом в этом покинутом месте, и Гарри решил, что обязан спасти и её; что бы он ни придумал потом делать с этими душами, это было бы лучше, чем бесконечное хождение кругами с полосой удушья на шее и раной в груди. Да, он был уверен, что повесившимся был именно Томас. Гарри выяснил, что тот и так давно планировал повеситься в независимости от того, что произошло на третий день. Он думал о Давиде. Думал о лесничем и его жене. Давид мог быть ещё жив. Если нет, Гарри не знал, где его искать. Пара волшебников вряд ли после смерти осталась бы на земле: им была открыта дорога в посмертие, где они могли проводить время втроём с нерождённым ребёнком. Иллюзия продолжала вести себя не самым адекватным образом, и периодически Гарри не узнавал людей перед собой, потому что видел кого-то другого, и Давид всегда доводил его до дома Томаса, где он и сидел в ожидании, когда глюк закончится. На яблонях росли сливы, а на сливах – яблоки. В домах случайно появлялись телевизоры и радио, передающие одни помехи. Часы останавливались. Гарри перестал обращать внимание, когда понял, что все эти глюки не были для него опасны. Том выходил на связь, чтобы сообщить, что в шарах-наблюдалках до сих пор не отражались встреченные им странности, и что теперь, когда подходил третий день в иллюзии, на трибунах творился хаос. Шар был один на несколько человек, а им хотелось увидеть результаты всех чемпионов разом. Кто справится? Кто нет? Все пересаживались по несколько раз и разводили возню, чтобы присоединиться к группам, у которых было четыре разных шара. Сириус, Барти, Том, Рон и Гермиона и ещё несколько его однокурсников спокойно сидели позади и смотрели за Гарри. Гермиона изредка подглядывала в чужие шары. Давид не сгорбился и не дышал тяжело, как остальные. Он расположился на улице, в самом дальнем краю поселения, разложил на столе, принесённом из дома, склянки с зельем и лист пергамента с именами. Кусок угля служил ему пером. Гарри стоял рядом с Давидом. Люди постепенно выползали из своих домов, чтобы выпить зелье, отправиться дальше в гущу леса и провести там ночь. — Я побуду с вами до самого конца, — прошептал Гарри, — а потом аппарирую. Не забывайте помогать друг другу. С беспалочковой магией вы сможете постепенно устраиваться на работу, всё будет хорошо. — Кого из нас ты сейчас успокаиваешь? — устало отозвался Давид, и Гарри фыркнул. — Нас обоих. Тогда это и случилось. Хлопки многочисленных аппараций резанули Гарри по ушам, и они с Давидом стали озираться по сторонам. Остальные были слишком измучены, чтобы заметить. «Фенрир». Гарри и без Тома догадался, кто это, с первого взгляда. Живая легенда с дурной славой. Фенрир был ещё молод и не выглядел так омерзительно, как в настоящем. Если бы не кровожадность, исказившая всё его тело от острых ногтей до зверского излома бровей, он мог бы даже показаться мужественным греческим богом. — Кто тут главный? — бесцеремонно потребовал он. Взгляд Гарри инстинктивно метнулся к Катерине, как к самому уязвимому человеку среди всех. Он успокоил её согревающим заклинанием. — Вы невовремя, — невозмутимо отозвался Давид, — скоро полнолуние. Вы должны уйти. — Посмотри на меня, мужик. Похоже, что я боюсь полнолуния? — оскалился Фенрир. За его спиной вырастали тени в капюшонах и масках. — Ты тут главный? — Я. — А это что за сопляк? — он указал когтистым пальцем на Гарри. — Не оборотень. Надо это исправить. Давид пихнул его себе за спину, чтобы скрыть от пожирающего взгляда Фенрира. Гарри на мгновение захотелось расплакаться. Почему это всего лишь иллюзия? Почему он не может их спасти? Почему это всё так реально? — Ладно, оставь себе свою игрушку, — сально улыбнулся Фенрир. — Я посланник с добрыми вестями. Вы присоединитесь к Пожирателям Смерти. Тёмный Лорд гарантирует вам защиту от Министерства и ваших врагов. Уродцы в пиджаках скоро примут закон о правах оборотней наравне с людьми, я не добился большей милости. Но с вами мы сможем возвыситься над обычными волшебниками, сила в количестве и единстве. Оборотни – стая, и мы должны держаться вместе и помогать друг другу, — Фенрир по-хозяйски обвёл рукой их дома. — Чем вы тут и занимаетесь, собственно. Только теперь нас будет больше. Тёмный Лорд – ваша единственная надежда. Вы и сами это понимаете. Как часто к вам приходили, чтобы помочь? — злобно усмехнулся он. Давид всё так же невозмутимо смотрел в ответ. Гарри допустил шальную мысль об альфа-самцах в волчьей стае. Он мог так чётко это представить, будто видел на самом деле: колебания на лице Давида, напуганные и уставшие оборотни позади, нервно поднимающие голову, чтобы удостовериться, что луна ещё не взошла, и всеобщее отчаяние, воцарившееся после слов «Как часто к вам приходили, чтобы помочь?» Вот как это всё случилось двадцать лет назад. — Зачем вы пришли сейчас? — Это интересная часть, — довольный оскал расплылся по лицу Фенрира, и он шагнул вперёд, шаг, ещё шаг, и встал прямо перед Давидом, — у вас же нет палочек? Министерство никогда не отдаст их вам обратно... «Это ложь, и я не заставлял его говорить это». Гарри примерно понимал, к чему идёт дело, и почему Том решил оправдаться. — ...так что вы можете забрать палочки у тех, кому они больше не будут нужны. Видели деревушку по соседству? — И вы хотите, чтобы мы отправились туда, обратились и вырезали всю деревню? И тогда наутро у нас будут палочки, права и безопасность. Гарри на нервах закусил губу и впился взглядом в лохматый затылок Давида. — Смекаешь, — Фенрир больше не улыбался. Он протянул ладонь для рукопожатия. Рука повисла в воздухе. Молчание затягивалось, и на обезображенном злостью лице Фенрира пронеслось убийственное намерение. Тогда Давид сказал: — Нет. — Что ты сказал? — куцые волосы разъярённого оборотня встали дымом. — Нет. Спасибо вам, что пришли помочь, но мы не будем этого делать. — Ты блядский предатель, — прорычал Фенрир и подошёл к Давиду вплотную. Тот не шелохнулся. — У вас нет выбора. Вы сдохнете в этом своём подобии деревни, кто от голода, кто от охотников на оборотней. Этого ты хочешь для своей стаи? — Они не животные. Это люди, а не моя стая. Я не их вожак. — Конечно не вожак! — даже Гарри немного съежился от этого возгласа, а ведь он стойко выносил даже гнев самого Тёмного Лорда. — Какой вожак станет обрекать свою стаю на погибель? Ничтожная подстилка! Давид молчал. — БЛЯДСКИЙ ПРЕДАТЕЛЬ! — повторил Фенрир и собрался наброситься на Давида, и тогда Гарри выпрыгнул из-за его спины и наставил палочку на взбешённого оборотня. В воцарившейся тишине стали слышны лишь хрипы Фенрира. Он отшатнулся, из его носа валил дым, а когда он открывал рот, дым валил и оттуда, он схватился за горло, глаза налились кровью и вылезли из орбит – из-под его обвисших век выплыли два дымных облака. Пожиратели позади оживились и собрались броситься в бой, но Фенрир предупреждающе махнул им рукой. Гарри снял заклятие. Давид мазнул по нему нечитаемым взглядом и снова сосредоточился на Фенрире, всё ещё одной рукой закрывая Гарри от него. — Уходите. Фенрир хрипло рассмеялся. Его злорадство разнеслось эхом по всему лесу. — Вам... повезло, что у меня... с собой сегодня не... моя стая... а эти бесполезные слизняки... Удачно сдохнуть! — задыхаясь, скрипучим голосом пожелал он и ещё раз махнул своей банде. Послышались хлопки аппараций. Гарри обернулся: знакомые лица были наполнены страхом. Томас издалека смотрел на него, не пытаясь сморгнуть слёзы, а Катерина повисла на его руке и тряслась. — Всё закончилось! — громоподобно провозгласил Давид. Гарри ещё не слышал, чтобы тот повышал голос. — Всё хорошо, ничего не бойтесь, следите друг за другом. Подходите сюда. Действуем как обычно, а завтра обсудим происшествие. Гарри не мог и представить состояние Давида. Когда Фенрир стал убеждать, что он обрекает своих людей на смерть, Гарри думал, что это конец. Что придётся бежать в соседнюю деревню и отбиваться от тех, кто сегодня улыбался ему и смотрел с благодарностью. Ответственность, которую Давид на себя взял, наверняка грозила его раздавить, но никто не спешил разделить её с ним: когда Фенрир плевался ядом и угрозами, все молчали и боялись даже дышать. И Гарри думал, что, будь это всё правдой, никто бы не решился на следующий день сказать Давиду, что он совершил ошибку. Пока он размышлял, очередь подошла к концу. Все поплелись глубоко в лес: спереди самые медленные и болезные, а сзади Гарри и Давид. — Ты знал, что это произойдёт? — донеслось до Гарри. — Когда просил меня подумать дважды. — Я не знал, что произойдёт именно это. — Спасибо, что напал на него. Иначе не уверен, что всё закончилось бы хорошо. На самом деле у меня совсем нет сил. — Знаю, — Гарри не стал пытаться поддержать Давида за плечо или руку, тот был слишком огромным. — Помните, я говорил, что вы мне напоминаете моего друга? Чем более беспомощным он себя чувствует, тем более грозным кажется. — Гарри, — вздохнул тот, будто воздуха не хватало, — ты, спасибо тебе. Но ты должен уйти. Скоро начнётся. Гарри не стал прощаться: молча сжал чужое предплечье, потом резко отпустил и побежал вперёд, в начало их шествия. — Это ты? — слепо повела носом Катерина, которую под руку вёл Томас. — Ты... — Это я, — отозвался Гарри и заправил прядь волос ей за ухо, — мне пора уходить. Она обессиленно кивнула. Гарри больше на неё не смотрел и подбежал к Томасу. Они молча смотрели друг на друга какое-то мгновение и думали, наверное, об одном и том же. Они могли бы быть друзьями. Гарри, так и не сказав ничего из того, что хотел, сжал его плечо, потом отпустил и остановился. Вся процессия прошла мимо него и, смотря в затылок Давида, Гарри аппарировал в деревню, где жили лесничий и его жена. Посреди улицы летали магические сверчки, освещающие тропинку даже ночью. Он просто опустился на землю, сел в позу лотоса, закрыл глаза и стал ждать. Последним, что уловил его слух, был далёкий протяжный вой. В этот же момент его выдернуло из иллюзии. Первым, что уловил его слух, был восторженный шум толпы. Крики, визги, голоса, пытавшиеся сказать что-то конкретное, но утонувшие во всеобщем гомоне. Гарри совершенно не хотелось праздновать. Телом он больше всего хотел спать, а сердцем – отправиться искать души Томаса и Катерины. На трибунах он глазами нашёл своих и не смог сдержать улыбку: Сириус размахивал обеими руками и даже подпрыгивал, чтобы обратить на себя внимание, одновременно что-то крича. Улыбка Гарри отрастила зубы, и он помахал в ответ. Гермиона с Роном помахали ему тоже, и последний от радости обнял и приподнял подругу над землёй. Гарри видел, как она смеялась, но не слышал. Рядом с ними скакала Джинни, прямо как Сириус. Очевидно, они все были уверены, что он победит. Барти сидел и улыбался. Том просто сидел. Точно. Им же ещё разбираться с Дамблдором по поводу глюков в иллюзии. — Шары заколдованы, — окончательно подтвердил Дамблдор, последний раз проведя над ними длинными пальцами. — Только те, что показывали Гарри. — И кто это сделал? — ровно спросил Том. — Это мог сделать кто угодно. Они лежали прямо здесь, в палатке, весь вчерашний день и всю ночь. — Волдеморт усердно пытается пробиться в сознание Гарри уже минут сорок, — сообщил Том двум удивлённым лицам перед собой. — Очевидно, с чьей подачи шары были заколдованы. Но это не может быть он сам. Ты же поменял мнение барьера на мой счёт? — Дамблдор кивнул. — То есть, это кто-то из школы. — То есть, у него уже сторонники внутри школы? — Гарри нахмурился. — И когда успел? Ты бы на его месте когда успел? — За те двадцать минут между тем, как забрал ритуал и аппарировал. Я бы успел. Он – не знаю. Что и кому он мог наобещать? — Том вдруг замолчал. — О. Он же выглядел, как я. Надо искать того, кто теперь будет смотреть на меня иначе. — А если он нашёл сторонника раньше, а не в те двадцать минут? — Тогда у нас нет шансов. Любой я, не важно насколько сошёл с ума, потребовал бы обет, препятствующий проникновению в мысли. Чтобы никто не мог узнать мои планы, просто поймав моего сторонника. — А насколько надо быть сильным, чтобы заколдовать шары и добавить в иллюзию что-то своё? — подумал Гарри вдруг. — Звучит, как что-то сложное. — С шарами бы любой идиот справился, если бы знал, что надо сказать и как палочкой взмахнуть, — задумчиво ответил Том. — А вот внутри иллюзии что-то менять... Я бы даже предположил, что Волдеморт лично этим занялся. Это могли быть два разных человека. — Ну вот я, например, мог бы в иллюзии что-то поменять? — Если бы знал, что делать, то да, но не получилось бы так же детально. Ты, полагаю, мог бы разве что менять цвет вещей. — Надо рассказать всем, — заявил Дамблдор в воздух, а потом повернулся к Гарри, — пока жюри не вынесли оценки. Твоя иллюзия по итогу оказалось и сложнее, и эмоционально более нагруженной, чем у остальных. Все чемпионы бодрые и уже празднуют, а ты с ног валишься. — Может, это не глюки виноваты, — просто пожал плечами Гарри. Ему не особо нужно было первое место, и он не хотел наводить шороху. — Просто больше никто не выбрал пойти к оборотням. Не могу утверждать, но там, кажется, при любом раскладе было бы сложнее. — Нет, надо рассказать, — Том согласился с директором, и Гарри зыркнул на него, как на предателя, — это будет чудесно для твоей и моей репутации. Плюс тысячи галлеонов за победу в Турнире. Ещё скажи, что они тебе не нужны. — Они мне не нужны, — честно повторил Гарри и усмехнулся. — Тогда отдашь мне, когда победишь. Гарри пнул его в голень. После оглашения результатов им устроили импровизированный поход в Хогсмид, потому что приехало слишком много родителей и родственников, и никто не хотел слишком поспешно прощаться. Гарри победил. Дамблдор всё-таки рассказал о стороннем вмешательстве в его иллюзию, но он и так побеждал. Никто больше не смог спасти абсолютно всех. После долгих церемоний Гарри с Томом опять пошли к Дамблдору, но уже чтобы поговорить о самих событиях двадцатилетней давности: как Гарри и предполагал, никто не имел представления о том, где сейчас оборотни, напавшие тогда на деревню. О Давиде никто слыхом не слыхивал. Некоторых поймали – тех, кто после перехода к Волдеморту особо зверствовал и привлёк к себе внимание. С разочарованным вздохом Гарри отпросился у Дамблдора на ночь из замка, чтобы посетить поселение. На «Зачем?» они с Томом молчали, как дохлые рыбы. Теперь же они всей оравой арендовали себе банкетный зал (точнее, Барти арендовал; и это только по названию был банкетный зал – по сути, просто отдельная комната с длинным столом, такая же обшарпанная, как остальные) и назаказывали вкусностей, десертов, кофе, а также апероль и амаретто, чтобы не продолжать глушить водку. Сириус гордился им сверх меры за решение пойти к оборотням. Гарри это благоразумно не комментировал и только с улыбкой принимал похвалы. Рон с Гермионой ещё час назад выжали из него всю душу объятиями с двух сторон. Барти держался спокойнее и только потрепал его волосы. Уже сильно позже, на следующий день, Гарри заметил, что тот подсунул ему в карман амулет, помогающий держать сознание чистым и ясным, когда на него воздействуют слишком много. Том тогда сумасшедше улыбался, признав, что даже не заметил, когда Барти его подложил; думал, то было лишь случайное прикосновение. В любом случае, это был один из самых продуманных подарков среди всех, что ему когда-либо дарили. — Тоня всё трясётся за свои компенсации, хочет каждую вонючую медную монету стрясти с Министерства, придумывает какую-то хрень, как с ней ужасно обращались. Как будто кто-то поверит, что эту кобылу смог бы кто-то тронуть. И ведь верят же! — размеренно вещал Барти, и Том посмеивался, как дебил, из-за чего все смотрели на него соответствующе. — Скоро денежки польются рекой. — Уже льются, — заметил Сириус и расплылся в пьяной улыбке. — Нормальная тётка. И хорошо сохранилась. — Фу, заткнись, — рассмеялся Гарри, — ты знаешь, сколько ей лет? — Знаю! — воскликнул тот, как будто до сих пор не мог поверить. — Потому и говорю: очень хорошо сохранилась. И её подружки тоже, — он пощупал себя за несуществующую грудь, и Гарри с друзьями синхронно скривился. — Мистер господин Сириус, ты ужасен, — подвёл итог Рон. — Вы бы видели лица остальных чемпионов, — улыбалась Гермиона, подперев щёку рукой, а другой – размешивая кофе. Гарри мысленно поблагодарил её за смену темы. — Никто даже не догадался, что можно пойти к оборотням. Гарри, ты настоящий гений. — Гений! — утвердительно выкрикнул Сириус и ткнул в Гарри пальцем через весь стол. — Вот это мой крестник! Мегакрутой, ультрауспешный... — Да-да-да, — прервал его Гарри сквозь смех. — Спасибо. До конца жизни меня хвалить будешь? Впереди ещё два испытания, побереги красноречие. — Тебе же Перси пытался помочь с этим? — снова Гермиона. — Думаешь, с остальными тоже подскажет? Гарри пожал плечами и стрельнул взглядом в Тома, который за всё время издал только дебилистический смех и больше ничего. Тот встретил его взгляд. Гарри стало жарко. В глазах напротив было обещание, и он не знал, предвкушать или бояться. — Я не знаю, — вернулся он к разговору, — и вообще не понимаю, что у него на уме. С чего вдруг стал таким участливым? Может, его прокляли делать добро в тот день? — Я бы почувствовал, — Том покачал головой. Теперь, когда тот открыл рот, внимание переключилось на него. — Это ты научил Гарри делать магмовый доспех? — у Рона глаза засверкали. Гарри резко вспомнил, что этих двоих связывает обоюдоострый обет. Как странно. — Я научил его делать целые конечности, доспех он сам додумал. Там я участвовал в качестве тренировочного манекена. Гарри показалось на мгновение, лишь долю секунды, что время остановилось, а Тому за этим столом, в этой компании было уютно и комфортно; он так пренебрежительно отозвался о своём участии, как будто не сделал на самом деле большую часть работы. Как будто ему не надо было выставлять себя богом, чтобы быть здесь и не чувствовать угрозы. Их взгляды снова пересеклись, и Гарри подмигнул ему, пряча нижнюю половину лица за бокалом, из которого пил ликёр. Никто не остановился, чтобы посозерцать их интимный момент, и Гермиона спросила: — То, что ты бросил в Фенрира, это же Фумос? Фумос Интрапулмо. Вы изобрели его пару лет назад. — Да, — ответил Том за него. — Предупреждая все вопросы: да, всё, что вы видели, я с ним изучал. — С тобой неинтересно разговаривать, — махнул на него рукой Сириус, — давайте лучше я расскажу, куда мы ездили на прошлой неделе и кого видели. Вы все сдуреете от шока. Гарри в итоге не сдурел от шока, зато некоторая дурость ударила в голову вместе с ликёром, уже когда они возвращались в замок. Стоял совсем поздний вечер. Остальные чемпионы не наглели настолько: разошлись несколько часов назад и, вероятно, уже отсыпались, а Гарри, который больше всех хотел спать, до сих пор куралесил. Он забыл, что отпросился в поселение именно на сегодняшнюю ночь, поэтому напился. Беспокоить Дамблдора ещё раз не хотелось. Гарри подумывал над вариантом «два пальца в рот». Когда он отвлёкся от мыслей о пьянстве, было уже поздно: Том привёл его не к гриффиндорской башне, а к двери в свои покои. Потом он вспомнил обещание в красных глазах. Гарри резко протрезвел. — Том... — Я не буду тебя трогать, если ты не захочешь, — отозвался тот, и затянул их обоих внутрь. — Мне кажется, нам стоит об этом поговорить. — Я слышу все твои мысли, нам не о чем разговаривать. Не порть мне настроение. Гарри послушно заткнулся. С тех пор, как он узнал, мысли о гомоэротических нежностях его покинули. Ему хотелось, ему не хотелось, его тянуло к Тому и тянуло от него блевать, и он раскачивался на этих двух ступеньках, не зная, на какую в итоге запрыгнуть. Он скучал по времени, когда мог остаться с Томом вдвоём и запросто схватить его за шею и притянуть к себе, но сейчас он не мог представить себе то же самое. Может, нужно было больше времени, а может, никакого времени не будет достаточно. — Всё, испортил. Иди отсюда, — Том закатил глаза и махнул рукой на дверь. Гарри не собирался уходить. Улыбнулся своему уберпсихопату, подошёл и просто обнял его, прижавшись к неподвижной груди щекой. Длинные волнистые волосы щекотали ему нос. — Спасибо, что столькому меня научил, и что помогаешь мне с моими хотелками. Мне очень понравилось чувствовать себя компетентным. Поэтому ты всегда такой самодовольный, да? — чужие руки наконец-то обвили его в ответ. — Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что ты со мной. Том расхохотался. — Какой же ты больной, — голос его улыбался, — двадцать второй псалом? Гарри согласно промычал. — Ладно, — выдохнул Том, — оставим твои гнусные домыслы о моей сексуальной озабоченности на другой день. Садись. Гарри отцепился от него и сел на кровать. Том присел перед ним на колени, и их глаза оказались на одном уровне. — Сейчас я буду тебя хвалить, — предупредил Том, — я горжусь тобой. Ты уместно использовал то, чему я тебя научил. Я рад, — он нахмурился на мгновение, как будто забыл, чему же рад, — что мои усилия не прошли даром. Я жду момента, когда ты сможешь сотворить собственное заклинание. И очень жду, когда мы пойдём искать души твоих новых знакомых, и можно будет начать делать твой мешок с исполнением желаний. — Ты реально сможешь сотворить подобное? — Не заставляй меня обещать. Я не знаю. У меня есть идеи, как это воплотить, но ты должен понимать, насколько изначально нереалистична эта задумка. — По-моему, очень реалистична, — Гарри расплылся в улыбке, схватил Тома за шею и притянул к себе, как раньше, но вместо привычного просто прислонил их лбы друг к другу. Тот только поддался. Глаза блуждали. — Спасибо. Ты сегодня такой хороший. — Это ненадолго. — Не сглазь. Гарри так хотел его поцеловать. У него болело всё тело. Том хвалил его немного чаще, чем раз в никогда, и ещё реже за день не делал ничего такого, что его расстроило бы. Но это было влияние момента. Завтра он себя возненавидит, уже через час он себя возненавидит, он давно простил Тома и не простил себя – за что, сам не знал. И с Томом он не мог так поступить. Целовать его сегодня и воротить нос от него завтра – нет. Просто нет. Пока он, трезвый, не соберёт чувства в кучу, они будут сохранять дистанцию. Гарри склонился вперёд и вбок, упал лбом на чужое плечо и остался там. Магия вибрировала вокруг них. Как Том и говорил годы назад: «Можно в порыве чувств взяться за руки и получить энергетический взрыв, а можно сухо поцеловаться и не получить ничего». — Ты должен мне желание, — тихо проговорил Гарри ему в плечо. — Помнишь? — Помню. — Ты знаешь, что я хочу попросить. Я ждал хорошего момента. — Знаю. — Итак?.. Том обхватил его голову с двух сторон, поднял и пристально уставился глаза в глаза. — Я так и думал, что попросишь сегодня. Поэтому мы сразу так удобно расположились. Гарри фыркнул и проник в чужой разум. Том открыл ему сознание. Гарри тяжело было думать свои – что он спросит – мысли, потому что они постоянно перемежались с чужими – может, про школьные годы – а ведь Том жил так уже больше десяти лет. Надо быть, наверное, очень крутым легилиментом и окклюментом – конечно – чтобы не сойти с ума. Можешь начать закрывать своё сознание – у него в голове звучало два внутренних голоса почти параллельно – тогда мысли будут течь в двух раздельных потоках. К этому, должно быть, да, трудно привыкнуть. Что ты... — Что ты хочешь узнать? — спросил Том. Он думал, что Гарри будет – ничего я не думал – интересно посмотреть его школьные годы – ты ослышался – а Гарри сам до сих пор вспоминал дурацкий смех Тома в ответ на историю про неё – я просто хотел прикинуться пьяным и меня не трогали бы... — Покажи мне Долохову. Что-нибудь о-очень чокнутое. Только конченные могли с тобой тогда общаться. Или твоё красивое лицо её подкупило? Мелкий говноед, надеюсь твоя ревность тебя сожрёт... — Смотрю, в уме ты много ругаешься. Ты говноед – пусть думает свои обзывалки, сколько хочет – мой дорогой, я рос в приюте, ты не слышал настоящих обзывалок, я очень нежен с тобой – о, спасибо, как милосердно – захлопни свою хлеборезку, я показываю. Взгляд Тома расфокусировался, и у Гарри перед глазами встал класс Древних Рун. Преподаватель был ему не знаком. Ему было холодно – после дневника я постоянно мёрз – он смотрел на профессора и не мог двигать головой. Действительно смотрел глазами Тома пятидесятилетней давности – ты не обсчитался – и мог видеть только то же, что и он. Только профессор отвернулся, и Том резко обернулся и начал размахивать руками перед своим лицом, смотря на девушку в конце класса – я почти не могу вспомнить её лицо – и её черты лица как-то хаотично пытались собраться в правильный пазл. Та тоже размахивала руками – имбецил, это язык жестов – а единственным, видимо, что Том мог вспомнить о ней – это волосы. Длинная и зализанная назад полоса пшеничного цвета. Они открывали вид на её нетронутый подростковыми прыщами лоб – я ненавидел её – и густые брови – ненавидел и завидовал, у меня были прыщи на лбу. Я думал, дело в чёлке, которая вечно лежит у меня на лбу – они продолжали разговаривать жестами, а лица остальных однокурсников сливались в однородное месиво – так что я решил тоже походить с зализанными волосами, и я выглядел как клоун. Господь, как я ненавидел её. — У тебя красивый лоб, и ты нормально выглядишь с зализанными волосами. — Ты один так думаешь. — Ты даже в оборванном тулупе будешь выглядеть, как король. — Сейчас мне глубоко плевать, как я выгляжу, если ты не понял. — Это враньё. — Я завтра буду вести урок с зализанными волосами, если хочешь. Мне реально всё равно. Гарри проигнорировал его и вернулся мыслями в класс Рун, профессор снова повернулся лицом к классу, и жестовые переговоры оборвались, оставшееся время урока летело, как в трансе – готовься морально – потому что Том вообще не слушал. В голове Гарри пронеслась вереница чужих мыслей про предстоящий обед, про дневник-крестраж, про вызывающее раздражение тупое лицо Абраксаса Малфоя, и даже само карикатурно тупое лицо пронеслось перед глазами, как пролетевшая мимо белая вуаль, потом Том на что-то злился, потом вспомнил, на чём остановился в последней книге, которую читал, а потом урок закончился. Он и Долохова – ты приготовился? – вышли вместе, держась на почтительном расстоянии, а как дошли до какого-то Богом забытого угла, нырнули туда и начали... — Ого, — выдохнул Гарри. ...начали целоваться, Долохова была с ним почти одного роста, и никому не приходилось наклоняться или поднимать голову, она до крови укусила его за губу, и он толкнул её в стену в наказание, и – оу – она толкнула его в ответ, он ударился затылком и на секунду всё перед глазами стало чёрным, злость поднялась по его телу и сконцентрировалась на губах, и он, как сумасшедший, укусил её за щёку слишком сильно, грозясь оторвать кусок плоти, она зашипела от боли и, накрыв его лицо ладонью, отпихнула от себя – мне очень надо было расслабиться, Альбус в очередной раз лез ко мне в душу, и я не хотел убить кого-нибудь в школе – а потом она подалась вперёд и вполне пристойно целовала его, сильно прижав к стене за плечи, чтобы он не вырывался – это был чудесный день – игнорируя, что в нескольких метрах от них постоянно ходили люди туда-сюда, в один момент она укусила Тома за язык слишком сильно, как и он её до этого – её никогда не интересовали мужчины, меня никогда не интересовали женщины. — Вы заходили дальше? Перед глазами мелькнула какая-то неясная сцена и тут же исчезла. — Ты не готов это увидеть. Да, мы заходили. Но это я тебе никогда не покажу. — Из уважения к ней? — Из уважения к себе. — Ты любил её? — Я ненавидел её, как и всех остальных. Просто её было легче терпеть – сцена становилась нечёткой, как будто в перемотке – я ненавидел весь мир и ненавидел её больше всех, потому что мне постоянно приходилось просить у неё помощи с жильём. Перемотка остановилась, и в следующий момент перед ними возник Дамблдор с очень суровым лицом, какого Гарри никогда не видел. Мысли Тома из прошлого взорвались злостью, ненавистью и уйди, уйди, ненавижу, уходи, отъебись, пройди мимо, я порву твоё блядское лицо на части... — Ты так сильно ненавидел его. Конечно – и Дамблдор сказал им остановиться и снял с них баллы, и Том смотрел на отпечаток своих зубов на чужой щеке и чувствовал, как из его собственного рта течёт кровь, и смотрел на Дамблдора снизу вверх тогда, и тот даже нахмурился, когда они столкнулись взглядами, потому что человек не должен быть способен вынашивать столько ненависти, и его спросили, Том, что с тобой, и о, ничего, профессор, нами завладела страсть, извините, мы пойдём, и это была такая наглая ложь, у него даже не встал, он ненавидел секс, и они пошли в соседний угол, чтобы залечить следы от всего этого, но Тому хотелось подержать кровь во рту ещё немного, чтобы наглотаться хорошенько и отвлечься на рвотные позывы. Долохова смахнула с его потного лба прилипшую прядь и скрылась за поворотом, а он представил, как разбивает её голову об голову Дамблдора. Воспоминание закончилось. — Ты когда-нибудь вообще испытывал что-нибудь хорошее? — В основном, когда представлял, что я в Хогвартсе один. — Ты не говорил... что тебе было настолько плохо. Ты уверен, что не болен психически? — Я никогда не отрицал, что болен психически. Что было, то прошло. С возрастом мне стало легче. Наверное, устал злиться. Гарри представил Тома мелким, расхаживающим по школе, как хозяин мира, с обворожительной улыбкой, пока позади его глазных яблок скрывалось желание утопить всех в кровавом дожде. — Примерно так оно и было. — У тебя вся жизнь... всё пропитано такой кровожадностью? — Нет, я говорил. С каждым новым крестражем я становился равнодушнее. — Могу понять, почему ты продолжал их делать. — Вместе с ненавистью из меня ушли и все остатки хорошего. Это я тоже уже рассказывал. Я не хотел быть человеком – и под конец уже им не был. — А сейчас? — Я никогда не хотел быть человеком. Это значило да? Или нет? Не забивай голову. За всё время он ни разу не улавливал от Тома такой же пожирающей ненависти, как в этом воспоминании – потому что мне уже не семнадцать лет – но не мог же он притворяться нормальным до двадцати? тридцати лет? – ещё как мог, беззаботный смех раздался у Гарри в голове. — Был момент, когда ты не ненавидел Долохову? — Ты пытаешься убедить меня, что я всё-таки любил её и не знал об этом? — Сейчас ты заботишься и о ней, и о Барти тоже. — Это мои люди, я не могу не заботиться о них. Но я не обязан любить их. И никто из них не может стоять наравне со мной. Перед глазами разверзлась новая катастрофа: Том в гостиной Слизерина лежал на диване и читал, Долохова лежала прямо напротив, тоже с книгой, и постоянно подсовывала голые ледяные пятки ему под тёплую задницу, и он, не контролируя силу, пинал её в живот, а пятки всё лезли и лезли, Гарри подумалось, что было в этом всём что-то неуловимо неправильное, потому что сейчас Том очень редко дрался руками и ногами, предпочитая проклятия и держаться на растоянии, да и тогда, наверное, уже знал множество пыточных и мог с лёгкостью изуродовать любого, кто ему не нравился – это правда – но Долохова вообще почти не реагировала на удары, а они выглядели очень болезненными, она только говорила, как ни в чём не бывало, пока Том читал и не понимал ни слова, говорила, мол, сегодня последний день, мы устроимся в Министерство, у тебя будет власть, твои люди повсюду, отец Абраксаса уже готов за тебя поручиться, и Том смотрел на неё исподлобья, Тоня, хватит мне зубы заговаривать. Совсем не могу вспомнить её молодое лицо – она, как велено, перестала заговаривать ему зубы, и Том смотрел и смотрел, её черты всё плыли и никак не могли стать настоящим лицом – и не могу вспомнить, что она тогда сказала, но я не разозлился на неё – её рот беззвучно двигался – так редко кто-то не вызывал у меня ненависти, как только открывал рот – она взяла его пятку и положила себе на грудь, но Том отдёрнул ногу, без лишней силы пальцами ног толкнул её в открытый лоб – никто не осмеливался даже подходить ко мне слишком близко, боялись показаться наглыми, а эта кобыла била меня так же больно и сильно, как и я её, но в тот день только терпела, она знала, что уже на следующий день я устроюсь к Боргину и даже не буду о ней вспоминать – и она сказала, Мой Лорд, никогда не беспокойся обо мне. Дура, я ни о ком не беспокоюсь. Мой Лорд, прими мою вечно живую верность. Кажется, я сказал ей тогда первый раз, что ненавижу её, или, может, только подумал об этом слишком громко. — А я просил момент, когда ты не ненавидел её. Неужели нету? Том, молодой и уже расколовший душу несколько раз, отпустил свою магию гулять по гостиной Слизерина, Долохова схватилась за левую руку и с тихим стоном запрокинула голову – это был день, когда я перестал её ненавидеть – она притянула ноги к себе, Том скользнул равнодушным взглядом по вызывающе открывшимся ему бёдрам – мне больше не приходилось быть гостем в её доме, с тех пор, как я раздал Тёмные метки, я был хозяином в их домах, и они не смогли бы отречься, даже если бы захотели. Тома больше не разрывало от злости, как в прошлом воспоминании, и Гарри выдохнул, будто скинув мешок с цементом с плеч. Чужие мысли принесли больше спокойствия и целеустремлённости, чем чего-либо ещё – после пары крестражей круциатусы, которые мы тренировали друг на друге, перестали доставлять мне столько же боли, как раньше, и я даже мог какое-то время устоять на ногах, так что мы перестали тренироваться. Мой Лорд, она выдохнула, но не подняла головы, Том фыркнул, смотря на её открытое горло – я мог и могу довести любого, у кого есть метка, до оргазма, просто умело управляя своей магией, иногда это было в наказание, иногда вместо похвалы, это власть, и мне всегда нравилась власть. Тогда он не думал ни о чём конкретном. — Почему она терпела тебя? — Никто не смел терпеть меня. Они либо подчинялись, либо нет. — У меня сложилось впечатление, что она не подчинялась. — Я позволил ей некоторые вольности, и она не выходила за их пределы. — Не понимаю, что должно было быть у вас в головах, чтобы быть в таких отношениях. — Тебе не надоело думать о ней? — Нет. — Даже мне уже надоело. — Пока есть возможность, я хочу узнать как можно больше. По крайней мере здесь ты не можешь скрыть каждую шальную мысль. — Давай сойдёмся на том, что у нас с ней совпадало чувство юмора, мы долго жили вместе и иногда даже не дрались. Я умею быть очаровательным и сочувствующим. — Точнее, умеешь притворяться таковым. — Какая разница, настоящее или нет, если все в итоге получали так нужное им сочувствие? — Ладно. Что тогда с Барти? — Что с ним? — Он появился уже после пятого крестража? Новая картинка перед глазами, новые ощущения: тело было лёгким, казалось, он летает по воздуху, едва касаясь земли, а не ходит. Море лиц, сливающихся в одно, и все в поклоне – он удивил меня только тем, что совсем не показал страха, пока остальные боролись, чтобы нацепить на лицо уважение, а не ужас – Гарри не знал, это он сам улыбнулся или Том много лет назад, но губы приятно растянулись, Барти, ровесник нынешнего Гарри, не поднимал глаз, ресницы отбрасывали дрожащие тени на щёки, и он протягивал вперёд оголённую левую руку, как и все остальные в толпе – я запомнил его лицо – палочка Тома подцепила его подборок и подняла его голову, но парень всё опускал глаза – он был такой мелкий, я смотрел на него и думал, что смог бы раздавить его голову одной голой рукой. — А когда ты смотришь на меня, о чём ты думаешь? Лицо Барти превратилось в его собственное, фон поменялся, потом снова, и снова, и снова, выражение лица Гарри менялось вместе с ним, быстро, разными цветами сверкало освещение, как будто Том фотографировал его много лет и теперь слишком быстро листал снимки, и тут вдруг долгие секунды в калейдоскопе оборвались, всё стало белым, мягкая мысль проскользнула Гарри в голову незаметно и щекотно, как маленькая змея – много о чём. — Не сбивай меня больше. Попросил Барти – смотри про Барти. — Когда я тебя сбиваю, и узнаётся самое интересное. Том не обратил на него внимание и сцена вернулась к раздаче Тёмных меток, быстро перемоталась до Барти, не смевшего открыто посмотреть в глаза, Том сказал ему будто не своим, повзрослевшим голосом, разительно отличавшимся от такового в прошлом воспоминании, сказал, посмотри на меня, и тут же поймал жадный взгляд золотистых глаз напротив, проник в чужое сознание, у Гарри голова закружилась от двухслойного проникновения, а у Барти в голове не было ничего конкретного, но он даже не защищался: никакого страха, предвкушение, амбиции, желание поддержать друга... Том спросил его, откуда он тут взялся, и у того в мыслях всплыл черноволосый юноша, холодный и величественный, Регулус, Регулус, поддержать, светло-голубые сумасшедшие глаза, Регулус, а потом Том одёрнул его, мол, Пожиратели Смерти – это не клуб для дружеских посиделок, и в качестве ответа Том получил своё отражение, будто прямо там, в этом зале среди преклонивших колени, вдруг посмотрелся в зеркало Еиналеж, где у него была вся мощь, власть и величие мира, неуязвимость и непоколебимость, одновременно с этим Барти в самом дальнем уголке мыслей, покрытых пылью, думал об отце и бесчувственных словах, что вылетали из его рта. — Он говорил, что ты заменил ему отца, и Долохова стала ему второй матерью. — Всё никак не успокоишься. — Ты думал, что не будешь даже вспоминать о ней после окончания школы. — И не вспоминал. Мы не виделись, пока я работал у Боргина, а потом я исчез в Албанию на тринадцать лет. Мы не списывались, со мной связывались только Абраксас и Яксли. Мне приятна твоя ревность. — Я не ревную... — Хорошо. Они вернулись в воспоминание. Том выплыл из чужого сознания – я обратил на Барти внимание, знал, что из него получится что-то блестящее, если только дать стимул – золотистые глаза, наполненные вежливым интересом, не отрывались от него, Гарри иногда видел это же самое выражение на потрёпанном годами лице Барти и по сей день – я и так был не в настроении, меня разочаровало, что все вокруг трясутся от страха, лишь бы я не подошёл и не стал смотреть в их разум тоже – Том наклонился к коленопреклонному Барти, поводил палочкой по его открытой руке, Метка с шипением расползлась по коже, змея сделала пару кругов вокруг запястья, нырнула в череп, высунулась из зубастого костяного рта и замерла, как вечное клеймо принадлежности. После этого голос Тома похолодел, выметайтесь все – я долго еще не давал никому Метку после этого – если жизнью дорожите, не показывайтесь мне на глаза – я думал, как это печально, что я не установил тиранию и даже людей почти не убивал, а никто, кроме какого-то школьника, не мог поклясться мне в верности, только если из страха. Сцена переменилась на поместье Малфоев того времени, оно неуловимо отличалось от нынешнего, может, атмосферой, может, временем года, Гарри не успел понять. Том быстро и смазанно переместился от главных ворот к кабинету, ступая, как хозяин, и эта комната, как и всё остальное, была исключительно его. В его доме тишина была громче любого звука. Стук в дверь – Барти был одним из немногих, кого я учил сам, но он всё ещё был учеником Хогвартса, и я мог положиться на него только летом – Том махнул рукой, и дверь распахнулась, чуть не сбив повзрослевшего Барти с ног – он был сообразительным, терпеливым и послушным – но он так и стоял в дверном проёме, пока Том, оглядев от носков до макушки, не сказал ему войти – вот бы все такими были – и тогда Барти отчитался, ничтожный слуга выполнил задание и ждёт дальнейших указаний, и, боже, прекрати говорить о себе в третьем лице, новых указаний пока не будет, я хочу услышать, что за слова застряли у тебя во рту. Нет, я не смею. Это приказ. У него было не так много близких людей: мать да друг. Мой Лорд, я думаю о Регулусе. Вы посещали его. Мой Лорд, я знаю, что он отрёкся, и не могу о нём не думать. Том поманил Барти рукой, поднялся из-за стола и наклонился ниже, чтобы заглянуть в глаза в упор, палочкой поддерживая чужой подбородок на нужной высоте – он думал, что я убил его друга, но продолжал исправно выполнять всё, что я ему поручал – в мысли Барти ворвалось воспоминание Тома о посещении дома на Гриммо, о Регулусе, выполнившем последний в своей жизни приказ, о Тёмном Лорде, спокойно покинувшем дом Блэков и оставившем уже не преданного последователя стоять на пороге собственного дома, живым и невредимым – я не хотел терять его из-за одного недопонимания – и потом Том вырвался из его сознания, Барти склонил голову низко и сложил руки в замок перед грудью, Мой Лорд, я сомневался и готов принять наказание, Мой Лорд, выдохнул он, примите мою вечно живую верность. Метка Регулуса не отвечает на зов уже очень долго, Барти, не надейся снова увидеть его живым. Воспоминание рассеялось и сменилось множеством сцен, где Гарри только и успевал услышать, что задание было выполнено, что от Тома ждут указаний, что «эта книга может вас заинтересовать», что было обнаружено поселение оборотней на северо-востоке, что враг был схвачен, что их союзники были схвачены, и лицо Барти становилось старше, а он сам становился выше и шире в плечах, но неизменно смотрел на Тома снизу вверх. В поздние дни он имел наглость, пользуясь моим расположением, обращаться ко мне с чем-то совершенно незначительным. Думаю, он хотел меня отвлечь и вернуть в реальность. Видение перенеслось из роскошного поместья в другой, более скромный просторный дом, там было не так много всего, будто хозяина обделили индивидуальностью, а стен не было видно за бесконечными рядами книжных шкафов, Том плавал по воздуху между ними, складывая в руке стопку фолиантов, когда раздался звук шаркающей походки. Он не повернулся посмотреть, что происходит, только махнул рукой, наложив, видимо, заглушающее вокруг себя, потому что резко воцарилась совершенно кладбищенская тишина. Стопка в руке становилась тяжелее. На его плечо легла ладонь, Том развернулся, это была Долохова, и она сразу же ушла, как только обратила его внимание на посетителя, на входе в комнату действительно столбом высился Барти, и со взмахом руки звуки снова наполнили слух. Говори. Мой Лорд, смею обратиться. Болит поясница. Том в воспоминании не рассмеялся, на душе стоял полный штиль, он сложил свою стопку на ближайший кофейный столик, шагнул навстречу новоприбывшему и обвёл его палочкой, чужое ощущение себя наполнило его тело, пробежалось по нервным окончаниям, кольнуло болью внизу спины, и он прислушался ко всему, что заклинание сообщило ему, прежде чем заключить, ты не болен, Барти, только должен поддерживать ровную осанку, когда сидишь за столом, и Мой Лорд, я всегда сижу ровно, что ж, тогда отправимся к колдомедикам, и Том опустил почти белую исхудавшую ладонь на плечо, скрытое под кожаной курткой. Перемещения туда и обратно в разные странные места пролетели перед глазами. Ничего интересного. Двое вернулись в дом Долоховой, солнце успело похоронить себя за горизонтом. Том привёл его в соседнюю от библиотеки комнату, сначала взяв с собой оставленные ранее фолианты, и в новом помещении было только четыре дивана, образующих квадрат без углов, он невесомо опустился на один из них и положил ногу на ногу, нижний край мантии открывал его босые бледные стопы, потом поднял взгляд на мужчину перед собой и со словами «ты не болен, Барти» движением глаз указал ему на диван напротив себя, и тот лёг туда, как на кушетку психоаналитика. Том отпустил магию, тёкшую по венам, на прогулку, опустил взгляд, открыл книгу и начал читать, больше не поднимая глаз и не обращая внимания на резкий задушенный вдох с дивана напротив. Воспоминание стало смазываться. — Не могу поверить, что говорю это, но я бы хотел попробовать получить удовольствие через Метку. Жуть. Даже звучит интересно. А как концепция – очень горячо. — Могу устроить. — Не надо. Гарри рассмеялся бы, но в чужом сознании не вполне понимал, как контролировать своё тело. — Тебе нужно больше практиковаться. Я могу находиться в твоём сознании и одновременно вести урок, не то что смеяться. — Мне не на ком практиковаться. — Попроси своих друзей. — Я подумаю. И я не о том хотел сказать. Ты не закрывал от меня эмоции в последних воспоминаниях? Первое – ладно, но потом я почти ничего не чувствовал, а в последнем – реально совсем ничего. — Это было время, совсем близкое к концу. Я не делал новых крестражей, но продолжал ставить на себе эксперименты, и в конце концов не осталось почти ничего. Я не закрывался, там просто ничего не было. — Как ты выглядел тогда? — Не знаю. Я переехал от Малфоев к Долоховой, никому об этом не сказал, сказал ей убрать из дома все зеркала и почти не выходил за пределы библиотеки и читальни. Не могу вспомнить даже, какие ещё там были комнаты. — Ты никому не сказал, что переехал, но Барти знал. — Тоня рассказала ему и Абраксасу, тот рассказал Яксли, а потом узнал Северус. В этот дом он принёс мне подслушанное пророчество. На тот момент мы жили втроём: я, Тоня и Барти. Они пытались... Гарри только почувствовал, как от напряжения потяжелели веки, пока Том пытался вспомнить, что же «они пытались», перед глазами мелькали какие-то картинки и люди, даже молодой Снейп проскочил. Я не... – Яксли что-то говорил ему, склонив голову, рот открывался, но звука не было – не могу вспомнить, что они говорили – Том перелистывал пожелтевшие страницы и что-то варил в огромном котле – никогда не пытался вспомнить то время – бросив взгляд через плечо, он обнаружил на пороге Долохову и Барти, но их выражения лиц невозможно было прочитать, и когда он хотел что-то понять по глазам или изгибу бровей, они будто убегали на другую часть лица, не давая себя разглядеть – я круглые сутки не снимал заглушающее и много всего изобрёл за два года, но уже даже не хотел знать, что происходит в мире, тем более не пытался выслушать, что они пытались мне сказать, они все что-то говорили, а я готов был умереть, лишь бы не слушать звук чужого голоса, так что я не слушал. — Последний раз, когда я снял заглушающее в этом доме, Северус рассказал о пророчестве. Много позже он просил меня пощадить твою мать, а потом хеллоуинская ночь. Между этим я написал несколько книг, которые до сих пор гуляют где-то по миру. И несколько учебников. Некоторые из них сейчас в Запретной секции, но имя автора на корешке у всех стёрто. — Ты не чувствовал себя живым. Так боялся смерти, но не понимал, жив или мёртв. — Наверное. — Я бы чувствовал себя так же, если бы вечно сидел в тёмной комнате в тишине, какая только в гробу бывает. — Зато сейчас я здесь. — Думаешь, оно того стоило? — Спрашивай следующее. — Какое воспоминание ты используешь для Патронуса? На долгое мгновение Том перестал думать вовсе, остались только Гарри, темнота и бесконечные коридоры сознания. — Я не хочу его показывать. — То есть ты не стесняешься ужасов, которые только что показал, но стесняешься того, что в какой-то момент был счастлив? — Я не стесняюсь... — Хорошо. Ты не стесняешься, а я не ревную тебя к Долоховой. Разве это не замечательно? Если не стесняешься, то почему не хочешь показать? Я не... – тишина – блять – Гарри хотелось засмеяться – мелкий упырь, я тебя так ненавижу... — Это враньё. Будь проклят тот день – почему нет – когда я увидел тебя – ужас – тишина – блять, Гарри – в этой жизни... – слабость — Том, ты сходишь с ума. Том представил, что глаза Гарри навечно закрылись – я схожу с ума – надо заканчивать – зачем я остался? – за тем и остался – он – я схожу с ума После долгого и тягостного штиля в мыслях, когда в тишине и темноте только звенела кровь в ушах, Гарри явился блёклый свет. Комната. Он узнал её! Его собственная комната в старом доме Сириуса на берегу Темзы. Ощущение тела снова сильно отличалось от прошлых: он больше не плыл по воздуху, а скорее висел в нём, хотя и касался ногами пола, не чувствуя в теле ровным счётом ничего, он не дышал и не моргал, во рту не скапливалась слюна, одежда вовсе не ощущалась, будто её и не было... Ложись ко мне. Том перевёл взгляд в сторону, и Гарри увидел на кровати себя, лицо с болезненным росчерком старого шрама было свежим, красивым и отдохнувшим, и это точно не могло быть правдой, он никогда не выглядел так хорошо, зелёные глазищи сияли, как бриллианты, волосы и губы казались бархатными и мягкими, это была неправда. Рот Тома открылся, спросил его, зачем, и Гарри не почувствовал привычного движения в голосовых связках. Вот как Том жил, когда материализовался. Потому что я хочу. А я должен удовлетворять твои хотелки? До его слуха донёсся нежный смех, пролетевший по воздуху, как красивая песня, он смотрел на Гарри, и весь его мозг наполнялся какой-то белибердой: ничерта не может выучить, красивый, как его заставить учить руны, ему лишь бы поспать, лягу к нему, ты мой, ладно, пусть спит, ты мой и завтра будешь зубрить руны, у меня всё нормально с лицом, и барьеры на месте, ты мой, заберу с собой, почему я не могу его сожрать... Не будь занудой, иди сюда. У меня всё нормально с лицом, хочу втереть его кости в свои, мы бы зижделись на одной кости, мы оба зиждемся на его кости. Том пытался подойти к кровати, но вышло слишком медленно, Гарри притянул его к себе за руку и повалил на кровать, вокруг них обоих обернулось одеяло, он это увидел, а не почувствовал, и мыслями тут же переключился в медицинский справочник, и кончики пальцев наполнились нервами, потом и ладонь, и остальная рука, и грудная клетка, где он только что сотворил рёбра и на которую Гарри закинул руку, Том наполнил тело нервами и одним огромным рецептором, собственный язык отозвался теплом на губах. Том слышал, как Гарри вспоминал их минутное помутнение, произошедшее в ванной, когда им крышу сорвало от одного взгляда друг на друга, а потом думал, что Том хорошо потрудился, изображая из себя человека и что сейчас с удовольствием бы... Том чуть повернулся и изогнул шею, чтобы достать носом до носа Гарри, и оставил ему поцелуй на губах, чужое, привычное, настоящее тепло осталось и на его собственных тоже. Я выпью тебя досуха и останусь здесь навсегда, пусть эта комната станет моей гробницей. Я ничего не хочу, я хочу тебя. Его же голос звучал, как далёкое эхо. Доволен? Да. Гарри уже был не здесь, его мысли завертелись в водовороте предсонного бреда. Не исчезай. Не исчезну. Том положил ладонь ему на макушку и осторожно взъерошил волосы, получив в ответ «мгм». Не исчезну, и больше никогда и нигде я не буду дома, буду изображать человека, хочу укусить твоё сердце. Щека Гарри прижималась к его плечу. Завтра заставлю его зубрить. Я просто хочу, я вижу только его, я знаю только его, я просто хочу... Мы не можем умереть. Он... Я просто хочу... Не знать никого другого. Воспоминание стало размываться, как акварель на бумаге. Том из настоящего до сих пор не прокомментировал ровно ничего. Гарри вышел из его сознания и вернулся в реальность, не дожидаясь его мысленных комментариев, поймал чужой снова сфокусировавшийся опьяняющий взгляд, и поддался порыву, которому до этого так жестоко отказал: он притянул Тома к себе и целовал его, целовал так остервенело и искренне, как не целовал никогда. Целая жизнь и кладбище между ними, непосильная ноша, которую он поднял. Том ответил ему сразу же, положил ладони ему на шею. Гарри отстранился, чтобы между их губами могла влезть лишь ресница. — Извини, — выдохнул он и целовал его снова, прижав к себе дрожащей рукой, вцепившейся в кудрявый затылок, — прости меня... Спасибо, что видишь меня вот так. Я не хочу тебя оставлять. — Я должен тебя оставить, — сказал Гарри губам напротив, — хотя бы на время, — он скользнул языком в чужой непривычно податливый рот. — Ты не... — Думай поменьше, — и Гарри проглотил чужой полувдох-полустон. Он так много хотел сказать, но боялся, что не сможет остановиться. Какое-то время Гарри думал только о том, что Том сказал ему однажды: «Думаю, это лето для тебя значило намного меньше, чем для меня». Когда наваждение прошло, они вернулись к созерцанию прошлого Тома, но уже не пререкались больше ни по какому поводу, даже шутки ради. Гарри хотел почувствовать Тома на вершине его могущества, узнать, как люди смотрели на него. Как расцветала в небе Метка, когда магия настоящего Тёмного Лорда вырывалась на волю, и заклятия слетали с его ныне утерянной палочки, как пулемётная очередь. Как расползалась улыбка на его лице. Всё, что он ненавидел, горело в Адском огне. Люди не могли устоять на своих двоих и падали на колени – все, свои и чужие, и никакая угроза не страшила его. Он поднимался в воздух без метлы, и смерч закручивался из чёрных безглазых змей, заменявших подол его мантии. Гарри спросил про Дамблдора и мог думать только о дыре, зиявшей в груди Тома-ребёнка, и тихой тоске, исчезнувшей вместе с появлением последнего крестража, созданного Томом-Тёмным-Лордом. Гарри остановил воспоминания на середине и перехотел спрашивать. В Албании об него действительно вытирали ноги, как Том и сказал давным-давно. Он научился разделывать животных, птицу и рыбу, научился быть покорным и тихим, натирать пол до блеска и просить о наставлении, научился создавать вещи из воздуха, из чистой магии, создавать из ничего целого человека и свою копию, даже не подозревая, как ему это пригодится в будущем, был вынужден вспомнить о том, каково это – голодать и терпеть, научился творить без палочки любое заклинание и убивать голыми руками одним движением, и долго не мог остановиться. Гарри хотелось обнять его, пожалеть, встряхнуть и ударить. Теперь, когда он узнал человека, с которым когда-то спал, ничего не изменилось, но всё стало по-другому.