Искалеченные

Было неловко. Гарри стоял у дверей Большого зала и не решался зайти, гадая, пришел ли Драко на завтрак или еще нет, встретится ли он с Драко на завтраке или нет. Он вдохнул побольше воздуха и мотнул головой, будто резкое движение могло выкинуть ненужные мысли. Перед глазами стояла картинка их стола в выручай-комнате, раскиданные и раскрытые учебники, попытки заняться домашним заданием. Нелепость случавшегося доставляла Гарри неудобства, а тот факт, что вчера он умудрился заснуть перед Драко, вгонял в неизведанное, непонятное смущение, от которого не получалось отделаться. Гарри закусил губу, нервно поправил очки и сделал шаг вперед. И остановился. Злость на себя самого обуяла за секунду, и Гарри плотно сжал кулаки. Лицо запылало от гнева, стало трудно дышать. Он попытался вдохнуть, но закашлялся и отступил на шаг. Преодолеть порог Большого зала казалось невозможным. — Гарри, ты в порядке? — раздался сбоку взволнованный девичий голос. Повернувшись, он заметил рассеянное лицо Луны. В ушах у нее висели сережки в виде клубники, несочетающиеся с школьной формой, но идеально вписывающиеся в ее странные образ девочки не от мира сего. Она слабо улыбнулась и склонила голову на бок, подошла на шаг и коснулась его руки, едва ощутимо, но аккуратно, нежно, с дружеской, приятной теплотой. Он замер, посмотрев на руку Луны, усеянную самодельными браслетами и фенечками, а потом неожиданно сжал ее ладонь с чувством тягучей благодарности и улыбнулся. — Да, — машинально ответил Гарри, а потом задумался: был ли он на самом деле в порядке? Скорее нет, чем да. Нужно ли было врать Луне? Скорее нет, чем да. Зачем он соврал? Потому что не хотел привлекать к себе лишнее внимание. Луна смотрела в ожидании, и Гарри видел в ее широко распахнутых глазах неверие короткому ответу. Она молчала, только сильнее стиснула его ладонь и подошла совсем близко, пристально смотря ему в глаза. — Вернее, не совсем, — тихо признался Гарри, хотел что-то сказать дальше, но прикусил язык, не понимая, как сформулировать бушующие внутри чувства. Неловкость усилилась от осознания, что, скорее всего, выглядел он глупо. — Быть не совсем в порядке абсолютно нормально, Гарри, — как ни в чем не бывало сказала Луна. — Особенно после всего случившегося. Не думаю, что все ждут от тебя нормальности, когда ты столько времени только и делал, что сражался против самого могущественного Темного волшебника. Если захочешь поговорить, то я рядом. И Невилл тоже, и Гермиона, и Рон, и Джинни, хоть с ней у вас последнее время не ладится. Щеки вспыхнули, едва Луна произнесла имя Джинни. Гарри не думал, что речь зайдет о его отношениях, и он совершенно не хотел обсуждать Джинни с Луной, но с другой стороны говорить о Джинни с Роном и Гермионой было еще сложнее. Он затаил дыхание, выждал пару секунд и быстро ответил, не успев подумать: — Джинни прекрасная девушка, и я очень дорожу ей, но я… — Гарри запнулся, чувствуя, как щеки сильнее покраснели, и на одном дыхании выпалил: — Но я не уверен, что хочу быть с ней в романтическом плане. Не уверен, что хочу быть ее парнем и в итоге жениться на ней. Луна понимающе кивнула и обняла его, погладила по спине и уткнулась подбородком в плечо. В сердце притаилось тепло, такое приятное и позабытое, то тепло, которого разливалось каждый раз, когда он оказывался рядом с любимыми, но которого не испытывал с начала войны. Поначалу было не до любви и тепла, потом началась война. Гарри вспомнил танец с Гермионой, во время которого впервые за долгое время было действительно хорошо. Но потом все вернулось в пронизывающий до костей военный холод и неиссякаемый страх за близких. Война окончилась, а холод остался. Пока Луна обнимала его, он вернулся в первые года обучения в Хогвартсе, вспомнил первое Рождество вместе с Роном, вспомнил помощь Гермионы и то, какой она была занозой, улыбнулся. В сознании всплыл образ маленького Драко, который был не меньшей занозой, чем Гермиона, и приносил множества проблем. Гарри сжал Луну в крепких объятиях. — Знаешь, Гарри, ты ведь не обязан жениться на Джинни, но, мне кажется, ты поступаешь нечестно по отношению к ней. Тебе стоит поговорить с ней, все объяснить. Она, конечно, разозлится, но пройдет время, и она обязательно тебя простит. В конце концов, несмотря на то что ты ее первая любовь, она дорожит тобой не только как своим парнем, но и как замечательным другом и просто прекрасным человеком, — спокойно сказала Луна, и голос ее звучал без тени осуждения, но с бесконечным пониманием. Захотелось плакать, так неистово, так по-детски, будто ему было не семнадцать, а семь. Гарри подавил рвущийся всхлип и заставил себя выпустить Луну из объятий. — Спасибо, — тихо с хрипотцой произнес он и опустил взгляд. Она снова взяла его за руку и беспечно предложила: — Пойдем на завтрак? Умираю с голоду. Ее рука выскользнула из его ладони, и Луна, не оглядываясь, вприпрыжку легко направилась к столу Равенкло. Гарри проводил ее задумчивым взглядом и решительно зашел в Большой зал. Большинство учащихся уже пришли и сидели за столами своих факультетов. Взгляд невольно метнулся к столу Слизерина, Гарри нашел Драко и тут же замер. Драко смотрел на него, не моргая, настолько заинтересовано, что Гарри захотелось провалиться сквозь землю, лишь бы не ощущать на себе его пристальное внимание. Поджав губы, Гарри на негнущихся ногах направился прямо, но остановился на полпути. Их взгляды снова встретились, они застыли, смотря друг другу в глаза и не шевелясь, только бы не спугнуть эфемерное наваждение. Ощущение, будто они одни в огромном роскошном зале, настигло внезапно: голоса стихли и перестали отвлекать. Гарри сглотнул. Как он мог заснуть при Драко? Почему не проявил больше самообладания? Почему вообще остался в выручай-комнате вместе с Драко? Почему… Почему думал об этом, стоя в Большом зале во время завтрака и смотря в глаза человеку, о котором не должен думать?.. Гарри не мог заставить себя сделать еще шаг, не мог заставить себя дойти до гриффиндорского стола, сесть рядом с Гермионой и, наконец, поесть. Драко поправил волосы, приоткрыл рот, не отводя взгляда от Гарри, а после секундного замешательства поднялся. Мгновение смотрел на Гарри, закусил губу — или Гарри это только показалось? — и направился в обход стола. Сердце пропустило удар: Гарри не был готов разговаривать с Драко сейчас. Что сказать? Или не говорить ничего? Как себя вести? В голове одна мысль быстро сменялась другой, и он не мог определиться. Драко обошел стол со стороны учителей и оказался напротив Гарри в нескольких метрах. Они стояли по обе стороны от столов и снова смотрели друг другу в глаза, будто были единственные не только в зале, но и во всем Хогвартсе, во всей Англии, во всем мире. Драко направился навстречу Гарри. Гарри остался на месте. Пальцы дрогнули, и он сжал кулаки. Драко приближался и, кажется, тоже нервничал. По крайней мере, Гарри заметил, как он теребил край рубашки. Это должно было успокоить, но почему-то только добавила дребезжащей тревоги, и Гарри стиснул зубы. — Придешь сегодня в выручай-комнату? — еле слышно спросил Драко, когда подошел. Он старался придать себе равнодушный вид, но получалось откровенно плохо. Драко тревожился не меньше Гарри, стискивал край рубашки и то и дело кусал губу, опускал взгляд и задерживал дыхание. Если бы Гарри чувствовал себя немного спокойнее, он улыбнулся от такой неловкости, но вместо этого только откашлялся и отвел взгляд, заметив, как Луна показала два больших пальца и улыбнулась. — Если тебя не напрягает, что я могу отключиться в любой момент, — выпалил Гарри, не смотря на Драко. — Что?.. — глухо переспросил Драко, наконец, посмотрев Гарри в глаза. — Прости, что я заснул вчера. Видимо, очень устал, — продолжал Гарри, не понимая, что и зачем он говорил. — То есть я собирался делать домашку, но глаза сами закрылись, и я… Драко должен был съязвить, вот прямо сейчас, в ту секунду, когда Гарри резко замолчал, не зная, какие слова лучше использовать, с какой интонацией лучше говорить, надо ли все обратить в шутку или нет. Но Драко молчал, и повисшая тишина давила неловкостью. Мысленно Гарри отвесил себе оплеуху. Что за бред он только что ляпнул? Зачем? Драко выглядел удивленными и смущенным не меньше и не рисковал ответить. Гарри не осуждал: в конце концов, что можно было сказать на такой несвязный, абсолютно дурацкий ответ?.. Несколько долгих, почти вечных секунд они молчали. Напряжение увеличивалось, готовое в любой момент расплескаться неожиданными искрами раздражения вперемешку со смущением и стыдом. Гарри снова сглотнул. Слова застряли в горле. — В общем, приходи, — одними губами произнес Драко. — Если хочешь, — добавил он и, не задумываясь и не дожидаясь согласия, направился к выходу. Когда после ухода Драко прошло некоторое время, Гарри наконец позволил себе выдохнуть. Плечи расслабились, все вернулось на круги своя, и он снова заметил учащихся, услышал множество голосов и рефлекторно повернулся к гриффиндорскому столу. Неизвестное приятное чувство окутало с ног до головы, хотелось смеяться, и Гарри, не выдержав, улыбнулся, чувствуя себя круглым дураком. Таких чувств нельзя было испытывать от глупого разговора с бывшим врагом, таких чувств не должно возникать от встречи с Драко. И все же, переполненный теплом, Гарри решил, что предложение Драко стоит принять. Вне зависимости от того, что твердил разум и что мог сказать Рон. Он приблизился к Гермионе и Рону, сел напротив и сразу положил в тарелку тост. Гермиона загадочно улыбалась, а Рон изо всех сил старался не смотреть на Гарри. Алые пятна на щеках Рона говорили о том, что их с Драко разговор не остался незамеченным, но Гарри не лез на рожон. — Давно вы подружились? — невзначай спросила Гермиона. Первым порывом было все отрицать: они не подружились, как вообще можно дружить с Малфоем, и вообще, с чего Гермиона решила, что они подружились? Но Гарри остановился: врать Гермионе — последнее, чего он хотел. Плечо засаднило, и рука невольно потянулась к израненной коже. Она коснулся ладонью, потер, поморщившись, и мотнул головой. Гермиона улыбалась по-доброму, а Рон рядом медленно закипал. — Если честно, не знаю, — признался Гарри. — Просто… он сильно изменился. Гермиона понимающе кивнула, согласившись. Гарри не ожидал этого, но стало спокойно, едва он понял, что Гермиона не собиралась его осуждать, не злилась и по-прежнему поддерживала. Тепло внутри загорелось крохотным неугасающим огоньком и согрело все то, что заледенело с начала войны. Только плечо зудело, не переставая. — Пожиратели смерти не меняются, — буркнул Рон. — Как был мудаком, так и остался.                      Обе фразы резанули Гарри по сердцу. Он не мог с точностью объяснить, почему именно его так задели слова Рона, но он нахмурился и разгневанно рявкнул в ответ: — Драко сейчас лишний раз даже на уроках рта не открывает! Уймись уже, Рон. Красных пятен на лице Рона прибавилось. Он хлопнул ладонью по столу и вскочил, отбросив вилку в сторону. Гермиона испуганно ойкнула и отодвинулась, удивленно уставившись на Рона. Гарри напрягся в ожидании бури. — Да ты в своем уме, Гарри? Он был, есть и будет нашим заклятым врагом! Вся его семья — прогнившая насквозь: папаша гниет в Азкабане, мать ожидает суда, как и сам Малфой! По нему Азкабан плачет! Надеюсь, его тоже упекут туда же, будет с папашей в соседней камере доживать остаток дней! — взорвался Рон. Сидящие вокруг учащиеся опасливо оглядывались и задерживали испуганно-удивленные взгляды на Роне. Блейз Забини и Пэнси Паркинсон в упор смотрели на Гарри с другого конца зала, и Гарри почувствовал, как к щекам снова приливает краска, на этот раз от жгучего стыда. — Рональд Уизли! — гаркнула Гермиона. — Мы уже обсуждали это: глупо враждовать сейчас, после того, как все закончилось. Прекрати вести себя, как ребенок. Гарри плохо понимал, что говорила Гермиона и что отвечал Рон. Он посмотрел на учительский стол и наткнулся на Хагрида, на лице которого проступило сочувствие, а после — на директрису МакГоннагал, которая приспустила очки к кончику носа и подняла брови в немом удивлении. Гарри думал, что еще больший стыд он испытывать не мог, но взгляд Минервы МакГоннагал заставил пожелать не просто провалиться сквозь землю, а навсегда исчезнуть. Кажется, Рон что-то отвечал Гермионе, а Гермиона продолжала убеждать, что Драко им не враг, но у Гарри в голове гудело. Он залпом выпил стакан воды. Желудок свело то ли от голода, то ли от страха, тревоги и стыда. Он, пошатнувшись, встал и оперся рукой о стол. Перед ним стояла растерянная Джинни. Гарри замер: что она успела услышать и увидеть? Что подумала? Какие выводы сделала? Луна права: ему стоило поговорить с ней, честно и открыто. Но как сказать девушке, которая так отчаянно его любила, что она больше не нужна ему как девушка, будущая жена, что он заинтересован в ней только как в подруге и сестре лучшего друга?.. — Ты проводишь время с Малфоем, но не можешь найти время для меня? — на редкость холодно спросила Джинни. Ему определенно нужно было поговорить с ней. Рассказать все, что он чувствовал и чего не чувствовал. В ее глазах блестели слезы, лицо побледнело, уголки губ дрогнули. Гарри качнул головой, хотел отмахнуться, сказать что-то совершенно незначащее, неважное, что-то, что могло обернуть все в шутку, но не нашел ни одного подходящего варианта и только умоляюще смотрел на Джинни в молчаливой просьбе не спрашивать о Драко и о том, почему он не мог уделить ей немного внимания. Зародившееся понимание между ним и Драко дарило успокоение, которого Гарри давно не испытывал, но как можно было сказать об этом тем, кто столько лет его поддерживал, кто не просил ничего взамен, кто просто был рядом и отдавал свою любовь безвозмездно? Гарри было паршиво. Плечи снова заныли, а ладони зачесались в желании схватиться за лезвие. Он был плохим другом, плохим парнем, а героем стал по ошибке. Взвыть бы сейчас волком на луну, броситься прочь из Большого зала, из Хогвартса, из Англии, скрыться от посторонних глаз, спрятаться от самого себя, лишь бы не испытывать тягучую ненависть к себе, не испытывать желание вернуть все назад, во времена войны, когда все было просто и понятно. Были свои и чужие, были друзья и враги, и ничего не нужно было решать и объяснять. Единственное, что смог сказать Гарри: — Прости, Джинни. И после он кинулся прочь из зала под взволнованный оклик Гермионы и требовательный — Джинни. Но говорить с ними — выше его сил. Он не мог. Не мог смотреть им в глаза, не мог с ними разговаривать, не мог находится рядом с ними, не мог объяснить свои чувства, не мог рассказать о постыдном желании резать себя до крови, до боли, до истерики, потому что боль от лезвия — единственное, что спасало от постоянного отчаяния, от другой боли, которую невозможно вылечить ни зельями, ни отварами. А еще Гарри не мог рассказать, что дружба, которой не должно было случиться, спасала так же, как острые ранящие лезвия. Разве что эта дружба не наносила ран.