За обновленных Блэков!

      Когда Гарри вернулся с прогулки, дом на Гриммо бурлил.       — Гарри! — накинулся на него с порога Рон, опять потревожив проклятый портрет. — Гарри! Ты знал?       — То, что вы приезжаете так рано? Нет, — ответил Гарри, разуваясь.       — Я о Гермионе с... — Рон не договорил, упоминать имя Блэка ему не хотелось. Теперь не хотелось. Как в кошмарном сне, повторялась история с Крамом. Тот был его кумиром, но ровно до тех пор, пока не пришел на святочный бал с Гермионой. И вот теперь Сириус! Который тоже в некоторой степени стал для Рона если уж и не кумиром, то довольно значимой фигурой. Такой сильный, такой отчаянный, такой раскованный...       «Раскованный, — с отвращением подумал Рон. — Скорей уж, распоясавшийся!»       — Я узнал только на каникулах, — спокойно ответил Гарри. — Но, по-моему, это просто замечательно! Гермиона — наша лучшая подруга, Сириус — мой крестный, они оба заслуживают счастья. Тем более прекрасно, что это счастье они нашли в друг друге.       — Ты серьезно?       Да, Гарри был серьезен. Долгое время он знал одного Сириуса — отчаявшегося, разбитого, сломленного. Сириуса, который совершал один опрометчивый поступок за другим лишь ради того, чтобы хоть на секунду почувствовать себя свободным. И Гарри угнетало, что он ничего не может с этим сделать. Он не мог помочь себе, куда уж ему взваливать на себя ответственность за крестного? Но все изменилось, после того как Гермиона спасла жизнь Сириуса.       Тот изменился. Не сразу, постепенно, шаг за шагом, мелочь за мелочью он превращался в того человека, которым когда-то был. В человека, которого Гарри никогда не знал, но всегда желал узнать. Даже вынужденное заточение, казалось, перестало его тяготить. Поначалу Гарри думал, что это дыхание смерти образумило крестного, заставило взять себя в руки, и лишь гораздо позже он понял, что причина всех этих изменений — Гермиона.       — О, Гарри, привет, — сказала она, спускаясь. — А у нас тут гости.       Рона больно резануло это «у нас». Теперь он как будто становился не просто третьим — четвертым лишним.       На мгновение они все втроем замерли в прихожей, молча глядя друг на друга. Словно это не они всего неделю назад мирно сидели у камина в Хогвартсе и общались как в старые добрые времена.       Рон ощутил, что если не прервет сейчас это молчание, то потеряет их обоих навсегда. Он только приготовился заговорить, может быть, отпустить какую-нибудь шутку, которая снимет напряжение, как вслед за Гермионой по ступенькам сбежал Сириус.       — Гарри! — радостно встретил тот крестника и одновременно приобнял Гермиону за талию. — Ты как раз вовремя! К нам заявилась полиция нравов в лице Молли. Жаль, ты пропустил начало представления...       Рон смотрел, как Сириус зарывается лицом в пышные волосы Гермионы, как его рука скользит по ее талии. Он все не мог поверить, что это правда, а не дикий кошмарный сон.       Нет, она просто хочет заставить его ревновать. Как с Маклаггеном. Как с Крамом. Ревность, вот и все.       Вслед за Гарри он последовал на кухню, где миссис Уизли не переставая, разорялась:       — ...мало того, она уже показала себя во время Турнира Трех Волшебников, когда за спиной Гарри крутила с этим Крамом!       — Да никто ни с кем не крутил за моей спиной! — возмутился Гарри с порога. — Почему Рите Скиттер вы сразу поверили, а Гермионе нет?!       — Ну а Блэк... Ну а с Блэком все понятно... — не слушая его, добавила миссис Уизли. Но, даже ругаясь, она умудрялась суетиться у плиты.       — Даже по твоим словам получается, что они идеальная пара, — ухмыльнулся Фред.       Молли полушутливо отвесила ему подзатыльник.       — Гарри, милый, как я рада тебя видеть! — наконец она его заметила.       — Вы слышали? — повторил он. — Рита Скиттер во всем врала!       — Ну конечно, — ответила миссис Уизли таким тоном, каким обычно говорят с ребенком, желая только, чтобы тот отстал.       Несмотря на все свое недовольство, она, ворча, суетилась на кухне. И Рону было жаль, когда она перестала говорить про Гермиону — ее злые слова были как бальзам на душу, ведь свою собственную злость ему пока что было некуда излить.       И все же у Рона еще теплилась надежда, что все можно отмотать назад. Что, может быть, увиденное им сегодня является просто недоразумением.       Но надежда протухла, стоило ему увидеть на пальце Гермионы кольцо. Перстень с фамильным гербом Блэков, выложенным драгоценными камнями. Он выглядел неприлично дорогим, настолько дорогим, что на эти деньги семья Уизли могла, наверное, прожить безбедно всю оставшуюся жизнь. Перстень был слишком массивным, слишком мрачным, слишком неподходящим для Гермионы, и Рон терялся в догадках, почему она согласилась его носить.       «Она с ним только из-за денег», — утешал он себя и не мог отвести взгляда от ее безымянного пальца.       Гермиона заметила его интерес.       — Обручальное кольцо, — объяснила она и, вытянув руку, с каким-то недоверием на нее посмотрела. Она до сих пор не привыкла. Чтобы скрыть неуверенность, Гермиона быстро заговорила: — Не бог весть что, в смысле, старье жуткое, но нам с Сириусом показалось забавным, если я буду его носить.       Она улыбнулась, вспоминая момент, когда Сириус вытащил перстень из заднего кармана джинсов и сказал:       — Слушай, а хочешь стать еще одним Блэком?       Это ей в нем и нравилось — полное презрение к формальностям и отсутствие пиетета перед всей этой чистокровно-родовой чушью.       — Не знаю, — сказала она. — А подумать можно?       — Думай сколько угодно, — хмыкнул Сириус, — но кольцо все равно твое.       — Почему у меня такое чувство, что ты не оставляешь мне выбора?       — Может быть, потому что я его не оставляю?       Гермиона рассмеялась.       — Я подумаю, — сказала она и взяла в руки перстень.       — Фамильный... — протянула Гермиона. Она чуть было не сказала: «Ужасный», потому что перстень был старый и такой массивный, словно его день и ночь отливали все гоблины Гринготтса, но вместо этого застенчиво спросила: — А твоя семья не была бы против того, что ты даришь его мне?       Она с опаской ждала ответа, но не потому что ее волновало мнение сумасшедшей женщины с портрета, нет, ей хотелось раз за разом слышать от Сириуса подтверждение, что все это взаправду, что он ее любит, что хочет — Мерлин, даже подумать страшно! — на ней жениться. Он должен повторять ей это до тех пор, пока она не поверит.       И не то что бы она мечтала становиться замужней дамой в восемнадцать лет, по крайней мере, детей она пока точно не хотела. Но зато уверена была, что хочет провести всю оставшуюся жизнь рядом с Сириусом Блэком. А если так, то какая разница, женаты они или нет?       — Мать была бы в диком ужасе, — усмехнулся Блэк. — Она бы заново сошла с ума! А это лишнее доказательство того, что я поступаю правильно. Но не думай, что мне нужны доказательства, — он весело ей подмигнул. — А еще они бы всей семейкой рыдали кровавыми слезами, если бы узнали, что я выпотрошил их драгоценные запасы вина, — заявил он, разливая то самое вино по бокалам.       — Не говори «их», Сириус, все это теперь по праву твое.       — Нет, Гермиона, твое.       Она не восприняла его слова всерьез. Она даже ничего не ответила на его предложение. Но вдруг оказалось, что Кричер слушает ее и не смеет ругаться, хотя заметно, что ему очень хочется.       Гермиона не задумывалась над этим странным изменением. Она вообще с трудом могла думать, когда оказывалась рядом с Сириусом, и с ужасом представляла, что скоро каникулы закончатся и на целых полгода она окажется в заточении в Хогвартсе.       Они так долго ждали. Так долго ходили вокруг да около. С тех самых пор, как Сириус полетел в Арку, а она, не раздумывая, нырнула за ним...       Гермиону вывел из приятных воспоминаний голос Рона:       — С чего вы вдруг обручены? Вы же вообще друг друга не знаете!       Она бросила взгляд в сторону кухни, где Сириус беседовал с миссис Уизли. Гермионе было жаль, что сегодня она вспылила, но как же ее бесило отношение миссис Уизли! Казалось, та никогда ее не любила, и это было чертовски обидно.       — Он же старше тебя лет на сто! — продолжал Рон. — Он сидел в тюрьме!       Гермиона посмотрела на него и неожиданно даже для себя расхохоталась:       — Рон, ты что, ревнуешь?