За обновленных Блэков!

      Короткое пребывание в Арке изменило Гермиону. Но никто из друзей этого, кажется, не заметил. Только Гарри, да и то не сразу. Но на него Гермиона не обижалась, просто не могла. У Гарри всегда было столько проблем, причем проблем смертельно опасных, что он жил будто в параллельном мире. Она даже простила ему третий курс, когда он был на стороне Рона.       А вот для Рона она таких извинений найти не могла. Да, на их долю тоже перепадало немало напряжения. В конце концов, дружба с Гарри сама по себе являлась смертельно опасным приключением. Но в отличие от Рона, Гермиона ни разу не позволила себе сорваться на друзьях: она не устраивала сцен, не закатывала истерик, не объявляла друзьям бойкот. И ей хотелось, чтобы ее поддерживали так, как поддерживала она. Временами она ждала этого от Рона. Безуспешно.       Кто бы знал, что оплотом надежности для нее однажды станет Сириус Блэк.       Если бы на пятом курсе ее спросили, что она о нем думает, Гермиона не сказала бы ничего хорошего. Нет, она не считала его плохим человеком. Просто... Она в нем разочаровалась.       Они так надеялись на крестного Гарри, единственного взрослого, которому можно было доверить информацию о всех их совсем недетских приключениях и переживаниях. Они ждали от него дельного совета, реальной помощи, но советчиком он был плохим и помочь ничем не мог, хотя и хотел. В конце концов, он только что сбежал из Азкабана, где провел — подумать только! — двенадцать лет. Большинство его друзей были мертвы, а весь мир считал его чудовищем. Он хотел действовать, а его заставили отсиживать новый срок в ненавистном доме, с которым не было связано ничего хорошего.       На зимних каникулах пятого курса Сириус казался Гермионе почти что сломленным — особняк на Гриммо довершил то, чего не смог сделать Азкабан. И то, что случилось в конце года, выглядело практически закономерным. Падение в Арку. Сколько Гермиона ни останавливалась мысленно на этом моменте, она ничего не могла понять. Не могла понять себя. Что двигало ей, когда она бросилась к уже точно умершему (мало Арки, но и смертельное проклятье не давало шансов) Сириусу и схватила его за руку?       Она успела в последний момент. Он уже полностью был за завесой. Гермиона помнила это прикосновение, прикосновение смерти, потому что, стоило ей коснуться его руки, такой твердой и одновременно такой мягкой, такой теплой, такой еще живой, как ее начало затягивать. И мгновения не прошло, как она ощутила себя летящей, падающей, а ниже нее падал Сириус Блэк. Вокруг них была одна сплошная серость, которую-то и пространством нельзя было назвать. Серость внизу, серость вверху, везде эта серость. И Гермиона на каком-то глубоком, подсознательном уровне знала, что серость эта — смерть.       Она также знала, что смотреть на нее нельзя, нельзя слушать ее шепот, иначе сольешься с ней в единое целое, и не будет больше никакой Гермионы. Никогда. И Гермиона смотрела Сириусу в глаза — спасительный островок в мире ужаса — а он смотрел в глаза ей. Они летели или парили или падали, а может, просто висели в этой серой пустоте не одну вечность.       Там они научились общаться без слов. Там они узнали друг друга так, как нельзя узнать по эту сторону завесы. Там не было преград, не было условностей, не было ничего, что могло бы им помешать.       Сколько всего стояло бы между ними в реальности, вздумай они когда-нибудь сойтись поближе. Сама эта идея отношений между Сириусом Блэком и Гермионой Грейнджер казалась смехотворной.       Там в этом не было ничего смехотворного, напротив, их единение стало самой естественной вещью на свете. И Гермионе не хотелось, чтобы это заканчивалось.       Но оно закончилось. Бесконечность внезапно обрела конец, вечность распалась, смерть вытолкнула двух так и не созревших детей из своего чрева. Второе, нежеланное, рождение.       Лежа на полу в зале Отдела Тайн, они все еще держались за руки. Битва давно кончилась. Они продолжали держаться за руки, когда их доставили на Гриммо.       «О чем ты думала, Гермиона? — говорили ей. — Как могла так рисковать своей жизнью? Мы думали, что ты погибла!»       «Мы видели, как ты погиб», — говорили ему.       Прошло, наверное, много времени прежде чем они обрели способность снова соображать. Гермиона поняла, что возвращается в реальность, когда Сириус неловко выдернул свою руку из ее. Она готова была заплакать. Потому что это казалось навсегда. Но «навсегда» кончилось. Его как будто и вовсе не было.       Лучшее из того, что случалось с ней в жизни обернулось наваждением.       — Ты спасла мне жизнь... — Сириус смотрел на нее с восхищением, но она хотела не восхищения, она хотела чувствовать его руку в своей. — Я никогда не смогу тебя за это отблагодарить.       Почему же он тогда отсел от нее на другую сторону дивана? Почему не протестовал, когда ее решили отправить обратно в Хогвартс в больничное крыло? Неужели то, что было за завесой, ей просто привиделось?       Только потом Гермиона узнала (Сириус ей рассказал): он испугался, что все придумал. Он вдруг показался себе стареющим извращенцем, который даже на краю гибели — или, точнее, даже за краем — грезит о девушке, которая ему в дочери годится. Разве могло быть правдой, что греза эта — одна на двоих?       Вскоре из Хогвартса Гермиона отправилась домой. Домой... Здесь она ощущала себя Алисой, выросшей настолько, что ноги и руки у нее торчали из окон, а голова упиралась в потолок — того и гляди, дом лопнет, не выдержав ее размеров. Именно настолько мелкой и незначительной выглядела теперь ее старая жизнь. Гермиона ее переросла.       По привычке она с головой ушла в учебу. По инерции она пыталась зубрить-зубрить-зубрить, но больше не получалось. Не потому что летние каникулы полны соблазнов и развлечений, а потому что Гермиона и себя прошлую уже переросла.       Ей ничего не хотелось, ее ни к чему не тянуло. Она как будто утратила что-то самое важное.       Арка продолжает убивать, даже если из нее освободишься, думала Гермиона.       Ведь именно в этом все дело. В Арке.       Не в Сириусе.