За обновленных Блэков!

      — Привет.       Гермиона вздрогнула и попыталась взять себя в руки. А потом подумала: зачем? Зачем брать себя в руки, зачем сохранять самообладание, зачем соблюдать бессмысленные нормы приличия, от лживости и лицемерия которых на стенку лезть хочется? Зачем делать вид? Если всего одно обычное слово, сказанное этим глубоким низким голосом сводит с ума, зачем сопротивляться?       — Привет, — ответила она и медленно закрыла книгу, которую читала.       Суета в доме не утихала ни днем ни ночью, но Гермионе удалось подгадать время — то ли ранее утро, то ли поздняя ночь — когда на Гриммо навалилось краткое забвение. Одни уже легли, другие еще не встали, кто-то только ушел, кто-то еще не пришел.       А вот Сириус только вернулся.       После успеха с Беллатрисой его больше не держали неприкаянным узником под домашним арестом. Да и до этого Сириус не слишком соблюдал установленные для него правила, так что тем, кто принимает решения, просто пришлось сделать вид, что правил как будто и не было.       В тишине библиотеки Гермиона услышала приглушенные щелчки множества замков на входной двери.       С первого звука она поняла, кто пришел. А может даже, ощутила его присутствие за мгновение до первого звука («А ты не совсем безнадежна, девочка», — могла бы сказать старуха Треллони).       Она просто знала, что это он.       Но сидела, оцепенев, с рукой застывшей над страницей.       Как будто бы наступил решающий момент. Кульминация истории.       Хотя никакой истории не было. Просто два человека в спящем доме. Два человека связанных лишь воспоминаниями о том, чего никогда не было.       Или все-таки было?       Стоило подать знак, обозначить свое присутствие. Ведь он мог пройти мимо, подняться к себе, даже не подозревая, что где-то совсем рядом заходится в бешеном стуке сердце одной «блистательно красивой» школьницы.       Наконец, Гермиона решилась. Когда шаги уже начали удаляться в направлении лестницы, она столкнула на пол блокнот, который держала на ручке кресла, чтобы делать пометки о прочитанном. Он упал с мягким стуком, недостаточно сильным, чтобы перебудить весь дом, но существенным, чтобы в тишине быть услышанным из коридора.       Шаги замерли.       Гермиона смотрела на блокнот на полу — почти что святотатство, хуже было только бросить книгу. И это вместо того, чтобы просто выйти и сказать...       — Привет.       На улице, наверное, шел снег, потому что его волосы были мокрые.       — Не спится? — спросил Сириус.       — Без тебя не очень, — ответила Гермиона, глядя ему в глаза.       «Что я несу? — подумала она про себя. — Я сошла с ума. Двинулась. Слетела с катушек. Обезумела.»       Сириус, судя по выражению его лица, подумал примерно то же самое.       «Отлично, Гермиона, просто великолепно. Теперь он сочтет тебя влюбленной малолеткой, от которой во что бы то ни стало следует держаться подальше.»       «Но что если это правда? Я влюблена, так и есть. Глупо скрывать это от самой себя. И стесняться тут нечего. А что до второго... Ему уж точно следует держаться от меня подальше, если он только посмеет не ответить мне взаимностью.»       А на крайний случай можно использовать лучший путь к отступлению — свести все к шутке.       Гермиона чувствовала, что этот боевой задор — дитя момента. Того рокового часа ночи, когда самые плохие идеи кажутся вдруг гениальными озарениями, а бредовые решения требуют немедленного воплощения в жизнь.       Наутро, а то и раньше — совсем скоро перед сном, она будет раскаиваться и клясть себя за глупость, но пока запал не прошел, Гермиона продолжила отчаянно флиртовать:       — Кажется, ты не рад моему признанию, — она попыталась сказать это шутливо, с наигранной обидой. Получилось не очень. Потому что обида была настоящей.       К чести Сириуса, он быстро пришел в себя.       Все-таки не первый раз в жизни он сталкивался с настолько отчаянно флиртующей девушкой. Единственным нюансом было то, что девушкой этой являлась Гермиона, от которой меньше всего такого ждешь.       — Напротив, — хрипло ответил он. — Я опасаюсь что ты надо мной жестоко шутишь.       «Время сказать, что так и есть: я шучу. Ну же, Гермиона!»       — Все же... В жестокости я пока не замечена, правда? — сказала она тихо.       Сириус приблизился к креслу, на котором она сидела.       — Нет, только не ты...       Он нагнулся за блокнотом все еще валявшимся на полу, оказавшись так близко, что Гермиона могла запустить руку в его волосы. И ей хотелось это сделать. Хотелось почувствовать его кожу под своими ладонями. Хотелось взлохматить его пряди и потом собрать их локон за локоном. Хотелось узнать, каковы они на ощупь, жесткие, как у пса, в которого он обращается, или мягкие, нежные, послушные.       — Вот, — он аккуратно положил блокнот на ручку кресла, оставшись сидеть на корточках рядом.       — Сириус? — Гермиона порывисто накрыла его руку своей.       — Да? — прошептал он, переплетая свои пальцы с ее.       — Я не шучу.       — Даже не знаю, радоваться мне или бояться.       — Это ты начал. Летом... — Гермиона все-таки поддалась порыву и запустила руку в его волосы. Они были мягкие и все еще мокрые от снега. — ...помнишь, ты меня поцеловал?       Сириус не отстранялся, не пытался уйти. Но ей казалось, что всего одно неосторожное слово или движение могут все испортить. Прервать момент. А следующего уже не будет.       — Я думал, это ты меня поцеловала, — улыбнулся он.       — Ты сказал, что это на удачу.       — И она мне, несомненно, сопутствовала.       — И мне...       Возможно. Ведь хотя бы тот факт, что прямо сейчас Сириус не убегает от нее с криками (как в одном из недавних кошмарных снов) уже о многом говорил.       — Что ж... — протянул Сириус. — Тогда нам не остается ничего иного, кроме как закрепить результат.       Свободной рукой он мягко прикоснулся к ее щеке, нежно провел пальцами по шее, отчего у Гермионы все внутри перевернулось. Никогда она не думала, что возможно так остро чувствовать. Что всего одно невесомое прикосновение способно превратить все тело в оголенный нерв. Она прикрыла в глаза, отдаваясь ощущениям, и Сириус притянул ее к себе.       Этот поцелуй был гораздо более страстным, более глубоким, как будто бы два истощенных странника в пустыне наконец-то нашли свой источник воды. Гермиона выскользнула из кресла, прижимаясь к Сириусу, и забытый блокнот снова полетел на пол.       А затем и сам Сириус, не удержавшийся в равновесии под напором Гермионы. Они рухнули на пол, не разжимая объятий и не прекращая поцелуя, как будто бы гравитация была всего лишь досадной помехой, на которую не стоило обращать внимания.       Когда они оторвались друг от друга на мгновение, чтобы перевести дыхание, то вдруг осознали ситуацию, в которой оказались — на полу, раскрасневшиеся, с всклоченными волосами (если бы кто-то вдруг зашел, получился бы первосортный скандал, но, к счастью, скандалы откладывались до следующего рождества), и не сговариваясь принялись смеяться, тихо, стараясь подавить рвущиеся изнутри порывы хохота.       Но смех пропал так же резко, как начался. Гермиона испытала момент внезапной паники: что сейчас будет? И будет ли что-то еще? Они просто встанут, отряхнутся и пойдут по своим делам, делая вид, что ничего не было?       Сириус приподнялся на локте, вглядываясь в лицо Гермионы.       — Мне кажется, я совершаю большую ошибку, — признался он. — Но я хочу совершить эту ошибку, вот в чем проблема.       — Это я ошибка? — Гермиона почувствовала, как защипало в глазах.       Лучше бы он просто молча ушел.       — Нет! Это я ошибка, я проблема, неужели ты сама не видишь? Я не могу справиться со своими чувствами и лезу к тебе как глупый школьник. Но в этом и беда: я слишком давно уже не школьник.       Гермиона сложила руки за головой и уставилась в потолок.       — Сириус Блэк, о котором я так много слышала, плевать хотел на условности.       — Это не просто условности, Гермиона...       Мир начинал ускользать от Гермионы. Она должна была сказать что-то, сделать что-то, все что угодно, лишь бы остановить его падение в пропасть но не знала, что.       Может просто расплакаться?       «Так, Гермиона, кто прыгнул в Арку и вернулся оттуда живой?»       Явно не тот человек, который готов разрыдаться, когда ему «всего-лишь навсего» разбивают сердце.       — Помнишь Арку? — спросила она.       — Это сложно забыть. Самое ужасное, но одновременно и самое прекрасное в моей жизни. Или не-жизни.       — Почему прекрасное?       — Потому что там была ты.       — Я могу сказать то же самое, — Гермиона притянула Сириуса к себе, вынуждая его навалиться на нее сверху. — Так что хватит играть в недотрогу, Сириус Блэк, никаких ошибок здесь быть не может. Я думаю, это судьба.       Сириус рассмеялся, прижимая ее к полу:       — Знаешь, ты можешь быть на редкость убедительной, если захочешь.       — В том-то и дело. Я хочу.