Теория вероятности

Весна уже полностью взяла бразды правления в свои руки, развернула бурную деятельность по окультуриванию и украшению всех окрестных цветников и расстелила пушистые газоны на склонах и полянах во всех доступных для этого местах в городе. По веткам деревьев уже были развешаны вперемешку листья и цветы, повсюду были развеяны ароматы, будоражащие фантазии пчёл, бабочек и невинных девушек. Пригревало ласковое солнышко. Я сидела в скверике у бывшего завода имени Ильича, известного в народе как «ЗВИ» в первую очередь из-за древней стиральной машинки, которая верой и правдой служила не одно десятилетие, правда, иногда создавая такую чистоту белья, что оно даже местами исчезало, образовывая на месте грязи потёртости и дырки. Передо мной расстилался огромный цветник, засаженный бегониями и какими-то ещё растениями с яркими и красивыми лепестками, между которыми кучками были высажены мои любимые анютины глазки. В этом году анютины глазки были разноцветными, а в прошлом мне приходилось любоваться на их однотонные группки, что не так радовало глаз. Вообще-то, этот цветник напоминал мне клумбу над огромной могилой, потому что над одним из концов этого вытянутого вглубь скверика возвышался памятник Ленину. Ильич куда-то шёл, но вдруг увидел, как рушатся дома напротив, взлетают столбами клубы пыли от сделанных из шлака и рабоче-крестьянской слюны стены (рабоче-крестьяне делали эти дома, видимо, беря пример с ласточек, позабыв, что их слюна не склеивает стройматериал, а просто высыхает со временем, в отличие от пернатых зодчих). Так и застыл Ильич, сделав последний шаг. Руки в карманах, на голове революционная кепка, а не застёгнутые полы длинного пальто схлопывает на груди каменный ветер. Впрочем, ветра в наших краях и не каменного, а нормального, который веет, всегда с избытком, за что мне и нравится этот район. Пока я рассматривала уже сто раз рассмотренного вождя Революции, щурясь на весеннее солнышко, я не сразу заметила, что кое-кто рассматривает меня. И не просто рассматривает, а что-то чиркает в блокнотике, который гордые собой типа-художники называют на иностранный манер скетчбуками, как будто слово «блокнот» такое всё насквозь русское-прерусское, что им противно его говорить. Этот тип сидел на скамейке напротив, то есть стоявшей на другой стороне от цветника, он не мог рассмотреть меня детально, и я, подумав, даже уговорила себя, что парень рисует дома за моей спиной, деревья или что-то ещё. Но умиротворение меня покинуло, когда он встал, обошёл цветник и встал непосредственно надо мной. — Простите, мне бестактное вторжение, милая незнакомка, — начало меня обезоружило, но больше всего впечатлил его голос, — позвольте мне присесть на вашу скамью, — продолжал ласкать меня его баритон, — мне бы хотелось зарисовать ваш портрет, а не только общий облик. Так вы мне позволите? — Никому и никогда я не давала разрешения себя рисовать! А прецеденты были, поверьте! С подобными предложениями я сталкивалась в своей молодости едва ли не ежедневно, а бывали дни, когда и по три раза на дню. И никто никогда не получал моего согласия позировать! Никто! Никогда! — Простите за беспокойство, — произнёс мой незнакомец, собираясь развернуться, чтобы уйти. — Но вам я разрешаю, — поспешила добавить я. Мне хотелось слушать его голос, таять в нотах тёмно-бордового цвета со вкусом перезревшей черешни, вбирать в себя переливы пурпура с кислинкой сливы, у которой такая проседь по кожице, наслаждаться его кремовыми вздохами с ванильным запахом и привкусом рома. — Присаживайтесь, но с условием, что вы расскажете мне про себя, про свои картины, где вы работаете, и какие проекты у вас в перспективе запланированы. Ну, а начать можно со знакомства.  — Простите, у нас такое нетривиальное знакомство, что я даже слегка смутился, чего со мной не бывало со школьных времён. Меня зовут Романовский Леонид Александрович, я свободный художник, как говорится, широко известный в узких кругах. — А я Миляна Стефановна Зорич, врач высшей категории по специальности самой широкой из всех возможных — общей практики. У меня отпуск, и я отдыхаю от забот и разных мыслей. — У вас достойная профессия, — заметил баритон. И тут я, наконец, рассмотрела то, что раньше мне не давала сделать тень от козырька его бейсболки — его лицо. Солнце скрылось за облаком, сразу стало прохладней, зато я увидела шрамы справа на нижней губе и подбородке, а ещё один причудливо похожий на лист растения шрам пересекал его левую скулу и продолжался через бровь на лоб. Но и это ещё оказалось не все детали, которые я упустила, наслаждаясь звуками. Оказалось, что мой художник имеет длинный медово-рыжий хвост из забранных сзади резинкой волос. А когда он в очередной раз вскинул на меня взгляд, и наши глаза встретились, я утонула в их синеве. Его глаза смеялись и плакали одновременно. Можно было подумать, что он рассержен, суров, даже гневен, и в следующий же момент его лицо выражало нежность и ласку. Нет, таких лиц, такого голоса, таких людей я никогда ещё не встречала. — Леонид, вы обещали мне рассказать про себя всё-всё-всё, а сами сидите молча! — Молча я воспринимаю ваш образ лучше, чтобы запечатлеть его точнее, но я скоро закончу, а потом мы с вами пойдём в ближайший ресторанчик. Вот там за неторопливой трапезой я и расскажу вам про свою жизнь всё, что изволите захотеть узнать. — Леонид… Тогда ещё один вопрос… — Слушаю, — кивнул он, явно удовлетворённый моим согласием на полдник вдвоём. — Вы не занимались раньше литературой? У вас необычно правильная речь, такая учтивая, словно вы из прошлого, нет, позапрошлого века. Мне кажется, что, назови вы меня сударыней или госпожой, это прозвучало бы настолько естественно, что я не удивилась бы подъехавшему конному экипажу с четвёркой гнедых. — А-а-а, — улыбнулся художник, — это профессиональный изгиб личности. Дело в том, что я некоторое время работал в театре, а там даже уборщицы, насмотревшись всяких макбетов с королями лирами, периодически выражались столь высокопарно, что невольно научился им отвечать в том же стиле. Теперь я перехожу на эту манеру говорить, когда пытаюсь скрыть волнение. — Понятно. Всё, умолкаю, чтобы не волновать вас, — и я на самом деле закрыла рот и притворилась статуей. Через минут десять молчания, которое почему-то меня перестало тяготить, скетчбук был захлопнут и убран в небольшую мужскую сумку-планшет, которые уже давно вошли в моду и пользовались заслуженной популярностью. Художник первым поднялся и, всё так же молча, протянул мне руку, помочь мне встать со скамейки. Я, если честно, от стараний быть неподвижной не сразу смогла сдвинуться с места, и поняла, что это не жест заигрывания, а дружеская помощь — художник представляет себе ощущения моделей. И мне подумалось, сколько же лиц, рук и тел он нарисовал в своих блокнотиках, сколько девушек, юношей и вообще людей, а может быть, и животных запечатлел он через своё видение этих объектов. Для каждого из нас мы субъекты, то есть, мы смотрим на мир из себя, а для художника вокруг в подавляющем большинстве везде и всюду объекты, которые просятся быть изображёнными на плоскости чистого листа. — Пойдёмте, Миляна, я угощу вас всякими вкусностями, — весь вид Леонида был торжественен и возвышен. — Ха-ха! Получается, что я позировала вам за еду? — я сказала это, смеясь, но вид моего спутника помрачнел. — Упаси вас бог так решить, Миляна! — баритон стал глуше и даже, как будто звучал теперь откуда-то из глубины. — Я никогда не плачу едой, никому и никогда! Если я нанимаю модель, то заключается договор в письменном виде, где оговаривается сумма, за которую модель согласна неподвижно терпеть моё внимание к своей особе, так же оговаривается время сеанса, их количество и многие другие мелочи, существенные для обоих договорщиков. — Например, исключение интима? — у меня испортилось настроение, а в таком состоянии я невыносимо цинична. — Да, и это тоже, — кивнул Леонид и замолчал. Мы продолжали идти в сторону ближайшего приличного места, где можно было перекусить, не опасаясь, что немытые ручонки гастарбайтера из бывших Республик утворили нечто поганое и несъедобное. Затянувшуюся паузу пришлось нарушить мне. — Леонид, а если я попрошу вас показать мне ваши картины, это будет большая наглость с моей стороны? — я отметила про себя, что набросок моего портрета мне он не показал. — А? Нет, конечно! Никакая это не наглость вовсе. Моя студия совсем недалеко отсюда. Если вы желаете, то я могу провести мини-экскурсию по холостяцкой пещере волка-одиночки. — А ещё я хочу узнать, откуда на вашем лице взялись эти таинственные письмена? Это тоже постарался Волан-де-Морт, а вы его за это нарисовали так, что он скоропостижно умер мучительной смертью? — Ха-ха-ха! — наконец-то его смех звучал искренне, от его улыбки на меня снова повеяло чем-то вкусным, напоминающим малину и арбуз и ещё какие-то ноты светло-серебристого. — Никаких волшебников и рядом не было. Была драка. Трое на одного меня. Трое старших мальчишек. У одного из них был ножик, маленький такой, перочинный ножик. Когда они мне раскроили губу и увидели лопнувшую кожу на подбородке, один из них решил нарисовать, так сказать, на память, а то ему показалось, что рваного шрама будет маловато, ещё и веточку сирени. Но цветочек не влезал. Тогда другой парень предложил выколоть мне глаз, но у третьего хватило рассудка удержать их хоть от этого членовредительства. Потом было разбирательство, расследование, даже суд, но всё закончилось тем, что их просто перевели в другую школу, потому что они были не местные, в отличии от меня. — Простите… Я была бестактна. Мне не следовало… — Бросьте, Миляна! Я эту историю рассказываю почти каждому новому человеку в моём окружении, некоторым рассказывают её общие знакомые. Это не секрет, и давно уже не вызывает у меня таких чувств, как те, что были, когда я впервые раскрылся перед своей… Он говорил медленнее и медленнее, пока не замолчал, так и не закончив фразу. Я не стала перебивать его мысли, тем более, что мы уже дошли до ресторанчика. Нас проводили на второй этаж, где обстановка была более камерной, чем на первом, где стояли большие столы, годные для многолюдного банкета. Из меню мне приглянулись традиционный салат «Цезарь» и некое мясное блюдо, названия его я воспроизвести не сумею, потому что, прочитав, я его тут же забыла. Леонид тоже заказал себе какое-то мясо и любимый всеми салат типа оливье. А на сладкое нам посоветовали штрудель с яблоками и корицей, официант уверял нас, что такой прекрасной выпечки, как здесь, мы по всей Москве не найдём. — Леонид, вы обещали мне рассказать про себя, про жизнь, увлечения, выдать все секреты, — сказала я, когда на наших тарелках с мясными блюдами было почти пусто, — а сами ушли в себя и выглядите так, будто ищите рецепт, как избавить мир от вселенской скорби и бед и не находите правильного решения. — Простите, Миляна, я действительно задумался. Я вспомнил свою первую любовь, и что случилось потом. — Ну, и рассказывайте! Мы с вами навряд ли встретимся снова, поэтому я могу быть вашим временным жилетом для слёз. И вообще, я врач, вы не забыли? Мне такие истории приходилось выслушивать, что не во все и поверить можно. — Ну, разве только как врачу… — он глубоко вздохнул, собираясь с силами. — Я познакомился с Аней, Анной Кутейкиной, вы про такую актрису, наверное, даже не слышали, когда пришёл работать в театр помощником художника оформителя. Это должность пажа и слуги, такой старший помощник младшего дворника, если переводить на нормальный язык, короче, никто. А она уже играла заглавных героинь. Красавица и умница, Аню, как мне тогда казалось, было невозможно не любить, а тем более нереальным я считал чью-то ненависть к ней. А вот про зависть, тщеславие, подлость и предательства я тогда забыл напрочь. Я влюбился, как юнец, без памяти и беззаветно. Мне казалось, что она неземное чудо, лучшее творение Бога, эльфийка с воздушными крыльями, волшебница, колдунья, богиня… — Влюблённость есть болезнь по всем признакам. Душевная болезнь. И она проходит, правда, не так быстро, как простуда, но проходит. Тогда наступает этап разочарования или, наоборот, пылкость переходит в доверительные отношения, дружбу, нежную привязанность. — Нет, у меня было не так. Я всюду старался попасться ей на глаза, и она меня заметила. Я стал ухаживать за ней, всё, как положено — цветы, конфеты, прогулки, томные беседы, клубные вечера… И я поделился с ней на тот момент самым интимным, правдой про свои шрамы. До того момента я рассказывал придуманную моей матерью полуправду, что в той драке я защищал честь девочки. На самом деле меня травили в классе за то, что я рыжий, и не любили старшеклассники за то, что я выигрывал у них олимпиады по математике и химии. — Мне знакома эта ситуация, — простите, что перебила, — только я была гораздо старше, да и училась уже не в школе. — Тогда вы поймёте меня, что моё признание фактически было актом огромного доверия. Конфетно-букетный период продлился, наверное, полгода, ещё около года мы были, простите, любовниками. Я звал её замуж несколько раз, но каждый раз она отговаривалась от свадьбы, ссылаясь на всякие ситуации, которые с моей точки зрения никак не могли бы помешать нам расписаться. Время всё тянулось, я хотел создать с ней семью, она противилась, мы ссорились, даже расставались — я уходил обратно в родительскую квартиру. Потом спохватывался и возвращался. И вот в очередной раз, когда я открыл дверь её квартиры своим ключом, я услышал её смех… Но это был не тот милый смех, которым она баловала меня. Так смеялась ведьма, смеялась и рассказывала кому-то мою тайну, называла меня слизняком, над которым измывались все, кому не лень. Я застыл в дверях, не в силах сделать ни шага, и услышал голос нашего худрука Щупилко. Он, похохатывая, сказал, что Аня может уже прекращать эту комедию, что десять раз я её звал замуж уже в прошлом месяце, поэтому он, Щупилко, уже выиграл в споре со своими друзьями. Аня тогда спросила, женится ли на ней сам Щупилко, и тот, посмеиваясь, согласился подумать над этим. А я стоял и не понимал, что мне делать дальше. Потом я на автомате положил ключи на комод у входной двери, вышел, тихонько прикрыв за собой дверь, и ушёл. Куда меня носило, где я сумел так нажраться спиртного, что ничего не вспомнил потом, откуда в моих карманах взялись фишки трёх разных казино… Я так и не вспомнил никогда, но обнаружил я себя в городе Королёве на железнодорожной платформе, самое интересное, что с уже купленным билетом на Москву в руках, сидящем на лавочке и ждущим своего поезда. — Вот это автопилот! — с искренним восторгом воскликнула я. — Да, эта функция у меня знатно работает, — Леонид немного помолчал, но я больше его не перебивала. — Потом я, конечно, уволился из театра. Там надо было отработать две недели, положенные по дурацкому закону, но мой организм решил их проболеть, и загремел в больницу с воспалением лёгких. Сказалась всё-таки моя немыслимая прогулка. Кстати, фишки я потом обналичил в казино, и у меня на руках оказалась вполне внушительная сумма. Я закупил холстов и красок и заперся дома в своей комнате, рычал на всех входящих и только из рук матери принимал еду. Зато результатом была моя первая персональная выставка. Леонид потянулся, словно он только что проснулся после дурного сна, глубоко вздохнул и, наконец, улыбнулся широко и радостно. — Я не прошу вас, Миляна, сохранять это всё в тайне. Мне было больно только в первый раз. И потом это была откровенная подлость и предательство со стороны любимой женщины… — Как я и говорила, я всего лишь удобный жилет временного попутчика, как в поезде. Но на картины я всё равно посмотреть хочу. Теперь даже больше, чем до вашего откровения. — Да, нет проблем! Студия моя буквально через дорогу наискосок. Идёмте! — Только я могу потратить на это совсем немного времени, меня уже, наверное, ждут дома. — А я могу вас пригласить позировать для большой работы, Миляна. Мы заключим договор, подпишем бумаги, всё по закону рынка, я даже буду платить вам деньги за ваше время. И, послушайте, для меня это будет самой приятной работой за многие годы. Писать портрет умной, доброй и красивой женщины так же приятно, как упиваться вкусным пирожным. — Главное, пирожными не объедаться! — расхохоталась я, следуя за ним. И были картины, и был портрет, и даже не один портрет, и были выставки, и сладкий штрудель с яблоками и корицей утром в постель. И ничего этого не было.