Теория вероятности

И пришлось мне переть в непроглядную даль, ну, с моей точки зрения непроглядную. А что? Полчаса трястись на задней площадке битком набитого автобуса, идущего на самый край моего города, разве это не непроглядная даль? Тем более что кроме этого маршрута туда практически ничего не ходит. Она и есть, даль дальняя непроглядная! Но дело есть дело, а мне надо было туда именно по делу. Но туда — один вопрос, а вот обратно — иной разговор. Мне показалось, что в обратный путь ринулись все жители этого богом забытого микрорайона. И все набились в мой автобус. И да, каждый старался примять меня к соседу, который тоже имел ту же цель — сделать меня мягче, то есть, отбивную котлету. И да, автобус трясло на каждом ухабе уже весьма попорченного погодой и большегрузами асфальта. Грело только осознание того, что я все дела сделала, и в ближайшие полгода-год мне не придётся вновь совершать этот геркулесов подвиг номер сто тринадцать. Хорошо, что тёплый пуховик являл из себя большие затруднения для тех, кому захотелось бы меня облапать или ещё что, что приходит в голову (хм!) мужикам в ситуации плотно утрамбованных разнополых тел. Лиц не разглядеть даже в свете мелькающих фонарей, все вокруг почему-то выше меня. Может быть, просто я не самого огромного роста, какие-то жалкие метр шестьдесят три… Это когда-то давным-давно на физ-ре я гордо стояла второй или третьей в шеренге, а остальные были малышнёй. Но с тех пор я так и чувствую себя высокой и… А вот со стройностью уже всё не так радостно, увы. Не колобок на ножках, но и талию я усердно намечаю широким ремнём в джинсах с высокой посадкой. Мдя-я… Тростинкой я перестала быть классе в восьмом. Пока я слегка подвисала между двумя мужскими телами, зажавшими меня так, что я могла бы совсем поджать ноги и остаться в вертикальном положении, так сказать, «левитировать», что-то произошло с нашим транспортом, и меня вдавило в человека сзади так, что я не смогла сделать вдох. Автобус резко дал по тормозам и его занесло. Чудо, что мы остались стоять на всех четырёх колёсах, но уже где-то на обочине. Меня слегка отпустили, но потом я поняла, что меня сжимают чьи-то крепкие руки, и самостоятельно сдвинуться с места я не могу. — Спокойно, детка, спокойно, — прозвучало у меня над ухом, — автобус сейчас ещё и загореться может. Вот мне стало спокойно! Просто в один момент успокоилась! Щщаззз! И я заорала, точнее, попыталась. — А-а-а-а-оммм!!! Это мне закрыли рукой рот, а второй рукой он всё ещё удерживал меня так, что мне было не двинуться. Какой сильный, зар-р-раза! Я всё-таки попыталась вырваться, но меня опять удержали, зато рот освободился. — Какого… — снова заткнули рот. — Успокойся, пожалуйста, и давай продвигаться к выходу, я его там открою, чтобы мы вышли, а потом вышли бы все, кто может. И он стал мной, как носом ледокола раздвигать стоящий и негодующий напуганный народ. Наконец, меня выпустили на свободу прямо у задней двери автобуса. Руки, тянувшиеся из-за меня, ловко вскрыли таинственную панель над дверями, что-то там повернули, автобус внутри себя фыркнул, и дверь, недовольно зашипев, открылась. — Выходи, пока я придержу народ, — скомандовали мне, и я вылетела в сугроб, чуть было не пропахав в нём дорожку носом. Хорошо, что я была с рюкзачком, а не с дамской сумочкой. Сумочку я бы больше не встретила в своей жизни, а у рюкзачка даже лямки не оторвались. Я хотела уже встать, но меня подхватили те же руки и поставили рядом с собой, приобняв уже теперь весьма нежно. — И хватит меня лапать, — злость моя прошла, поэтому орать расхотелось. — Я всего лишь хотел поддержать тебя от нового падения. — А что там произошло? — кивнула я на дорогу. — Пока не знаю. Узнать? Он посмотрел на меня, и я теперь тоже могла его разглядеть. Рыжий. Длинный тёмно-рыжий хвост прямых волос. Кепка типа бейсболка (и это в мороз!) надвинута на лоб так, что глаза в густой тени. А вот губы я разглядела. М-м-м-м… Какие губы! Так бы и… Ну, это я зря распустила сопельки розовых фантазий. — Узнать, - сказала я, и рыжий пошёл вперёд к автобусной морде. Почему мне все машины всегда напоминают самостоятельных таких огромных животных? Разумных, и каждый со своим характером. В детстве мне было очень странно, когда я пыталась себя уговорить, что машинами управляют водители. Даже когда я сама села за руль, мне всё равно вокруг мерещились не люди за рулём, а те самые величественные звери на лапах-колёсах и с глазами-фарами. — Авария, — коротко сообщил вернувшийся рыжий. — Автобус дальше не идёт, просьба освободить вагоны. А мы с тобой… — Ну, я-то пошла ловить попутку, а что ты будешь делать мне без разницы, — я развернулась и вышла на асфальт туда, где было почище и поменьше слякотного снега. Вот странно тоже, зима, мороз, ветер щёки так леденит, что хочется всей вместе с лицом влезть в пуховик, а на дороге, да и на тротуарах мерзкая слякоть, никогда не застывающая. Говорят, что это реагент, и так многозначно подмигивают: реагент, понимаешь, мол. Короче, гадость, развозящая грязь, этот реагент. Рядом со мной тоже на относительно чистом месте пристроился рыжий мужик в бейсболке. Я обернулась, чтоб посмотреть, не обернулся и он, чтоб посмотреть, и… — Я тоже ловлю попутку. Нет, он сказал это так, словно меня там не было, а он говорил сам с собой или докладывал начальству по телефону. Вот только никакой гарнитуры у него в ушах не торчало. Уши торчали из-под бейсболки, а гарнитура нет. И мне так жалко стало эти отмерзающие постепенно уши… Они уже были не красные, они уже начинали белеть, а это плохой признак. Ещё полчаса и обморожение первой-второй степени будет гарантировано. — Замёрз? Уши отваливаются? — сочувственно спросила я зачем-то. — Я их уже не чувствую. — Шарф дать? Замотаешься, будешь изображать отступающего фрица под Ленинградом. — Давай, уши дороже. Я молча стянула с себя нагретый мною внутри пуховика шарф и протянула его рыжему. Он и вправду повязал его на манер «у меня больной зуб, уши и я у бабушки дурачок». Я, глядя на эту картину маслом, расхохоталась, аж согнулась пополам. Но тут около нас притормозила машина. — Шеф, до метро докинешь? Рыжий сунулся в приоткрывшуюся щель окна первым, выслушал ответ, неслышный мне, и, открыв заднюю дверь, подтолкнул к ней меня, а сам уселся на переднее сидение рядом с водилой. Я ничего даже не успела возразить. А, собственно, что я уже могла сказать? Куда шарфик, туда и я. Не дарить же связанный мамой чудесный полосатый шарф? Малиновый с фиолетовым, мои любимые цвета. До метро мы ехали долго и молча, и я, и мой хм. попутчик успели согреться, но шарф мне так и не отдали, он так и ехал, изображая пленного немца. С шоссе свернуть было некуда, а машин было много. Толкались на первой-второй передаче, изредка разгоняясь до третьей, а потом снова то светофор, то пробка. По пути видели ещё целых четыре нашедших друг друга одиночеств, «поцеловавшихся» и ждавших гаишников (ну, не нравится мне теперешнее ГИБэДэДэ). Я радовалась, что наш водила едет спокойно и плавно, не матерится и вообще ведёт себя как заядлый киборг или автопилот. Когда машина остановилась около входа в метро, он же подземный переход на все четыре стороны перекрёстка, мой рыжий выскочил первым и открыл мне дверь, галантно подав даме (мне?!) руку. Когда и сколько он заплатил водиле, я не увидела. Я воспользовалась предложенной мне помощью, потому что вылезать с заднего сиденья мне было всегда неловко. — Сколько я тебе должна? — спросила я, когда машина отчалила и влилась в поток. — Нисколько. Считай, что это за аренду твоего шарфа. Он и вправду спас мои уши. — А вот скажи мне, чего ты так вырядился? Мороз же! — Да не подумал. Меня туда подбросил друг, а у него в машине тепло, как в бане. А обратно вот пришлось автобус ждать. Моя тачка в ремонте… — Все вы так про свои тачки говорите, а потом оказывается, что тачка — это гнилой «Запор» прошлого века выпуска, но теперь да, теперь это тоже иномарка. — У меня «Мерс», — прозвучало оскорблённо, и я решила больше эту тему не продолжать. — Ты в метро? — Ага. Там тебе и шарфик отдам. У турникетов он приложил к валидатору свой билет и снова толкнул меня, а я по инерции прошла, держа свою «Тройку» в поднятой вверх руке — я же тоже была готова оплатить свой проезд. Но рыжий «фриц» в моём шарфике уже преодолел полосу препятствий вслед за мной, остановился у начала лестницы и стал разрушать свой «чудовый» образ. — Спасибо, добрая девочка! — сказал он, протягивая мне шарф, и на мотив из мультика пропел, — «Вы спасли меня! Оставайтесь, будете гениальным механиком». — Я не могу быть механиком, но ехать нам точно в одном направлении. Станция метро была конечной, она же была и начальной, и я пошла по платформе к нужной мне точке, где в приехавшем поезде откроется дверь, удобная для высадки на моей станции, благо пересадки на другие ветки мне были не нужны. Только прямо, только вперёд… — Уже поздно, в смысле, пока мы ехали, прошло уже очень много времени. Мне за тебя стрёмно, потому что хулиганьё на этой ветке любит порезвиться. Я тебя провожу до дома, если ты, конечно, не против. — Ха-ра-шо, — медленно сказала я, — тогда уж веди и до дома, чего мелочиться. — Именно так я и хочу сделать, просто решил не сразу тебя ставить в известность. Кстати, меня зовут Леонид, можно Лёня. А тебя как? Надо же и познакомиться, в конце концов… — В конце концов? — спросила я, наконец, разглядывая его глаза. По голосу я подумала, что он застеснялся и потупился, а оказалось, что он нагло лыбится и вовсю разглядывает меня. Наши взгляды встретились, как скрещиваются шпаги при первом выпаде противников. Ну, какой из меня противник, когда тут такие глаза? Тёмно-синие, серо-синие, небо Петербурга в ненастные сумерки, помесь перванша с маренго, и ещё лучики, такие светлые лучики вокруг зрачка. И смотрят так ласково и нежно. Я даже забыла, что не назвала своё имя в ответ. — Так как же тебя зовут? — повторил он. — Миляна, можно Мила, если хочется, но меня сокращают редко, я не люблю этого. Мы проговорили всю дорогу. Он оказался почти известным художником, разведённым, хозяином квартиры-студии с мастерской окнами на юго-восток, а его единственный сын уехал со своей матерью куда-то на Камчатку. А потом меня довели до квартиры. А потом был чай и был кофе, и было ещё кое-что. А потом он писал мой портрет. А потом… Много было чего потом. И ничего этого не было.