Никаких отношений

— Оксан, посчитай, сколько он мне будет должен за диван и подушки. Громкий голос будит Арсения, и он испуганно подскакивает, смотря по сторонам, словно слепой котёнок, который только-только начинает видеть. Когда сердце немного замедляет свой бешеный ритм, и глаза привыкают к свету, Попов натыкается на довольную физиономию Добровольского и, стоящую рядом, настороженную Оксану. Голова совершенно ничего не понимает, а плюсом к тому — ужасно болит. Рядом кто-то шевелится, и Арсений подскакивает во второй раз.  — Дамьен, ты, кажется, немного не понял сути моего задания. Я сказал уложить его спать, а не уложить его под себя. — Воле, кажется, было настолько весело, что он с трудом сдерживал свой смех, глядя на испуганное и абсолютно потерянное лицо Попова. Парень, лежащий рядом с ним фыркнул, поднимаясь с дивана, и, совершенно не беспокоясь о конечностях Арсения, стал перелезать через него, чтобы встать на ноги. Тот зашипел от боли, но она же его немного и отрезвила. Мужчина лихорадочно перебирал в голове воспоминания о прошлой ночи, но они, словно куски пазла, не могли собраться в одну целостную картину. Он помнит алкоголь, помнит ту танцующую девушку, помнит бармена, которым являлся этот самый Дамьен, как его назвал Паша, и помнит Антона. Помнит то, что он рассмотрел в его взгляде, что заставило поёжиться даже сейчас, находясь в душном, небольшом кабинете. — Арсений-Арсений, я думал у вас любовь после той сцены на вечеринке, а ты так просто прыгаешь в постель к другому. Не в обиду Дёмке, но я бы всё равно предпочёл Зеленоглазку. От него хотя бы спиртяжкой не несёт круглые сутки.  — Да не спали мы. — Закатил глаза Дамьен, спокойно наливая себе воду из графина в заранее приготовленный стакан. Профессиональная привычка бармена — оставлять себе воду на утро. Добровольский явно расстраивается из-за такой новости, он уже надеялся стать участником очередной драмы, как вдруг его так жестоко обламывает его же сотрудник. Попов же, наоборот, слегка выдохнул, снова откидываясь на мягкие подушки. — Ты сказал не оставлять его одного, а спать так хотелось, вот я и решил, что лечь рядом будет лучшей идеей.  — Почему ты распорядился оставить меня тут? — Нахмурился Арсений, явно не радуясь тому, что Воля в очередной раз его выручает. В должниках оставаться Попов не любит, а Паша как будто усердно старается каждый раз ему помочь, чтобы потом было что припомнить. Добровольский пожал плечами, вальяжно проходя к своему креслу, стоящему за массивным письменным столом.  — Ты был трезв, как стёклышко, которое запотело. Оксана позвонила Серёже, Серёжа позвонил Зеленоглазке, он приехал, ты его отослал туда, откуда он приехал, только в более грубой форме. — Арсений дёрнул щекой. — Потом мы попробовали посадить тебя в такси, но ты наотрез отказывался, возиться с тобой не особо хотелось, поэтому я оставил с тобой Дамьена, который должен был уложить тебя спать и следить за тем, чтобы ты вдруг не решил покопаться в моих документах, когда протрезвеешь. Вот и всё.  — Да уж, доверию между нами хоть отбавляй. — Мрачно усмехнулся Попов, свешивая ноги с дивана. Голова закружилась от резкой смены положения тела, но он сжал зубы, чтобы его не дай бог не стошнило. Он лет сто не напивался так сильно, поэтому организм, отвыкший от этого, явно требовал срочной очистки.  — Ну а что ты хотел? Если б я не знал, что копы принесут ущерб и тебе тоже, то в первую очередь тебя бы стал подозревать. Ты умный человек, Попов. А умные люди только помеха в наших делах. — Павел улыбался, когда говорил, но тон его голоса и серьёзность в глазах явно давали знать - он не шутит. Арсений всё понимал. Они сейчас работали сообща, да, но это ничего между ними не меняло. Из них друзей бы не вышло, Попов давно понял сам, но сейчас на задворках сознания его немного это задело. Что, он не заслуживает и капли доверия? Впрочем, мужчина быстро об этом забывает, когда осознаёт, что он всё ещё наполовину голый. Оксана учтиво подаёт ему его рубашку, а он удивлённо смотрит на своего нового знакомого, который провёл с ним ночь.  — Ты сказал, что я чертовски горячий и просто обязан согреть тебя. А потом улёгся на диван и отрубился тут же. — Арсений на этот раз не смутился, просто спокойно принял информацию. Он действительно постоянно мёрзнет по ночам, и это, очевидно, его пьяное похотливое сознание смешалось с рациональностью и физиологической потребностью в тепле. Когда он накидывает на себя пиджак и немного приглаживает взъерошенную чёлку, Паша уже сидит за своим столом и что-то диктует Оксане, которая весьма рассеяна сегодня, и прослушивает половину из того, что начальник ей говорит. Казалось, что они вовсе забыли об Арсении, и он бы рад незаметно улизнуть, но совесть и честь не дают ему уйти, не поблагодарив. Поэтому он подходит к ним, привлекая к себе внимание и две пары глаз уставляются на него в немом вопросе аля «Ты всё ещё здесь?».  — Спасибо за помощь и…ночлег. Я снова у тебя в долгу. — Последнее предложение Попов говорит нехотя, что не ускользает от внимания Воли. Он ухмыляется этой фразе, и (может Арсению показалось, конечно), как будто расстраивается. Все эти непонятные действия и эмоции отдаются нарастающим раздражением в груди мужчины. Ему эти загадочные люди с их загадочными мыслями уже поперёк горла, поэтому он кивает напоследок и мгновенно вылетает из кабинета, наконец-то начав свободно дышать. *** Антон просыпается ближе к полудню. Медленно потягивается и тут же шипит от боли — его спина, уже отвыкшая от жесткого матраса, за ночь явно успела накопить пару претензий к Антону. Да и вообще Шастуна теперь полностью не устраивала его квартира. Не то чтобы он раньше не замечал всех неудобств своей жилплощади, но в контрасте с великолепной квартирой Арсения, все недостатки бросались в глаза еще сильнее. Он бы вообще не уехал на выходные, они ему по сути не нужны были, и Арсений его не прогонял, просто Антон вдруг ощутил такую сильную тягу остаться в полном одиночестве. Попова, кстати говоря, и без того часто не бывало дома, но Шастуна всё равно не устраивало такое уединение. Всё там было пусть и удобное и красивое, но абсолютно чужое. Парень знал, что ему ничего не будет, если он что-нибудь потрогает или посидит не только у себя в комнате, но всё равно боялся. Антон чувствовал себя в гостях, и это очень угнетало. Поэтому сейчас он здесь - в своей съемной, тесной квартирке. «Зато дома», — подумал Шастун, перекатываясь на спину и уставляясь в потолок. Внутри что-то неприятно скребло, но он запрещал себе вспоминать все слова, сказанные вчера Арсением в его адрес. Антон словно бы поставил блок, полностью абстрагируясь от этой ситуации. Попов же его предупреждал, что они не больше, чем просто люди, предоставляющие друг другу услуги. Шастун сам виноват, что напридумывал себе всякого, теша себя глупой надеждой, что Арс просто разозлился и скоро его пыл должен пройти. Но, как вчера он ясно дал понять — не пройдёт. И Антон всё понимает. Пусть и глотает обиду, прячет задетую гордость, но понимает и принимает. Он больше не будет лезть, не будет навязываться и мешаться. Он станет тем, кем должен был быть изначально — услугой. Телом, которое Попов забронировал на месяц. Без эмоций, лишних слов и общения. Только работа — как и договаривались. Шастун больше даже не чувствует отвращения к таким мыслям, он вообще теперь мало что чувствует. В нём как будто что-то надломилось, лопнуло, его словно обесточило. Антон закончился, как бы странно это ни звучало. Поэтому всё, чего он хотел сейчас — дождаться конца этого месяца и больше не видеть Арсения. Продолжить жить так, как жил раньше. Да, с постоянным нахождением в притоне, но зато без наивных привязанностей к богатым взрослым мужчинам, которым он совершенно не нужён.

***

Арсений привык возвращаться в свою квартиру и видеть выглядывающего из-за угла Антона, который приветственно махал ему и щурился, словно довольный кот, дождавшийся хозяина. Ему тогда становилось так тепло, что в свитере абсолютно пропадала нужда. Поэтому сейчас, разуваясь в собственной тёмной и пустой прихожей, на Попова нападает такой странный приступ всепоглощающего одиночества, что невольно по рукам бегут мурашки, а что-то колючее и неприятное закрадывается иглами-льдинками в его мысли. Он так бережно охранял свой мир от других людей, оставался таким непробиваемо холодным, и по итогу действительно окоченел. Арсения давно не волновало, что и засыпает, и просыпается он один. И кофе делает только для себя, и домой возвращается с той мыслью, что там ждёт его только кипа бумаг, с которыми ему нужно разобраться. Попов вдруг обессилел. Сняв наконец кроссовок, он еле дошёл до дивана и свернулся на нём клубком, подтягивая длинные ноги под себя. Почему раньше он не замечал, как ранит его эта пустота внутри? Ведь жил же как-то, даже радовался своей свободе. Раз никого нет рядом, значит можно делать всё, что вздумается, не оправдываясь ни перед кем, не думая ни о ком другом. Разве это не прекрасно? Когда ты несешь ответственность только за себя, когда все твои чувства находятся в полной безопасности, ведь ты никого не подпускаешь к себе близко? Ведь привязанность — источник всех бед, который мешает спокойной и счастливой жизни без ругани, разбирательств и измен. Ну почему, почему тогда внутри так пусто? Почему хочется сжаться так, чтобы дыра внутри заросла хоть на чуть-чуть, чтобы перестала съедать его. Глобальное одиночество накрыло его с головой, и виной ему был он сам. Ведь Попов сам всех отталкивал, сам не давал заглянуть дальше, вглубь себя. И не давал это сделать не только другим людям, но и самому себе. Он понятия не имел, что кроется в его душе за тонной этих фальшивых лиц, которые он так искусно научился показывать миру. И, вроде бы, даже комично — его проблемы напоминают нытьё подростков, которые не могут пока найти себе место в этой жизни. Но комично это, когда тебе тринадцать. Когда тебе тридцать — это уже беда. Но что ему было делать? Попов разучился пускать кого-то за пределы своей души, просто-напросто забыл, как открываться, как не щетиниться каждый раз, когда кто-то хочет его узнать. О его скрытности, конечно, ходят легенды, но он никогда не думал, что именно она приведет его к такому одиночеству. И ведь единственным человеком (за такое огромное количество времени), который сумел перейти хотя бы одну его нерушимую стену, стал Антон. Но и его Арсений оттолкнул, испугавшись того, что парень заставлял его чувствовать. Попов боялся чужого контроля над собой. А правильнее сказать — ненавидел. Он не мог представить себе человека, которому спокойно бы доверил всего себя, кому бы подчинился на всех мыслимых и немыслимых уровнях. Попов выходит из своего транса только когда слышит звук шагов за дверью. Он тут же поднимается, а сердце предательски заходится в волнении — как теперь к нему относится Антон? Наверное, ужасно злится. Арсений не помнил дословно, что он ему наговорил, но точно помнит, что что-то крайне обидное. И ведь жаль даже — Шастун просто помочь хотел. Но извинения значили бы то, что Попов больше не злился на него и утихомирил свою гордость. А на такие подвиги, если быть честным, он еще не был готов. Антон проходит в гостиную с абсолютно спокойным выражением лица, кидает портфель рядом с тумбочкой и только тогда снимает куртку — дурацкая привычка раздеваться именно в гостиной, а не в прихожей. Арсений и это запомнил.  — Привет. — Кивает Шастун, кряхтя и тихо ругаясь, потому что молния на куртке никак не хотела расстёгиваться. Попов, удивлённый таким непринуждённым тоном, поднял брови, но быстро взял себя в руки и вернул лицу спокойный вид.  — Привет. — Собственный голос показался Арсу каким-то чересчур писклявым и тихим. Чёрт, и почему он так сильно разнервничался? Шастун всё ещё пытался справиться с застёжкой, дёргая собачку с такой силой, что она грозилась вот-вот отвалиться. Мужчина, поколебавшись чуть-чуть, всё же приказал себе успокоиться и прийти к парню на помощь. Тот, увидев, что Арсений идёт к нему, тут же прекратил свои попытки разорвать куртку к чертям и настороженно уставился на Попова, как бы пытаясь понять, что он хочет сделать. — Давай помогу.  — Не надо. — Слишком быстро и резко ответил Антон, а потом тут же стушевался, словно не хотел этого произносить. Арсений тут же понял, что такой непринуждённый вид давался ему с трудом, и актёр из Шастуна посредственный. Он всё ещё был задет таким грубым обращением, но почему-то твёрдо решил не показывать Попову свою обиду. Мужчина решил ему подыграть и сделал вид, что не заметил этого резкого тона. Потянув руки к куртке, он коснулся запястья Антона, и они оба вздрогнули от контраста температур. Шастун отпрянул и, кажется, разозлился. — Я же сказал, что сам справлюсь! Попов поднял руки в примирительном жесте, и отступил немного назад, снова начиная безмолвно наблюдать за борьбой Антона с этой проклятой молнией. Шастун под пристальным взглядом мужчины явно нервничал и все его резкие движения не увенчались никаким успехом, поэтому он резко выдохнул, прекращая все попытки, и прикрыл глаза. Попову вдруг стало так жалко его. Он выглядел таким подавленным, как будто не спал последнюю пару суток. Это предположение, на самом деле, не далеко ушло от правды. Антону было сложно уснуть последние дни. Каждый раз когда он закрывал глаза, ему чудилось, что мир снова начинает плыть, желудок скручивало и один раз его даже стошнило. И всё время во снах его присутствовал Скруджи, который, улыбаясь, предлагал ему шприцы. А Антон на всё соглашался, словно не имел права отказывать, словно он должен это сделать. Как и всё в своей жизни. Он вечно не имеет никакого права выбора и всё чаще наталкивается на мысль, что, сам того не замечая, скатился на самое дно социальной лестницы и уже никак не сможет оттуда выбраться. Его тошнило от собственной беспомощности. Арсений аккуратно подошёл к нему, опуская руки на чужие тонкие плечи. Шастун снова вздрогнул, но глаза не открыл, только нахмурился. Попов медленно прошёлся пальцами вдоль ключиц, спрятанных под курткой, пытаясь хоть немного расслабить Антона. Это, кажется, работало, потому что с каждой секундой с лица Шастуна сходило напряжение. Он по-прежнему хмурился, но уже просто от непонимания того, что от него хочет Арсений. Парень открыл глаза, встречаясь взглядом с немного мутными, пронзительно-голубыми глазами Попова. Он скользнул пальцами по открытому участку шеи Антона, словно бы случайно, мимолётно, вызывая этим целое цунами мурашек и приятный ток, прошедшийся по всему позвоночнику. Арсений ухватился за бегунок и, попутно освобождая застрявшую в зубчиках ткань, осторожно расстегнул куртку Антона. Все его движения были такими тягучими, такими плавными, что совершенно не вязалось с тем, в каких отношениях они сейчас находились друг с другом. И всё же Арсений был непозволительно близко, а Антон позволял. И в этих действиях не было ни капли пошлого, но целое море интимного. Чего-то до дрожи волнительного и смущающего, чего нельзя видеть кому-то постороннему. Попов осторожно приспустил рукава Антона, помогая ему снять куртку и бросил её на стоящий рядом комод. Шастун задышал чаще, его ресницы слегка подрагивали, а язык то и дело скользил по губам (ещё одна его привычка). Ему, кажется, очень хотелось начать действовать, но он не решался. Ему хватило отказов, хватило того обидного чувства, когда тебя отталкивают, как назойливую муху. Нет уж, пусть Попов сам попросит или потребует, что вероятнее. И только тогда Антон решится. Он больше не позволит себе умолять. Но Арсений медлил, как и всегда. Цеплялся пальцами за ворот кофты, немного оттягивал его, вынуждая приблизиться к нему. Антон не сопротивлялся, но инициативы не проявлял. Просто смотрел настороженно, ожидая всего что угодно, потому что успел понять, что настроение Попова меняется так быстро, что легче даже не пытаться за ним угнаться. Однако мужчина сейчас был спокоен и даже по-кошачьи расслаблен. Все его движения были плавными и мягкими, словно он ставил задачу не возбудить Антона, а успокоить, снять напряжение. И это понемногу ему удавалось. Парень плавился под нежными прикосновениями, послушно выгибался, когда Арсений слегка надавливал на поясницу или рёбра. И в целом был таким необычайно послушным, что Попов даже удивился и напрягся. Давно ли? Такая покорность даже раздражала. Арсения, безусловно, безумно злило, что мальчишка практически никогда не слушал его, делая абсолютно всё, что ему самому захочется, но вместе с этим и привлекало. Антон был сам себе на уме, всегда делал то, что считал нужным, наперекор всем остальным. Это будоражило, сводило с ума, вводило в ступор и ярость, но всё это по итогу выливалось в неудержимую страсть, в которой Попов топил Шастуна поцелуями. Арсению этого не хватало. Поэтому его движения становятся резкими и размашистыми. Антон, не готовый к такой быстрой перемене, пугается, замирая в руках Попова. Тот не обращает по началу на это внимание, подаётся вперед, сталкиваясь губами и зубами до боли. Но через пару секунд начинает замечать, что парень дрожит. Его трясёт, но он всё равно пытается слабо отвечать на поцелуй.  — Что случилось? — Спрашивает Арсений, немного отстраняясь от перепуганного Шастуна. Тот только хлопает глазами, не в силах прекратить этот необъяснимый озноб. Его будто сковывает, он совершенно забывает, как нужно дышать и двигаться. Всё, чего ему хотелось — свернуться клубком, сжаться до размера кота, чтобы его никто не видел и не трогал. — Тебе не хочется?  — Я не знаю. Мне хочется, — он неосознанно опускает взгляд, переводит его на штаны, которые недвусмысленно топорщились в самом причинном месте, — но я не могу.  — Не можешь? — Арсений от перевозбуждения совершенно отключился от мира, поэтому просто не понимал, о чём говорит ему Антон. Шастун, кажется, сам до конца не осознавал, что с ним произошло. Он выглядел таким потерянным, что вся страсть спала с Попова, немного отрезвляя его рассудок. — Почему?  — Мне страшно. — Просто признался парень, вновь опуская взгляд своих зелёных глаз. Ему словно было стыдно за то, что он боится, что не выполняет своих обязательств. Он испытывал на данный момент столько эмоций, что ему казалось, что ещё секунда и он лопнет. Обида до сих пор жгла душу, но одновременно с этим ему бесконечно хотелось почувствовать Арсения, но он и этого не мог сделать, потому что при любых резких действиях Попова, Антон впадал в ступор, совершенно иррационально начиная паниковать. А без резкости Арс не обходился в сексе, поэтому другого выхода у них не было. Попов, собирая разлетевшиеся кусочки сознания по частям, стал анализировать все слова и действия Антона. Это было очень сложно, учитывая, что у того до сих пор в глазах был возбуждённый блеск, а губы были чрезвычайно влажные. Однако, Арсений не забыл испуганный вид Шастуна, когда он только отстранился от него. Дикий страх. Раньше он такого за ним не замечал. Арс всегда был немного груб в постели, но Антон никогда на это не жаловался. И в последний раз тоже, но сейчас дрожал перепуганным кроликом. Он как будто за выходные что-то осознал. Но что? Что могло внушить ему страх перед грубыми действиями? Ну конечно. Что могло так сильно повлиять на отношение к сексу, как не попытка изнасилования? Звучит ужасно, но, кажется, в этом и крылся ответ. Антон побыл один и явно дошёл-таки до мысли, что с ним хотели сделать. А сейчас ни с того ни с сего Арсений накидывается на него с резкими поцелуями, вводя в ступор. Боже, он ведь действительно всё это пережил. Попов прикрывает глаза, сжимая пальцами переносицу. Шастун тушуется ещё больше. Ему кажется, что он разочаровал Арсения. Зачем, спрашивается, нанимать проститутку, если она из-за собственных загонов даже обязанности свои выполнить не может? Антон решает для себя, что переступит через весь свой страх, но выполнит работу. Поэтому он отводит руку Арсения от лица и тянется поцеловать. Попов отворачивается, мягко останавливая Шастуна. Но тот настроен очень даже решительно. Он тянет мужчину к себе за руку, проскальзывая рукой по паху. Арсений уже более настойчиво останавливает Антона, который от отчаянья готов выть.  — Да всё нормально! — Он предпринимает ещё одну попытку пробраться под футболку Попова, но тот и её предотвращает, строго нахмурив брови. А Шастун сгорает. Гнев, обида, раздражение, боль — всё выливается в истерику, которую он безжалостно выплёскивает на Арсения. — Боже, Попов, просто трахни меня! Перестань играть в ебучего благодетеля! — Мужчина застывает на месте, ничего не отвечая и не двигаясь. У Антона окончательно сносит голову. Он больше не сдерживается. Вся желчь буквально льётся из него, словно кто-то проткнул воздушный шар, в котором она скопилась. Он толкает Арсения в плечо, а потом сам приближается. Они стоят так близко, что их носы касаются друг друга на каждом вздохе. — Ну что ты застыл?! Чего ты стоишь, твою мать?!  — Антон, пожалуйста, успокойся. — Арсений в первые в своей жизни сталкивается с таким количеством эмоций у другого человека. И в первые он все эти эмоции пропускает через себя. Ему до ужаса жалко мальчишку. Он весь ломанный-переломанный, а Попов доломал-таки его до основания, не оставив, кажется, ничего. И вся вина грузом свалилась на его плечи и тяжелеет с каждым словом Шастуна.  — Антон, успокойся! Антон, не надо! Антон, замолчи! Я, блять, не могу больше молчать! Не могу! Не могу! Я не уверен ни в чём, и мне так ужасно страшно от всего. Мне двадцать, Арс, двадцать лет, а я уже продаю себя, чтобы было на что жить. Меня накачали настоящими наркотиками и хотели изнасиловать. Я устал…больше не могу…не могу молчать. — Парень сам не заметил, как с крика перешёл на шёпот. Его голос сорвался, слёзы хлынули из глаз потоком. Он не хотел жалости, не хотел сочувствия. Ему просто нужно было высказать это. Сердце кровоточило, и кровь заполнила его всего до горла. Больше было просто некуда. Антон не выдержал. Вся его жизнь казалась кошмаром, воплощённым в жизнь. Он прошёлся по всем девяти кругам Ада, поддался всем смертным грехам, разорил свою душу, испачкал её до некуда. Иногда Шастун сидел в ванной, смотрел на свои запястья и думал, что если пустить кровь, то она будет чернильно-чёрной, как и он весь сам. Испорченный, вымазанный в грязи, пошлости и пороке. Арсений осторожно протянул к нему руку, но Шастун отшатнулся от неё, как ужаленный. — Не надо. Попов сначала послушался и опустил руку. Он вдруг взглянул на Антона с другого угла. Да, мальчишка заинтересовал его сразу, но лишь потому, что Шастун был его эстетическим идеалом. Высокий, зеленоглазый, угловатый, но упрямый до ужаса. Такой, о каком Арс фантазировал с класса седьмого, когда гормоны в голову ударили. Но сейчас Шастун был совершенно другим в глазах Попова. Разумеется, он знал, что у Антона тяжелая жизнь, но никогда всерьез не задумывался о том, как нелегко даётся мальчишке терпение на весь тот ужас, что происходил с ним. Он разбит, но продолжает стоять на дрожащих ногах, не давая окончательно себя сломить. А Арс неосознанно добивал его, и теперь видит, как гнойная рана открылась, и Шастун на грани того, чтобы сдаться. Попов не знал, почему не хотел видеть падение упрямца. В его жизни ничего бы не изменилось, если бы огонь в глазах Антона потух. Да, его непокорность добавляла страсти в их контракт, но ничего сверхъестественного не произошло бы. Арсений продолжал бы пользоваться красивым, идеальным в его понимании телом, а Шастун не посмел бы нарушить договор. Деньги были ему нужны. Но Попов не мог. Чёрт его пойми, почему. В нём души-то с его работой не осталось, а в Шастуне было что-то светлое, что ещё билось слабым огоньком на дне зрачков. Нет, отнять этот свет — значит быть бесчувственным зверем. Арсений не позволил бы себе. Не позволит и никому другому. Антон понаблюдал за размышлениями мужчины несколько секунд, прежде чем устало выдохнуть и попытаться пройти в свою комнату. Попов перехватил его, но в этот раз как-то мягко. Не как раньше, властно и жёстко, причиняя боль стальной хваткой. Теперь он плавно перехватил руку парня в сгибе локтя, не давая уйти, но предоставляя шанс вырваться. Шастун остановился, удивлённый таким обращением. Боже, он был похож на брошенного щенка, который удивлялся тому, что с ним могут обращаться ласково, без грубости и боли. Арсению стало стыдно. Попов осторожно стал оглаживать всю руку Антона, плавно переходя на грудь, как несколькими минутами ранее, и через секунду прижимал парня к себе. Шастун не отодвигался, но и на объятие не отвечал. Он застыл, словно статуя, в чужих руках, совершенно растерявшись. Арсений понимал его, поэтому успокаивающе поглаживал выпирающие лопатки Антона, пока тот не расслабился немного.  — Боишься? — Горячее дыхание обожгло ухо Шастуна, и он невольно вздрогнул, словно отмирая. Его мышцы уже ныли от напряжения, сковавшего всё тело, и он пытался расслабить каждую поочерёдно, но выходило тяжко. Арсений раньше его никогда не обнимал. Хотя, по-честному сказать, Антон вообще не помнит, когда кто-то в последний раз обнимал его вот так. Тепло и нежно, словно не было всех обидных слов и разногласий.  — Нет, скорее удивлён. — Честно ответил мальчишка, наконец позволяя себе положить руки на спину Попова. Он делал это так осторожно, словно боялся, что сейчас мужчина передумает и оттолкнет его, скажет, что это было минутной слабостью и ему, Антону, уже пора бы перестать прощать всё, как только ему подарят хоть толику тепла.  — Пойдём в комнату? — Также аккуратно спросил Арс, и Шастун снова напрягся. Он только понадеялся, что его решили обнять беспричинно, не требуя взамен секса, как Попов решил, что двух минут объятий хватит для того, чтоб Антон забыл всё и кинулся к нему в постель. Он что, действительно по мнению Попова такой беспринципный и бесхарактерный? Но тот, поняв всё, мгновенно исправился: — Никакого секса. Обещаю. Антон поморщился, досадуя теперь на то, что его можно читать как открытую книгу. Отодвинувшись от Попова, он выжидающе и как-то устало посмотрел на него, словно говоря «ну давай, делай уже что хочешь». Арсений, увидев это безмолвное согласие, взял Антона за предплечье, аккуратно проводя меж мебели, двигаясь по направлению своей комнаты. Шастун был удивлён, но постарался этого не показывать. Они всего один раз были вдвоем в комнате Попова, в первый день их знакомства, и для Шастуна было загадкой, почему Арсений решил сейчас отвести его туда. Тот, с выражением абсолютного спокойствия на лице, пропустил его вперёд и захлопнул дверь. Антон застыл посередине комнаты, не зная, куда деть свой взгляд. Ему было так неловко, как не было даже перед первым сексом, когда его одноклассница пригласила его к себе и молча на него смотрела, ожидая дальнейших действий. А что мог сделать Антон в той ситуации? Только рассмеяться от ужасного стыда. Что сделает уже более взрослый Антон, прожжённый опытом, уже зная, как стоит вести себя с людьми в неловких ситуациях? Да, в принципе, тоже самое. Арсений недоумевающе уставился на парня, заливающегося смехом, и, наверняка, решил, что у того окончательно поехала крыша. Поэтому, решив прервать эту начинающуюся истерику, Попов мягко повалил Антона на кровать, несмотря на дикий хохот парня, который никак не мог успокоиться. Постепенно смех все больше походил на рыдания, пока Антон действительно не стал трястись от всхлипываний, а по щекам не потекли соленые дорожки. Арсений смотрел в лицо плачущего парня, и у него сжималось бесчувственное, как он сам и большинство людей вокруг считали, сердце. Нельзя столько вынести в свои двадцать лет, нельзя быть настолько сломанным. Арс прикоснулся к щеке Антона тыльной стороной ладони, стирая следы от слез. Был бы это кто-то другой, Попов не стал бы терпеть эту слабость. Он последний раз плакал в двенадцать, когда мама снова забыла про его день рождения. Но отец, увидев слёзы, не стал утешать ребёнка. Вместо этого Попов-старший показал сыну, что за слабостью следует боль. Не самым гуманным способом, но Арсений усвоил урок отца и больше никогда не позволял себе плакать. И рыдания других его раздражали. Какой толк от слез? Чем они помогут? Лишь дадут другим знание о твоих слабых местах, на которые те потом будут давить. Но сейчас Арсений не чувствовал раздражения. Он знал, он чувствовал каждой клеткой, как Антону было это нужно. Сейчас Попов впервые понял, зачем были нужны людям слезы. С ними выходила боль, усталость, все дерьмо, которое накопилось в душе. Слёзы очищали, помогали справиться с тем, что творилось внутри. Арсений был уверен, что если бы не соленая влага, что сейчас текла из глаз Антон, того бы просто разорвало от всех эмоций, что сейчас бушевали в нем. — Не смотри. — Прошептал Шастун, вытирая щеки руками. Но слёзы все равно текли неостановимым потоком. Арсений мягко улыбнулся, перехватывая ладони мальчишки. Тот отвернулся, обиженно поджимая губы. Позор от собственных рыданий тут же накрыл его с головой. — Я никому не скажу. — Усмехнулся Попов, пытаясь снять с Антона кофту. Тот снова напрягся, цепляясь за руки Арсения, на что тот только закатил глаза. — Я же обещал, что мы не будем. Тут просто жарко, а я не хочу лежать с потным мужиком, который к тому же весь в слюнях и соплях. Антон тихо рассмеялся, позволяя стянуть с себя кофту. Он смотрел на Арсения и не узнавал его. Попов был слишком мягок для себя самого. Нет, он никогда не был настоящим тираном и часто был вполне доброжелателен, но никогда ещё это не чувствовалось так сильно. Было видно, что ему тяжело давалась эта мягкость. Он старался пересилить себя, старался приоткрыть двери в свою душу, старался доказать Антону, что он не камень, что умеет сопереживать и понимать чувства других. А может, не Антону вовсе он хотел это доказать. — Арс, я устал и хочу спать. Можно я пойду? — Жалобно простонал Антон, прикрывая раздражённые от слез глаза. Его дыхание после рыданий до сих пор не пришло в норму, поэтому он иногда судорожно вздыхал, заставляя Арсения настороженно хмуриться. Вроде бы, Шастун сегодня весь день дома провёл, а казалось, что мешки грузил. Все тело ломило и глаза отказывались открываться. Попов словно бы колебался, но в следующую секунду просто выдохнул, откидывая голову на подушку и слабо улыбаясь Шастуну.  — Спи. — Только и сказал он, внимательно наблюдая за реакцией парня. Тот же явно не понимал что происходит. На его опухшем от слёз лице проступило такое явное недоумение, что Арсений тихо захохотал, поваливая его рукой на соседнюю подушку. — Без вопросов, Шастун, просто спи. Антон послушный мальчик. Он заснул.