Дочь льда и сын огня

      Тишину летней ночи нарушал лишь стрекот сверчков и далекий шум города. Они лежали на склоне холма за старым кладбищем — их тайное место. Трава, еще теплая от дневного солнца, пахла полынью и росой. Над ними раскинулось бескрайнее бархатное полотно неба, усыпанное алмазной россыпью звезд. — Смотри, Джувия, — прошептал Джерар, его голос, обычно такой уверенный, звучал завороженно. Он лежал на спине, руки за головой, его темно-синие, почти черные волосы сливались с тенями. — Звёзды. Кажется, они собрали весь свет мира в этих крошечных точках. — Он протянул руку к небу, пальцы с тонкими костяшками на мгновение заслонили созвездие Лебедя. — Самое чистое и вечное чудо в нашей вселенной. — В его карих глазах отражался млечный путь. — Как бы я хотел… подняться туда, к самому краю неба. Коснуться их, почувствовать этот холодный свет на кончиках пальцев… — Его рука медленно опустилась на траву, сжимая горсть стеблей. Ощутила лишь влажную прохладу земли.       Рядом с ним, на спине, раскинув тонкие руки в стороны, словно собираясь обнять небо, лежала Джувия. Её синие волосы были заплетены в два небрежных хвостика, кончики которых касались травы. Её бледная кожа в лунном свете казалась фарфоровой, а синие глаза, широко открытые, поглощали звездный свет, отчего казалось, что в них тоже горят крошечные звёздочки. — Я думаю… — её голос был тихим, задумчивым, как шелест листьев, — …есть вещи куда ярче и теплее любых звёзд. Вещи, которые… настоящие.       Джерар повернул голову, удивленно приподняв густую темную бровь. — Например? — спросил он, его голос звучал мягче, с ноткой любопытства.       Не вставая, Джувия повернулась на бок, опершись на локоть. Трава зашелестела под её чёрным платьицем с атласной синей лентой на поясе. Она наклонилась к нему, её холодное дыхание коснулось его щеки. Мягкая, застенчивая улыбка тронула её губы, обнажив чуть видные острые кончики клыков. Она вытянула бледный указательный палец и нежно ткнула его в центр лба Джерара. — Например… ты, Джерар. — Её шёпот был едва слышен, но звенел чистотой. — Для меня ты… живее, ярче и дороже всех звёзд на этом небе. Вместе взятых. — Говоря это, она смущенно опустила ресницы, густо покрывшиеся инеем от её внутреннего холода, щеки вспыхнули алым румянцем. Но тут же подняла взгляд к небу, словко ища там подтверждения. — Они… они прекрасны, Джер. Но они… такие далёкие. Ледяные. Их нельзя обнять. Они не согреют тебя холодной ночью. И… их никогда нет здесь, рядом. — Её синие глаза, сияющие влажным блеском, вернулись к нему, и в них, как в зеркале, отразилось его лицо — застывшее от неожиданности, с широко раскрытыми карими глазами и густым румянцем, залившим скулы под темно-красной меткой. Смущенное и потрясенное.       Джерар засмеялся — коротко, с легкой, нервной усмешкой, отводя взгляд. — Где ты такому научилась, маленькая снежинка? — Он приподнялся и ласково провел пальцами по её голове, запутавшись в синих прядях хвостика. Джувия мгновенно прикрыла глаза, с тихим довольным вздохом прижавшись макушкой к его ладони, точно котёнок, нашедший теплое место. Но его рука вдруг убралась. Она открыла глаза, недоумение мелькнуло в её синем взгляде. Джерар встал, отряхивая травинки с чёрных брюк. — Прости, Джу… — его голос прозвучал неожиданно тяжело, лишенным прежней теплоты. — Мне пора. Уже поздно. — Уже?! — Джувия вскочила на ноги с грацией испуганной птички. Её платье колыхнулось. Она схватила его за рукав темной рубашки, её пальцы холодные и цепкие. — Но… но ведь ещё так рано! — её голос дрожал, синие глаза смотрели умоляюще, почти панически. — Давай ещё чуть-чуть! Хоть пять минут! Пожалуйста, Джер! — Она прижалась к его руке, и её холод ощущался даже сквозь ткань. — Мы и так… так редко видимся сейчас… — В голосе прозвучала щемящая тоска. — Прости, Джу, — он покачал головой, избегая её взгляда. Его лицо было напряжённым, почти мрачным. — Не могу. Дела. — Отговорка прозвучала фальшиво. — Тогда… — её голос стал тише мышиного писка. Она отпустила его рукав, пальцы нервно сжали подол черного платья, мня ленту на поясе. Глаза опустились в траву. — Могу я… пойти с тобой? До дома? — Она подняла на него робкий, полный надежды взгляд. — Я… я не хочу расставаться. Мне… одиноко, когда ты уходишь. Так пусто… — Её губы задрожали.       Они замерли лицом к лицу. Тишину давила лишь тревожная нота сверчков. Джерар глубоко вздохнул, и в его вздохе слышалось что-то безмерно усталое и… виноватое. — Прости, Джу… — он произнес тихо, но окончательно. — Но нет. Ты не можешь. — Прежде чем она успела что-то сказать, он сделал шаг вперед и крепко обнял её. Джувия вжалась в него, её тонкие руки сжали ткань его рубашки на спине с такой силой, что костяшки побелели. Она зарылась лицом ему в грудь, сдерживая рыдания, но предательские слезы замерзали на её ресницах. — Однажды… — его голос прозвучал над её головой, глухо и обещающе, — …я объясню тебе всё. Клянусь. А пока… жди меня. Хорошо? Жди.       Он наклонился и мягко поцеловал её в лоб. Его губы были теплыми. Затем он разжал объятия — Джувия инстинктивно вцепилась крепче, но он мягко, но неумолимо высвободился. Не оглядываясь, Джерар зашагал прочь, опустив голову, руки глубоко в карманах черного пальто, которое казалось ей сейчас мрачным саваном. Его силуэт быстро растворялся в ночи.       Джувия стояла, словно вкопанная, сжав кулачки у груди. Каждая клеточка тела рвалась бежать за ним, вцепиться, умолять, плакать. Не уходи! Не оставляй! — кричало что-то внутри.       Но вместо этого она медленно, как подкошенная, опустилась спиной на траву. Там, где только что лежал Джерар, осталась теплая вмятина. Она уставилась в сверкающее, безразличное небо. Огромное, холодное, усыпанное чужими алмазами. — Без тебя, Джерар… — её шёпот затерялся в шелесте травы, — …звёзды… просто кусочки льда в черной пустоте. Совсем не весело. Совсем.

***

      Веки Джувии задрожали. Сквозь щель между ресницами проглянула бездонная синева ее глаз. Она смотрела в потолок, не видя его, еще во власти призраков прошлого. «Опять этот холм… эти звезды… его слова…» — прошелестело в ее сознании, голос звучал хрипло от невысказанной горечи. Внешне лишь легкий выдох, больше похожий на стон, сорвался с губ: — Опять… — прошептала она, и в этом одном слове слышалась и усталость, и досада, и та боль, что не утихала. Пальцы непроизвольно впились в простыню. — Почему самые яркие воспоминания всегда оказываются самыми колючими? Как будто в сердце вросли осколки льда…       Она отвернулась к стене, пытаясь стряхнуть наваждение сна, но образ Джерара под звездным небом, его внезапная решимость уйти, его холодный поцелуй в лоб — все это висело в воздухе плотным туманом.       Прошло несколько долгих минут, прежде чем полукровка смогла заставить себя сесть. Хрупкие плечи под черной тканью толстовки взметнулись в глубоком, почти безнадежном вдохе. «Где ты сейчас, Джерар?» — мысль пронеслась, острая и неотвязная. Она сжала кулаки, ощущая, как под кожей зашевелился знакомый холодок гнева, тут же задавленный рациональностью. — «Неважно. Неважно, что случилось или где он. Факт в одном: он сделал свой выбор. Оставил.» — Голос ее, обращенный к тишине комнаты, звучал тихо, но с неожиданной для ее хрупкого вида твердостью. — «И я… я не могу позволить себе ждать призраков. Не встретимся. По крайней мере, до тех пор, пока я сама не сдвинусь с места.» — В этом утверждении была решимость, выкованная болью предательства. Она поймала себя на мысли: «Как героини в тех фильмах и аниме… когда понимают, что надеяться больше не на кого.»       Рука автоматически потянулась к прикроватной тумбочке, к смартфону. Яркий экран ослепил в полумраке. Джувия щурилась, разбирая цифры даты. Сердце на мгновение замерло, потом гулко застучало. «Уже?» — мелькнуло с неподдельным удивлением. — «Сегодня… Этот день уже наступил?»       Время, казавшееся тягучим как смола в дни тоски, вдруг спрессовалось в один миг. — Месяц… — прошептала она, переводя взгляд на окно, за которым серел рассвет. — Прошел почти месяц… с тех пор как я видела Нацу.» Имя розоволосого парнишки, словно солнечный зайчик, коснулось ее души. Уголки губ сами собой дрогнули, сложившись в теплую, почти невесомую улыбку. «Огонек… Наверное, он сейчас там, в том лагере… ломает голову над новыми заклинаниями огня, заводит кучу друзей. — Ее собственные синие глаза смягчились, представив его неуемную энергию. — Главное… — мысленный голос стал тише, задумчивее, — лишь бы не забыл… Меня. И свое обещание. Помочь разобраться с… этим.» — Она непроизвольно коснулась челки, прикрывающей левый глаз. Силой льда, которая была и даром, и проклятием.       Взгляд скользнул на часы. Полдень. До отъезда — целая вечность. Вещи давно ждали в сумке, аккуратно уложенные. Оставались рутина: умыться, одеться, завтрак. С тихим вздохом Джувия подошла к зеркалу, ее отражение — бледное лицо, обрамленное неровными синими прядями — встретило ее серьезным взглядом. Она взяла расческу. «Непривычно», — подумала она, проводя зубьями по коротким, едва касающимся плеч прядям. — «Совсем непривычно.» — Раньше волосы были ее щитом, ниспадая длинной, холодной волной. - «Я никогда не любила этот цвет…» — ее пальцы замерли на синей прядке.       Отражение в зеркале показало тень грусти. «Но мама… у нее были такие же. Поэтому я… смирилась. Позволяла им расти.» — Каждый сантиметр длины был связью с матерью, с тем теплом, что она излучала вопреки своей природе. — «Не думала, что придет день… — голос сорвался, — когда придется отрезать. Но выбора не было.» — После стычки с Акнологией, после шрама… спутанные, опаленные пряди были немым укором. — «Эх…» — Она отложила расческу. — «Надеюсь, отрастут быстрее. Хотя бы чтобы… — ее рука снова потянулась к челке, поправила ее, — чтобы прятать это получше.» — Шрам под тканью волос пульсировал едва ощутимой болью воспоминаний. — «А пока… придется терпеть эти взгляды.» — Она мысленно приготовилась к любопытным и испуганным взорам незнакомцев, к их шепотам за спиной.       Тишину разрезал осторожный стук в дверь. — Войдите, — отозвалась Джувия, не отрывая взгляда от своего отражения, пытаясь уловить в нем хоть каплю уверенности.       Дверь распахнулась, впуская вихрь энергии в образе младшей сестры. Касуми, ее голубые волосы, собранные в высокий, почти невесомый хвост, сияли, как утреннее небо. Челка, игриво прикрывавшая половину лица, не скрывала широкой, солнечной улыбки. — Джув! Доброе утро! — ее голос звенел, как колокольчик, заполняя комнату теплом, которого так не хватало Джувии. Она стремительно подлетела к сестре, голубые глаза сияли от нетерпения. — Ну что, готова к великому переселению? Я — тооочно да! — Она крутанулась на месте. — Это же просто космически здорово! Наконец-то — новая жизнь! Новые места, новые люди! — Касуми сделала презрительную гримасу, сморщив носик. — Давно пора было свалить из этой душной, вонючей и тоскливой коробки под названием город! Уверена, там, в лагере, будет в тысячу раз круче! Там же магия, Джув! Настоящая! В ее взгляде горели звезды.       Улыбка Джувии в ответ была теплее, чем прежде, согретая сестринским энтузиазмом. — Я тоже на это надеюсь, Касу, — ответила она, и в голосе звучала искренняя, хоть и осторожная, вера. Она повернулась к зеркалу в последний раз. Отражение показывало почти готовую к дороге девушку: расчесанные синие волосы, привычная черная толстовка на пару размеров больше, футболка с серебристым «Skillet», полоска живота бледной кожи мелькнула, когда она поправила одежду, синяя юбка, коричневые сапоги. Осталось лишь одно.       В ее руке, крепко сжатой, словно она боялась, что та исчезнет, лежала черная лента. Простая, но бесконечно дорогая. Мамина лента. — Ой, а ленточку-то ты еще не надела? — Касуми наклонилась к сестре через плечо, их отражения слились в зеркале — синее и голубое. Ее взгляд упал на ленту в руке сестры, и на секунду беззаботное выражение сменилось глубокой, почти взрослой задумчивостью. Потом в глазах Касуми вспыхнула искра озарения, словно над ее головой действительно зажглась лампочка. — Ага! Дай-ка сюда!       Джувия удивленно моргнула. — Касу?.. — но доверчиво протянула хрупкий черный шелк.       Касуми ловко подхватила ленту. Ее пальцы, быстрые и уверенные, совершили что-то удивительное: она крепко сжала края ленты и несколькими точными, почти магическими движениями… растянула ее. Черный шелк развернулся, превратившись в изящный платок, на котором, словно иней, проступали белоснежные узоры сложных снежинок. Дыхание       Джувия замерла. Это было… как воспоминание.       Не говоря ни слова, Касуми бережно накинула платок на синие волосы сестры. Ее пальцы ловко завязали концы сзади, создав мягкий, элегантный капюшон, обрамляющий лицо. Касуми отступила на шаг, окидывая Джувию оценивающим, но восхищенным взглядом мастеровитого стилиста. Удовлетворение засияло на ее лице. — Вуаля! — воскликнула она с триумфом, хлопнув в ладоши. — Теперь ты — вылитая принцесса Локсар! Прямо как наша мама на той старой фотографии! — Касуми тут же схватила со стола пожелтевший снимок в рамке. На нем Инесса Локсар, их мать, улыбалась с безмятежным спокойствием. Ее длинные синие волосы были не собраны, а свободно лежали на спине, и поверх них, точь-в-точь как сейчас у Джувии, лежал черный платок с белыми снежинками. — Папа рассказывал, — голос Касуми стал чуть тише, почти благоговейным, — что именно так, в платках с узором клана, одевались принцессы Юки-онна. Правда же, здорово? — Она повернула фото к Джувии, сравнивая. Ее лицо снова озарилось яркой улыбкой, она подняла большой палец вверх. — Тебе ооочень идет, сестренка! Просто по-королевски!       Джувия замерла, глядя на свое отражение в платке. Синева ее глаз, обычно такая глубокая и холодная, сейчас казалась растерянной. Неловкая улыбка тронула ее бледные губы. — Я всё ещё… не могу поверить, — прошептала она, голос дрожал, как тонкий ледок, — что являюсь кем-то вроде… снежной принцессы. Да еще и всего магического мира.» Ее пальцы нервно теребили край платка. — Это звучит как сюжет из плохой манги. Я… я всегда была просто Джувия. — Взгляд ее потускнел, уйдя куда-то вглубь воспоминаний. — Просто… странная. Жуткая. «Ведьма». «Демон». И прочее в том же духе. — Каждое слово было острым осколком льда, вонзающимся в давние раны. Она резко отвернулась от зеркала, словно боясь увидеть в нем то самое чудище, которым ее называли. — Но так или иначе, доченька, это — твоя правда. И твоя сила. — Теплый, глубокий голос Хару прозвучал из дверного проема. Сестры разом обернулись. Их отец стоял на пороге, опершись о косяк. В его синих глазах, обычно хранивших тень былой скорби, сейчас светилась неподдельная гордость и нежность. Он вошел, и его взгляд скользил с одной дочери на другую — с синеволосой, закутанной в родовой платок, на голубоволосую, сияющую энергией. «Они так похожи на нее… особенно Джувия… но и Касуми — весь ее огонек,» — мелькнуло у него. — Место, куда мы едем… — начал он, приближаясь, — раньше звалось Хрустальной Долиной. Оно веками служило сердцем и крепостью для вашего рода, для таких, как вы, наследниц льда и зимы. — Его голос обрел повествовательную мягкость, словно он рассказывал старую сказку. — Это было царство вечной зимы, но не мертвой, а живой — дышащее инеем, поющее вьюгой, освещенное северным сиянием. Им столетиями правили принцессы клана Локсар.       Хару сделал паузу, его взгляд стал отрешенным, будто он видел не стены комнаты, а заснеженные просторы прошлого. — Но времена меняются. Люди — и маги — ищут новые дома. Королевство распахнуло ворота. Зима уступила место другим временам года, другим стихиям. Оно стало пристанищем для всех, кто искал понимания и безопасности под сенью древних ледников. Наши… ваши предки разошлись по свету, и корона больше не лежала тяжело на одной голове. Хрустальная Долина стала просто… Домом. Местом, где юные маги могли расти без страха, учиться без оглядки, находить друзей и… быть просто счастливыми. — Он вздохнул, и в этом вздохе была горечь утраченного рая. — Так было. До Акнологии.       Его лицо стало серьезным, собранным. Он положил руки на плечи дочерям по очереди, его прикосновение было твердым и ободряющим. — Теперь, когда эта тень вступила в игру, ваше место — там. За стенами дома. Под защитой учителей и собратьев. — Взгляд Хару стал острым, проницательным. — Неизвестно, сколько еще продлится его «отпуск» и как долго он будет выжидать в тени. Месяц… — он кивнул в сторону девушек, — вы использовали его достойно. Освоили азы, приручили часть своей силы. Я горжусь вами. — Гордость в его голосе заставила Джувию выпрямиться, а Касуми сиять еще ярче. — Сегодня мы отправляемся. Начинаем новую главу. Главу, которая… — голос Хару дрогнул, но он взял себя в руки, — которая была когда-то жизнью вашей матери. Ее домом. Ее путем. — Спасибо, папа! — хором выдохнули сестры, и в их голосах звенели слезы облегчения, надежды и любви. Они бросились к нему, как птенцы под крыло. Хрупкая Джувия прижалась щекой к его груди, ощущая тепло сквозь ткань рубашки — тепло, так нехарактерное для ее собственной вечной прохлады. Энергичная Касуми обвила его шею, ее голубой хвост колыхнулся, как знамя. Хару крепко обнял их обеих, закрыв глаза, вдыхая запах дочерей — холодный, как зимний ветер у Джувии, и теплый, как весеннее солнышко у Касуми. В этом объятии было столько лет боли, одиночества и медленного исцеления. Когда они наконец разомкнули объятия, Джувия посмотрела сначала на отца, потом на сестру, и в ее синих глазах светилось что-то новое — не просто надежда, а понимание. — Пап… — начала она тихо, — у тебя… у тебя когда-нибудь было чувство, что ты… не на своем месте? — Она обвела взглядом знакомую комнату — стены, зеркало, кровать. — Там, где родился, вырос, провел кучу времени… но все равно чувствовал себя… гостем? Чужим?» Ее пальцы снова коснулись платка. — Будто твое истинное место — далеко за горизонтом, и ты просто ждешь… сигнала к отправлению? — Она сделала глубокий вдох. — Вот сейчас, когда я думаю о той долине… о доме… у меня внутри что-то щелкает. Как замок, к которому наконец нашли ключ. Мне кажется… — она посмотрела на Касуми, ища подтверждения, и та энергично кивнула, ее голубые глаза сияли, — мне кажется, что это и есть наш настоящий дом. Наше место под… ну, под этим магическим небом.

***

      Тихий, мелодичный напев, больше похожий на шелест ветра в листве, чем на человеческий голос, зазвучал позади Хару и Касуми. Отец замедлил шаг, обернувшись с теплой, понимающей улыбкой. Касуми тут же подхватила ритм, слегка покачивая головой, ее голубой хвост весело подпрыгивал.       Джувия шла чуть поодаль, будто сознательно создавая пространство для своих мыслей и чувств, выливавшихся в песню. Ее глаза были полуприкрыты, взгляд устремлен куда-то внутрь себя или в далекий горизонт. Музыка и стихи были ее убежищем, ее языком души с тех пор, как она себя помнила. Собственные песни рождались в ней спонтанно — рифмованные строфы, обернутые мелодией, приходили в голову как дыхание, как биение сердца, выражая то, что словами сказать было сложнее всего. Она ловила эти мгновения, записывая их в тетрадку или просто отпуская в ветер, как сейчас. I have often dreamed… Я часто мечтала…       Ее чистый, чуть холодноватый голос сливался с шумом города и шелестом листвы. Летний ветерок, словно завороженный ее пением, играл с синими прядями, выбившимися из-под черного платка с белоснежными снежинками. Он трепал подол ее простого черного платья, которое заканчивалось чуть выше колен, обнажая бледные ноги в савндалиях. В этом движении ткани, в развевающемся платке была какая-то трогательная хрупкость и одновременно — предчувствие свободы. Of a far-off place… О далеких местах… Where a great warm welcome… Где меня ожидает… Will be waiting for me… Тёплый прием…       Слова песни из старого диснеевского мультика о герое, ищущем свое место, звучали сейчас удивительно созвучно ее собственным надеждам. «Геркулес». История о силе, принадлежности и поиске дома. Where the crowds will cheer… Где толпа будет радоваться… When they see my face… Увидев моё лицо…              На миг ее голос дрогнул на слове «лицо». Подсознательно рука потянулась к челке, прикрывавшей шрам. Но мелодия увлекла ее дальше, сильнее. And a voice keeps saying… И голос скажет… This is where i meant to be… Это моё место       Машина — старенький, но надежный семейный внедорожник — показалась впереди, припаркованная у тротуара. И что-то щелкнуло внутри Джувии. Сомнения и рефлексия будто отступили, смытые волной внезапной, чистой радости и предвкушения. Ее полуприкрытые глаза широко распахнулись, сияя необычайной яркостью, как два осколка летнего неба. На губах расцвела широкая, искренняя улыбка. Она забыла про осторожность, про свою обычную сдержанность. — Касу! Пап! — крикнула она, не прерывая песни, и вдруг рванула с места бегом. Легкая ткань платья и платка взметнулась вокруг нее, как крылья. I will find my way! Я найду свой путь! — она пела уже громко, звонко, вкладывая в слова всю свою надежду, весь свой только что обретенный огонек решимости. Бежала легко, почти не касаясь земли, демонстрируя свою природную ловкость. I can go the distance! Выберу свой жребий! — каждый шаг был утверждением. I'll be there someday! Я пойду на риск! If i can be strong! Если хватит сил! — здесь голос чуть затуманился, напоминая о ее слабостях, о шрамах, о крови, что могла хлынуть горлом. Но она тут же встряхнула головой, отбрасывая страх. I know ev'ry mile… Я спрошу людей… Will be worth my while! Кто же я и чья? I would go most everywhere… Где моя дорога? To feel like i belong! Где всей жизни цель моей?       Подбежав к машине, она оперлась ладонями о прохладный металл капота, запыхавшаяся, с горящими щеками, редкое для ее всегда бледной кожи явление, но счастливая. Последние слова песни прозвучали как торжество.       Хару, достав ключи, смотрел на дочь с безмерной нежностью и легким удивлением. Он редко видел ее такой… раскрепощенной. Касуми захлопала в ладоши. — Браво, Джув! Ты прямо как поп-идол!       Джувия смущенно засмеялась, откинув голову назад. Ее взгляд устремился в высокое, безоблачное небо. И среди лазури ей вдруг ясно представилось другое лицо — озорное, с ярко-розовой чёлкой и серыми глазами. Воспоминания нахлынули волной: первая детская встреча, их неловкие попытки контролировать лед и огонь, совместные побеги от хулиганов, бесконечные разговоры о героях, и… последнее прощание у вагона поезда, его сжатая в кулак рука и крик: «Я найду тебя! Обещаю!»       Тепло разлилось у нее внутри, противореча ее ледяной природе. Улыбка на ее лице стала мягче, задумчивее, окрашенной легкой грустью по расстоянию и нетерпением. «Скоро, Нацу, — подумала она, словно посылая мысль в небеса. — «Скоро мы встретимся. И на этот раз… на этот раз мы вместе найдем наши места. Ты — со своим огнем, я — со своим льдом. Как и обещали.» — Мысль о розоволосом пареньке, о его неугасимой энергии и данном слове, согревала сильнее любого солнца. Он был ее якорем в человеческом мире, ее напоминанием, что не всякое тепло обжигает.