Дочь льда и сын огня

      Как исчез приказчик… Шума было — хоть отбавляй. Весь рудник перевернули вверх дном, пока искали. А потом — бац! — слух пошел, будто его в забое засыпало. На том и успокоились. Мне же, как и обещали, дали вольную. Сказали: «Иди куда хочешь». Только вот уходил я не один… а с ней.       Часть сокровищ я припрятал — хватило на маленький дом в глуши, подальше от людских глаз. Мы с Инессой… начали привыкать. К простым вещам. К тому, что мы — двое странных подростков, застрявших между мирами. Она — вечная, я — почти такой же. Но мы вместе. Не просто союзники. Не просто пара. Она открыла мне магию — настоящую, живую, ту, что прячется в каждом дуновении ветра, в каждом отблеске льда. И чем больше я узнавал, тем яснее понимал: мои родители… наверное, были не такими, как все. Иначе откуда бы у меня эти белые волосы да синие глаза? А потом она сказала… что через год я перестану стареть. Навсегда оставшись в шестнадцать. Не взрослеющий, но и не ребенок. Просто… я. Это объясняет многое. Почему она сразу заговорила о женитьбе. Почему в этом мире всё иначе. Даже то, как рождается новая жизнь… Она научила меня резонансу душ — слиянию, которое началось с первого взгляда. Только теперь мы хотели большего. Части себя. Наших детей.       Спустя год мы наконец обменялись клятвами. Это была не пышная церемония, а тихое, почти тайное венчание под сенью древнего леса, где кроны деревьев пропускали лишь призрачный лунный свет.       К тому времени у нас уже появились верные друзья — странные, чудаковатые, но искренние. Они помогли организовать праздник: украсили поляну ледяными фонарями, сплели для Инессы венок из зимних ягод, а мне — повязку из серебристого мха.       Отношения между людьми и мифическими существами считались чем-то немыслимым, почти кощунственным. А уж мысль о потомстве от такого союза и вовсе повергала обывателей в священный ужас. Но нам повезло — среди наших знакомых нашлись те, кто знал древние ритуалы и помог Инессе выносить детей.       Беременность её была иной — вместо токсикоза её кожа покрывалась инеем, а по ночам в доме сам собой замерзал пол. Но проблем не было — лишь тихая радость от того, как её обычно холодное тело становилось теплее с каждым месяцем.       Моя возлюбленная, познавшая одиночество куда глубже моего, мечтала о большой семье. И подарила мне трёх дочерей: Наоми — «непревзойдённая красота», Касуми — «утренний туман», и Джувию — «жемчужина».       Они родились полукровками — не совсем людьми, но и не полноценными демонами.Мы знали — их ждёт особый путь.       Я думал, мы готовы ко всему. Что справимся, пока будем вместе.       То были непростые времена. Мы жили среди людей, и даже магический туман, скрывающий нашу сущность, не мог защитить от перешёптываний за спиной.       Меня бесило, когда они называли мою жену монстром. Шептались, будто она околдовала меня, использует — особенно когда кто-то видел, как она пьёт каплю моей крови в дни зимнего солнцестояния. Больше всего злило то, что меня, вечно юного, почти не воспринимали всерьёз.       Возможно, именно это — наша отчаянная попытка уберечь их от тяжкого бремени собственной природы — и заставило нас скрыть правду. Мы хотели подарить им хотя бы иллюзию обычного детства, где не нужно бояться собственной тени, отражающейся в луже не так, как у других.       Но жизнь внесла свои коррективы. Пришлось искать компромисс — хотя бы одна из них должна была узнать истину, научиться управлять даром, доставшимся от матери. Выбор пал на Наоми — нашу первую, самую стойкую.       Позже к ней присоединилась Касуми. Они с Джувией родились близнецами, но разными — Касуми, младшая на считанные минуты, всегда чувствовала больше, чем показывала.       Мы из кожи вон лезли, создавая для Джувии и остальных мир, где можно было просто быть, не думая о ледяных узорах на стекле по утрам или о том, почему зимой им никогда не бывает холодно. Но иногда я ловил себя на мысли — а не предаём ли мы её, скрывая часть её самой?       Уже тогда, сам того не понимая, я начал отдаляться от Джувии. Она слишком похожа на меня — упрямая, сомневающаяся, вечно балансирующая между двумя мирами.       И всё же…       Мы были счастливы. По-настоящему. Я, бывший сирота, наконец обрёл дом — в руках Инессы, в глазах дочерей, сиявших, как три пары звёзд в зимнем небе.       Я плакал, когда впервые взял на руки Наоми — такую маленькую, такую беззащитную, с разноцветными глазами, одним моим, другим от жены. Плакал снова, когда родились близняшки — Касуми, тут же схватившая меня за палец ручонкой, и Джувия, расплакавшаяся на весь зал.       Мы могли бы жить так вечно…       Но судьба приготовила нам удар.

***

      Семья Локсар жила в вечном движении — их жизнь напоминала перелётных птиц, вынужденных менять гнёзда. То уютный домик на окраине города, где окна кухни выходили на шумные улицы, то скромное убежище в лесной глуши, где по утрам в дверной проём заглядывали любопытные зайцы.       Девочки росли, привыкая к постоянным переменам. Их детство было соткано из дорожных воспоминаний: Наоми аккуратно складывала книги в коробки, Касуми тут же находила друзей новых местах, а Джувия коллекционировала камешки с каждого двора, где им довелось пожить. А еще ракушки, если им доводилось ходить на местное море.       Хару, оставивший тяжёлый труд в шахтах, теперь работал вместе с друзьями — небольшой артелью таких же, как он, «не совсем обычных» людей. Чем они только не занимались. Например, какое-то занимались ремонтом старинных часов, чьи механизмы оживали под их руками с лёгким магическим подтекстом. Инесса же оставалась дома, превращая каждый новый временный приют в уютное гнёздышко — её руки могли сделать тёплым даже самый промозглый сарай.       Иногда они менялись ролями. В такие дни Хару, оставшись с дочками, с удивлением обнаруживал, что Наоми, несмотря на свои юные годы, уже умеет успокоить сестёр и даже приготовить простой ужин. А их друзья — семья Драгнил с соседней улицы — часто забирали Джувию к себе, где она играла с их сыном, огненным мальчишкой с неугомонным характером. — Давным-давно, когда мир был моложе, а волшебство ближе, жил одинокий странник.       Инесса поправляла плед на коленях, её пальцы скользили по потрёпанному переплёту любимой сказки. — Без семьи, без дома, он трудился в каменных глубинах, добывая самоцветы для чужих праздников.       Джувия, устроившись у неё на коленях, внимательно водила пальчиком по страницам. — Но в его холодном мире теплилась надежда — найти того, кто увидит в нём не только рабочие руки…       Наоми и Касуми, развалившись на одеяле, подперли головы руками, хотя знали каждое слово наизусть. Для них это была не просто сказка — а история их родителей, пересказанная в шёпоте зимнего ветра. «Книги всегда были моим убежищем. С тех пор как я научилась складывать буквы в слова, страницы старинных фолиантов стали моими верными друзьями. Особенно я любила древние саги — те, где простые смертные, отмеченные божественным даром, противостояли силам тьмы. В них всегда была особая магия — не та, что у мамы, а что-то более… человечное. Мамины сказки занимали особое место в моём сердце. Та история о юноше-шахтёре — я могла слушать её бесконечно. Как одинокий паренёк, день за днём спускавшийся в каменные глубины, вдруг встретил ту, что изменила его жизнь навсегда. Странно — в народных преданиях Юки-онна всегда предстаёт жестокой чаровницей, заманивающей путников в ледяные объятия смерти. Но в мамином варианте она была другой — сострадательной, мудрой, способной на искреннюю любовь. Может, поэтому я так привязалась к историям о героях? К тем, кто, вопреки всему, выбирает светлый путь, даже имея демоническую кровь. Я мечтала стать такой же — не просто сильной, но и благородной. Чтобы, когда люди слышали нашу фамилию, они думали не о страшных легендах, а о тех, кому можно доверять. Особенно после того дня, когда я услышала, как соседские дети шептались, что мы «нечистые». Хотелось доказать, что наша семья заслуживает места в этом мире. Что мы можем быть теми самыми защитниками из моих любимых книг…»

***

— Ну просто умница моя ненаглядная! — радостно воскликнула Инесса, хлопнув в ладоши, когда Джувия подбежала к ней, сжимая в руках плетёную корзинку, полную лесных ягод. Её губы растянулись в тёплой улыбке.— Благодаря тебе у нас будет самое волшебное печенье на свете! Мое знаменитое! — Печеньки! Печеньки! — заливисто закричала Касуми, болтая ножками в самодельном перевязочном полотне за спиной у матери. Её маленькие ладошки весело хлопали по плечам матери. — Молодец, маленькая Джу, — нежно провела пальцами по её растрёпанным ветром волосам Наоми, в её голосе звучала мягкая, почти материнская гордость. — Но в следующий раз не забирайся так далеко в лес одну, ладно?       Инесса, не удержавшись, подхватила дочь на руки и закружила в стремительном вихре, отчего подол её платья взметнулся, словно крылья. Звонкий смех девочки рассыпался по поляне, а её глаза — глубокие, как летнее небо перед грозой — сияли чистой, безудержной радостью.       Хару, до этого наблюдавший за этой сценой, прислонившись к дереву с ухмылкой, не выдержал и бросился к ним, с размаху повалив всех в мягкую траву. Их смех слился воедино, переплетаясь с шепотом листвы и щебетанием птиц. «Для всего мира я была чужой — странной девочкой с слишком холодными руками. Но здесь, в этом кругу любящих рук, я чувствовала себя героем из своих же сказок. Пусть ненадолго. Пусть только для них. Я ещё не знала тогда, что счастье — хрупкая вещь. Что оно может рассыпаться в прах в один миг… И что прах этот пахнет железом и медвяной горечью.»

***

      Тот день начался как сотни других. Лучи утреннего солнца золотили кухонный стол, где Инесса замешивала тесто, а её дочери с серьёзным видом помощников передавали муку и сахар. Хару, перед уходом, оставил на столе веточку чертополоха — их семейный оберег. Наоми, засунув в карман список покупок, уже спешила в лавку, обещая вернуться к чаю.       Ничто не предупреждало о буре.       Три удара в дверь прозвучали как выстрелы. Инесса замерла, её пальцы вмиг покрылись инеем. Через глазок она увидела то, что не должно было войти в их дом. — Прячьтесь. Сейчас же. — её шёпот был острее ножа. Касуми и Джувия, цепенея от незнакомого тона, юркнули под стол, вцепившись друг в друга. Сквозь щель в скатерти они видели, как материнская юбка дрожит — впервые за всю их жизнь.       Обрывки фраз долетали до них: — …предупреждала… — …не имеешь права…       Грохот опрокинутой мебели. Звон разбитой посуды. Касуми впилась ногтями в ладонь сестры, но Джувия уже рванулась вперёд — её сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет из груди. — Мама!       Касуми схватила её за подол платья, но ткань выскользнула из пальцев. Одна мысль пульсировала в висках: «Папа, где ты?..»       То, что предстало перед её глазами, навсегда врезалось в память. Мир будто раскололся на «до» и «после». Джувия прижалась ладонями к мерцающему барьеру — сквозь его переливающуюся поверхность, словно сквозь толщу воды, она видела, как две силы сошлись в смертельном танце.       Сначала — восторг. Она часто наблюдала, как мать в саду отрабатывает движения с серебристой косой, её удары плавные, как падающий снег. Но сейчас… это было иное. Лёд вздымался пиками, крошился под ударами, мгновенно восстанавливаясь. Незнакомец (его лицо скрывала тень капюшона) размахивал чем-то, напоминающим кинжал, выточенный из ночи — каждый взмах оставлял в воздухе чёрные трещины.       Гром. Небеса разверзлись, осветив на миг поле боя. В этот момент фигура противника дрогнула — и вдруг… — Хару…? — голос Инессы дрогнул.       На месте незнакомца стоял её муж. Его точная копия. На мгновение она застыла.       Щелчок. Блеск стали. Лезвие вошло точно в то место, где под кожей билось её сердце — уже почти человеческое, тёплое. — Кажется, ты позабыла мои слова, драгоценная Инесса, — его голос резал тишину. — Сила твоя — в вечном холоде. Но ты сама растопила своё сердце, превратив его в уязвимую человеческую плоть. — Он разжал пальцы, и её тело бесшумно соскользнуло на заснеженную землю. — Будь благодарна этому жалкому смертному — он убил тебя задолго до моего прихода.       Кровь растекалась алыми ручьями, сливаясь с синими прядями волос. Её глаза теперь тускнели, отражая лишь пустоту.       Джувия рухнула на колени. Мир вокруг потерял чёткость — будто кто-то набросил на неё мутную плёнку. «Это сон. Просто страшный сон. Вот-вот я проснусь, вбегу в их комнату, и мама обнимет меня, и скажет, что всё это глупости…»       Но кровь под её ладонями оставалась неумолимо реальной.       Незнакомец наконец обратил на неё внимание. Приближаясь, он сбросил капюшон, обнажив лицо, которое могло бы быть красивым, если бы не глаза — две узкие щели кровавого оттенка, напоминавшие свежие раны. — Так ты её творение? — он присел перед ней, неестественно длинные пальцы с чёрными когтями коснулись её подбородка. — Мило. Волосы — точь-в-точь материнские, а вот взгляд… — Его губы растянулись в улыбке, лишённой тепла. — Джувия-тян, не так ли?       Он провёл ледяным пальцем по её щеке. — Я вернусь за тобой. А пока… — Его шёпот обвился вокруг неё, как удавка: — Пусть ненависть станет твоим пламенем. Презирай всех. Даже себя. Особенно — себя.       Сознание Джувии плыло, как в густом тумане. Обрывки реальности то появлялись, то исчезали — резкий крик сестры, грохот падающей мебели, ледяной ветер, врывающийся в распахнутую дверь.       Потом — провал.       Очнулась она от пронизывающего холода, ползущего по спине. Перед глазами поплыли кровавые разводы — её пальцы уже впились в материнское платье, всегда такое нарядное, теперь почерневшее от алых подтёков. — Поч… почему…? — её голос разбился на тысячу хриплых обломков.       Руки дрожали, окрашиваясь в багряные тона. Запах — медный, липкий, чужой — въелся в кожу.       Где-то рядом Касуми билась в тихой истерике.       Семейный очаг, ещё утром пахнущий корицей и смехом, теперь смердел гнилью и железом. «Это не было слепой жестокостью судьбы или прихотью безумца. Всё — от первого до последнего удара — было спланировано. Мы могли изменить ход событий, если бы знали… если бы успели подготовиться. Но теперь я понимаю: мама несла в себе древнее проклятие, и с её последним вздохом оно перешло на нас. Тот демон… он не просто убийца. Он охотник, выслеживающий всё, что связано с её родом. Отец для него — всего лишь пешка, не стоящая внимания. Его настоящая цель — мы. Её кровь в наших жилах. Её наследие, ставшее нашим проклятием.» «Когда пришло время прощаться, мы остались одни. Те самые люди, что шептались за нашей спиной, теперь отворачивались, крестились, захлопывали двери. Как будто сама смерть матери сделала нас еще более прокаженными, чем раньше. А потом… её тело растворилось в воздухе, превратившись в облако белых лепестков роз. Тех самых, что она любила выращивать в нашем саду. Позже я узнала — это был знак. Последний подарок мира, который нам предстояло познать. Мира духов, проклятий и древних законов, о которых мы даже не подозревали. В том числе и о Немезиде, что неумолимо шла по нашим следам — не мстителе, но палаче, исполняющем приговор, вынесенный ещё до нашего рождения.» «Моя первая попытка возмездия случилась тогда же — в тот роковой день, когда мамин взгляд потух навсегда. Какое безумие — думать, что хрупкая девочка могла противостоять тому, кто сломал даже ледяную волю Юки-онны! Может, именно от этого бессилия темнота и забрала меня тогда… До сих пор не понимаю, почему он оставил нас в живых. Возможно, всё решил тот момент, когда наши взгляды скрестились — в его кровавых глазах мелькнуло что-то… узнавание? Будто во мне он увидел тень кого-то из забытых кошмаров. Но страшнее всего другое — каждое его проклятие, брошенное тогда сквозь зубы, начало проявляться в моей жизни. Словно я стала сосудом для его ядовитых слов…» «Что двигало им, когда он вонзал лезвие в её грудь? Какая древняя обида, какая слепая ярость требовала её смерти? Как можно ненавидеть того, чьи руки лечили мои ссадины, чей голос пел нам колыбельные? Неужели он, как и все эти трусливые обыватели, поверил в сказки про «ледяное чудовище»? Ослеплённый предрассудками, не разглядел за легендами ту, что отдавала последний кусок хлеба бездомным, ту, что плакала над каждой мёртвой птичкой, найденной в саду… Она была нашим солнцем в этом жестоком мире. Нашей защитой. Нашей путеводной звездой. — Каждая жизнь священна, — повторяла она, вытирая мои слёзы. — Никогда не поднимай руку на другого, даже если тебе причинили боль. Но как я могу следовать её заветам, когда каждый удар моего сердца кричит о мести? Когда её кровь до сих пор не впиталась в землю, а продолжает гореть на моих ладонях?» «Эти ядовитые мысли стали семенами тьмы, проросшими сквозь трещины в моей душе. Затемнение — не просто метафора, а настоящая тень, пожирающая свет изнутри. Оно может сломить даже самого сильного, переплавив боль в жестокость или безысходность. Мама предупреждала нас об этой опасности. Каждый вечер, обнимая перед сном, она шептала: «Тьма всегда ищет путь в детские сердца». Отец тоже старался — его шутки, нелепые танцы на кухне… Тогда даже школьные издевательства казались мелкими царапинами на фоне их любви. А теперь… Отец. Мой веселый, неунывающий папа. Он словно превратился в ходячую рану — глаза пустые, губы сжаты в тонкую ниточку. Иногда я ловлю себя на мысли, что смотрю не на человека, а на его бледную тень, механически повторяющую привычные действия. Дышит ли он еще по-настоящему? Или просто существует, как незаживающий шрам на месте нашей семьи?» 1.       Хару замер в дверном проеме, его взгляд скользнул по фигурке Наоми. Девочка, несмотря на свои десять лет, стояла с прямой спиной, словно неся невидимый груз. Её глаза — один словно сапфир, другой — аметист — смотрели с неприсущей детям глубиной. В них читалась усталость, смешанная с непоколебимой решимостью. А также взрослая, преждевременная печаль. Ее губы сжаты — и в этом сжатии было больше силы, чем ей сейчас лет. — Пап… — её голос дрогнул, но она тут же сжала кулачки, подтянулась.       Он натянул на лицо подобие улыбки, губы дрожали, уголки не слушались, и провёл рукой по её волосам. — Я… ненадолго.       Пальцы Наоми были тонкими, как веточки; она оперлась о его руку, не отводя серьёзного взгляда. — Вернусь раньше, чем успеешь закончить с обедом.       Наоми кивнула, ответного слова у неё не нашлось — её маленькая грудь медленно поднялась и опустилась, словно она пыталась регулировать дыхание, чтобы не заплакать.       Дверь захлопнулась. Наоми бросилась к окну, прижав ладони к холодному стеклу. Её маленькая фигурка долго колыхалась в проёме, рука махала автоматически, пока он не скрылся из виду. Потом вздох — и к печке, где уже кипел пустой котелок.       Она взяла ложку, проверила тесто, тихо напевая себе под нос ту мелодию, которую раньше пела им мама. В её движениях была аккуратность хозяйки, не свойственная ребёнку: она измеряла, отмеряла, поправляла скатерть на столе — взяла на себя то, что положено старшей.       Будучи самой старшей, едва распрощавшись с детством, она стала хозяйкой в доме, нянькой, поварихой, утешительницей. Касуми плакала по ночам, Джувия замкнулась в себе. А папа…       Девочка постукивала по кастрюлям, вытирала стол и время от времени выглядывала в окно в надежде увидеть отца. В её походке, в том, как она завязывала отращиваемые волосы в тугую косу, проступала решимость, от которой у Хару иной перехватывало дух: хрупкое телосложение и взрослая ответственность сливались в одно целое.       Хару шёл, не видя дороги. Ноги сами вынесли его к заброшенному руднику. Склонившиеся шахтные клети напоминали сломанные ребра какого-то исполинского зверя, тёмные воронки, откуда когда‑то добывали кристаллы. Здесь всё было пропитано её присутствием — иней на камнях, особый запах воздуха, тишина…       Он сел на валун, достал из кармана ленту. Чёрный шёлк с вышитыми снежинками лежал на его ладонях — натруженных, грубых, в шрамах, но тёплых. Её лента. Её пальцы, такие хрупкие на вид, могли сломать дуб, но касались его щеки как перо.       Память ожила: — Ты… тёплый…       Он сжал ленту в кулаке, зажмурился. Где-то внутри что-то надломилось снова. Снится молодцу не золотце, Не каменья снятся молодцу И не диво-чудеса.       Осенний ветер, словно невидимый дирижер, рвал с деревьев последние листья, отправляя их в беспокойный танец над землей. Багряные, янтарные и огненно-оранжевые всполохи кружились в воздухе, будто пытаясь сложиться в забытые письмена. Природа, еще вчера дышавшая изумрудной свежестью, теперь пылала прощальным костром уходящего лета.       Свинцовые тучи, нависшие над головой, словно поглотили весь свет мира. Мелкие капли дождя, холодные как слезы, стекали по щекам Хару, смешиваясь с его собственными. Казалось, сама земля скорбела вместе с ним — каждый шорох листьев звучал как вздох, каждый порыв ветра — как причитание.       На обратном пути его ноги сами замедлили шаг на покосившемся мостике. Деревянные доски скрипели под ногами, будто жалуясь на тяжесть его горя. Он замер, глядя в темные воды. Отражение в зеркальной глади было обманчиво знакомым — все тот же юношеский силуэт, те же острые скулы, те же белоснежные пряди, собранные в небрежный хвост. Лишь глаза, некогда яркие как летнее небо, теперь казались выцветшими, словно выжженными изнутри. Не хоромы вам светлые, Не сокровища несметные, Снится девичья краса.       Он провел пальцами по своему отражению, нарушив спокойную гладь. Вода тут же сомкнулась, вновь показывая лицо, которое не старело, но было измождено горем. — Сколько лет… а я все тот же мальчишка… — прошептал он, сжимая в кармане штанов ленту.       Едва Хару переступил порог, как маленькое торнадо в платьице устремилась к нему. Касуми — её короткие волосы цвета морской волны разлетались в разные стороны, а бирюзовые сверкали решимостью. — Папа! — её тонкие пальцы вцепились в его руку с силой, которой трудно было ожидать от такой хрупкой фигурки. — Садись. Сейчас.       Не дав опомниться, она уверенно повела его к столу, где уже дымилась миска супа. Её движения были точными, почти профессиональными — видно было, что девочка повторяла каждое действие, которое когда-то совершала мать. — Ешь. — она сложила руки на груди, приняв вид строгой хозяйки, но в уголках её губ дрожала тревожная нотка. — Пока не доешь — никуда не уйдёшь.       Хару покорно кивнул, механически поднося ложку ко рту. Его губы дрогнули в бледной улыбке, когда он провёл ладонью по её волосам. — Спасибо, солнышко.       Но как только тарелка опустела, он медленно поднялся, уклоняясь от её взгляда, и исчез в темноте коридора.       За закрытой дверью его руки сами потянулись к ленте. Шёлк, ещё хранивший её аромат обжёг пальцы невыносимой реальностью. Ой, красавица, да что ты сделала! Сердце думой не уймешь. Забывать тебя сама велела, Да забыться не даёшь.

***

      Время текло, как песок сквозь пальцы — незаметно, неумолимо, стирая границы между днями. Каждое утро начиналось одинаково: первые лучи солнца заставали Хару уже на ногах, его силуэт растворялся в утреннем тумане, а к полудню он возвращался, чтобы снова исчезнуть в глубине дома или отправиться к заброшенной шахте.       Там, среди покосившихся балок и ржавых механизмов, он устраивался на своем привычном валуне, положив рядом старое ружье — больше символ беспомощности, чем защиты. Пальцы его автоматически находили в кармане черную ленту с вышитыми снежинками. Он разглядывал ее пристально, будто пытался разгадать тайный узор, спрятанный между нитей. А вокруг медленно падал снег, укутывая землю, деревья, и его самого — седого, но так и не постаревшего.       Однажды, вернувшись раньше обычного, он замер в дверном проеме, впитывая открывшуюся картину. Наоми, поджав ноги, углубилась в книгу. На кухне Касуми, в мамином переднике не по размеру, сосредоточенно размешивала что-то в кастрюле, яростно хмуря лоб.       Уголки его губ дрогнули в мимолетной улыбке, но она растворилась, когда его взгляд упал на Джувию. А в уме одно и вертится: «Суждено ли снова встретиться Не во сне, а наяву?»       Маленькая Джувия сидела, поджав босые ножки, на полу у окна, прижимая к груди резную шкатулку. Её пальцы дрожали, когда она осторожно приоткрывала крышку. Внутри, на бархатной подкладке цвета ночного неба, лежали сокровища, ради которых многие готовы были убить: кристаллы, выточенные из вечного льда. Они переливались, как застывшие капли северного сияния — голубые, сиреневые, серебристые. Серьги в форме снежинок, кольца с вмороженными звёздами, диадема, чьи шипы напоминали сосульки. — Опять любуешься? — Наоми, старшая сестра, присела рядом, поправляя синюю прядь, выбившуюся из косы. Её гетерохромные глаза смотрели с лёгкой грустью.       Джувия кивнула, не отрывая взгляда от сверкающих камней. — Мама говорила, что они живые… — прошептала она, касаясь ожерелья. Кристалл под пальцами не обжигал, а ласково согревал, будто в ответ на её прикосновение. — Потому что они — часть нас, — Наоми провела рукой по воздуху, и между пальцами заплясали искорки инея. — А почему другие не могут их носить? — вдруг спросила она, поднимая на сестру глаза, в которых отражались тысячи ледяных огоньков. — Потому что они не видят их истинного света. Для них это просто камни… Холодные и мёртвые.       Джувия сжала кулон в ладони. — А для меня они тёплые… — Потому что ты — дочь ледяной девы. Как и мы. — Улыбнулась Наоми, но в уголках её губ дрогнула тень.       Шкатулка с ледяными кристаллами стала для Джувии последней ниточкой, связывающей её с матерью. Когда пальцы дрожали от сдерживаемых слёз, а в груди ныла пустота, она открывала резную крышку и осторожно перебирала украшения. Каждое - будто кусочек маминой души, застывший в совершенной форме. Надевая их, девочка закрывала глаза и представляла, как нежные руки собирают ее волосы в хвостики, слышала тихий смех, знакомый до мурашек. - Сегодня... пожалуй, серьги, - прошептала она, доставая капли льда, переливающиеся синевой зимнего рассвета. Металлическая застёжка мягко щёлкнула, и сразу же по коже разлилось странное тепло - будто кто-то обнял её изнутри. В зеркале мелькнуло отражение: синие глаза казались чужими, взрослыми. Словно не она смотрела на себя, а мама...       Школьный коридор, обычно давящий шумом и любопытными взглядами, в такие моменты казался просто фоном. Пока не раздавался знакомый скрипучий голос: - О, смотрите, принцесса льда явилась! - Тора, главный задира класса, блокировал ей путь. - Что, опять мамины побрякушки нацепила?       Его рука потянулась к её серьге - и вдруг замерла. Кристаллы вспыхнули ослепительным светом, будто вспышка полярного сияния. Тора вскрикнул, отпрыгнув назад: - Чёрт! Они же... горячие?! - Холодные, - поправила Джувия, невольно улыбнувшись. Её пальцы сами потянулись к кулону - он пульсировал тёплым светом, будто сердце.       В дверях стоял Хару. Его обычно спокойные глаза расширились, когда он увидел дочь в этом сиянии. На мгновение перед ним стояла не Джувия - силуэт, поза, даже то, как она держала голову... всё было точь-в-точь как у Инессы в день их первой встречи. - Пап? Ты как... здесь? - девочка повернулась, и иллюзия рассыпалась. Но в её движении всё равно была та же грация, что и у матери. - Просто... зашёл проведать, - пробормотал он, пряча дрожь в голосе. В этот момент он вдруг осознал: из всех троих именно Джувия унаследовала не просто внешность - саму суть Инессы. Её тихую силу, эту странную смесь хрупкости и несгибаемости.       Синие волосы в двойных хвостах, пояс черного платья украшает завязанная сзади бантом лента. - Джув, ты... – начала было Касуми, но замолчала, увидев, как лицо отца внезапно потемнело.       Хару замер. Перед ним вновь стояло призрачное видение – стоило лишь изменить оттенок глаз, чуть иначе заколоть волосы, и перед ним была бы... Он резко отвернулся, его скулы напряглись, а пальцы бессознательно сжались в кулаки. В глазах вспыхнула та самая боль, которая не утихала все эти годы. - Пап? – Джувия нахмурила брови, её тонкие пальцы замерли в воздухе. Она не понимала, почему каждый раз, когда отец смотрел на неё, в его взгляде появлялось что-то... чужое. Что-то, что заставляло её сердце сжиматься.       Наоми быстро перехватила взгляд младшей сестры и едва заметно покачала головой. Её собственные глаза выражали безмолвное предостережение. - Может, пойдём завтракать? – Касуми, всегда самая непосредственная из троих, нарочито весело схватила Джувию за руку. Но даже её обычно звонкий голос звучал фальшиво в этой внезапно наступившей тишине.       Хару резко вздохнул, словно вспомнив, где находится. - Да, идите... я... я потом. - Его голос дрогнул на последнем слове, и он быстро вышел в сад, где первые осенние листья уже начинали желтеть.       Три сестры остались стоять в тяжёлом молчании. Наоми первой нарушила его, осторожно положив руку на плечо Джувии: - Он просто... Он не хотел... - Но что я сделала не так? – в голосе младшей сестры прозвучала режущая нота. Её пальцы нервно теребили край ленты, и в воздухе вокруг неё вдруг заплясали крошечные снежинки – неосознанное проявление силы.       Касуми и Наоми переглянулись. Они знали. И понимали, что их отец видит перед собой не просто их сестру – а живое напоминание о самом счастливом и самом болезненном периоде в своей жизни. Чую силушку неслабую, Не обижен я и славою, А живу, как не живу. Ой, красавица, да что ты сделала! Сердце думой не уймешь. Забывать тебя сама велела, Да забыться не даёшь.       Наоми и Касуми синхронно опустили ресницы, словно пытаясь скрыть нахлынувшую грусть. Воздух между сёстрами сгустился, наполняясь невысказанными словами. Джувия сжала ладони в кулачки. — Опять... — прошептала она, и в этом слове звучала вся детская горечь.       Касуми резко подняла голову. Её бирюзовые глаза, обычно сияющие беззаботным огоньком, внезапно потемнели. — Хватит это терпеть! — вырвалось у неё, и она резко развернулась, с силой распахнув дверь.       Наоми инстинктивно потянулась остановить сестру, но та уже мчалась по коридору.       Хару стоял у окна, сжимая в пальцах уже ныне потрепанную ленту. — Папа! — Касуми ворвалась в комнату, её обычно мягкие черты были искажены гневом. — Довольно!       Он медленно обернулся. Его глаза расширились. — Ты... — Да, я! — она топнула ногой, и в воздухе заплясали кристаллики инея — неосознанное проявление её наследства. — Ты издеваешься над Джувией!       Хару вздрогнул, будто от удара. — Я... не... — Каждый раз! — её голос дрогнул. — Каждый раз ты смотришь на неё, как на призрак!       Он бессильно опустился в кресло, его пальцы вцепились в подлокотники. — Она так на неё похожа... — Она твоя дочь! — Касуми подошла вплотную, её дыхание стало неровным. — А ты заставляешь её чувствовать себя... ненужной.

***

      Комната напоминала застывший кусочек океана – синие обои с мелкими волнами, голубой ковер, похожий на мелководье, и даже занавески, колышущиеся как морская пена. В углу скромно стояла кровать. Позже комнату переделают под двух сестер, но в памяти Джувии она навсегда останется именно такой – ее личной крепостью в миниатюре. "Мы словно персонажи из маминых сказок," – пронеслось в голове у Джувии, пока она сметала невидимую пыль с пола. - "Наоми – мудрая королева, Касуми – отважная воительница, а я... я всего лишь тихая фея домашнего очага."       Веник в ее маленьких ручках скрипел, будто протестуя против этой роли. Она нарочито громко вздохнула – может, сестры услышат? Но за стеной только раздался смех Касуми, легкий и беззаботный. "Делай как она. Улыбайся," – приказала себе девочка, ощущая, как уголки губ предательски дрожат. В зеркале отразилось бледное личико с натянутой, как слишком тугая резинка, улыбкой. Но маска тут же рассыпалась, оставив после себя только грусть – так снежинка тает на теплой ладони.       Джувия-малышка усердно водила веником по полу, высунув кончик языка от старания. Синие хвостики раскачивались в такт её движениям, как маятник метронома. Она и не подозревала, что за ней наблюдает самый необычный зритель во Вселенной – она сама, только из будущего.       Старшая Джувия Локсар – стояла в дверном проёме, не отбрасывая тени. Её более короткие волосы, собраны в практичный хвост. Две неприрученные пряди обрамляли лицо – эта черта останется с ней навсегда. - Боги, какая же я была крохотная, – мысленно усмехнулась она, замечая, как малышка надувает щёки при виде новой пылинки. Рука будущей Джувии непроизвольно потянулась вперёд, пальцы дрогнули в воздухе...       И замерли.       Она знала правила временных парадоксов лучше, чем таблицу умножения. Можно наблюдать. Можно вспоминать. Но изменить? Ха! Это было бы слишком просто для дочери ледяной девы. - Эх, малышка, если бы ты знала... – её голос прозвучал хрипло, но звук растворился в прошлом, не долетев до ушей ребёнка.       Старшая Джувия скрестила руки на груди, ощущая странное покалывание в глазах. Вот оно – начало той самой меланхолии, которая позже ляжет в основу её баллад. Вечное ожидание. Вечное "что если". Вечное знание, что самые важные моменты ты осознаёшь только когда они становятся воспоминаниями.       Маленькая Джувия вдруг остановилась и потёрла глаза кулачками – возможно, почувствовала странный холодок на спине. Но когда она обернулась, в комнате никого не было.       Маленькая Джувия на цыпочках подошла к комоду, её пальцы дрожали от волнения, когда она открывала потайной ящик. Там, завернутое в голубой шёлк, лежало её сокровище - ледяное сердечко, выточенное с утра. Оно пульсировало мягким синим светом, а внутри сверкали слова: "Я люблю тебя, папа". "Если бы папа знал, как я скучаю по нашим прогулкам..." - подумала она, прижимая подарок к груди. - "Но он теперь всегда где-то далеко - то в шахтах, то в своих мыслях. Я будто актриса в спектакле, где моя роль - тихо ждать за кулисами, пока другие заняты на сцене."       Старшая Джувия стояла в тени. Глаза, такие же синие, но с тысячей новых оттенков грусти, следили за каждым движением малышки. Когда та достала лакированную коробочку с вышитыми снежинками, у будущей Локсар сжалось сердце. "Вот когда началось всё..." - пронеслось у неё в голове. - "Этот момент, эта надежда - они стали первыми нотами в моей вечной песне ожидания."       Она протянула руку, желая предупредить, остановить... Но пальцы прошли сквозь коробку, оставив лишь лёгкую инеевую дымку. Время было неумолимо.       Маленькая Джувия накинула папин плед - тот самый, серый, в рубчик, всё ещё пахнущий дымом и чем-то неуловимо родным. Подхватив коробку с подарком, она глубоко вдохнула, расправила плечики и вышла, как солдат на важную миссию.       Старшая версия подошла к окну. За стеклом медленно брел Хару - его плечи сгорблены, а в руках он сжимал ту самую старую кирку. "Но тогда я ещё не знала..." - мысленно прошептала Джувия, наблюдая, как её детская версия бежит навстречу отцу. - "Что для таких, как мы, нет счастливых концов. Что мы - как эти ледяные узоры: красивые, но опасные для всего живого. Прикоснётся к нам добрый человек - обожжётся холодом. А злой... злой и вовсе рассыплется в прах."