А наутро взойдет розовое солнце

      

там

Окрестности Логова в Храме Метеоса Башня

      — Эй, привет.       Звонкий голос царапает слух Ибо переливом колокольчика. Он раздраженно замахивается, атакуя монстра: пироман* сгибает пальцы, дабы прочесть ответное заклинание проклятия, сковывающее и замедляющее движения, но не успевает — Ибо ловко рассекает его напополам одним резким и сильным движением своего меча и игнорирует стоящего в нескольких шагах от него игрока.       Игнорирует.       Куда больше его заботят монстры — несколько воинов огня, сгруппировавшись, окружают его, атакуя разом. Ибо недовольно цокает, отражает атаку, уворачиваясь и уходя от прямых ударов, глядя на шкалу здоровья, — незаметно она каким-то образом опустилась до половины, а Ибо, вновь понадеявшийся на свою удачу и почти непробиваемое снаряжение, опять не взял с собой достаточно зелий здоровья.       Как же невовремя.       До ближайшей безопасной зоны — Внешнего лагеря Храма Метеоса — несколько сотен ли пути только на одном уровне, кишащем монстрами на каждом шагу. И если каким-то чудом Ибо удастся преодолеть это расстояние, не наткнувшись на монстров, — с этим проблем особо нет, так как плащ невидимости спокойно с этой задачей справляется (Ибо приобретает его одним из первых, сразу сообразив, что в игровом пространстве кроме кольца телепортации, следует еще обратить внимание на весьма полезную вещичку) — то никакой уверенности в успехе не попасться на глаза враждующей гильдии или же тем же пк’ашникам не ощущает.       Вот же… ситуация.       Меч в руках уже жжется. Тяжелый, огромных размеров, почти превышающий Ван Ибо по росту, он кажется уже неподъемным — несколько часов непрекращающейся охоты на монстров все же делают свое дело: Ван Ибо устает с каждым взмахом и убитым мобом.       Усталость откликается полной невнимательностью — Ибо пропускает пару ударов, достаточно примитивных, но ощутимых для здоровья: шкала стремительно уменьшается, приближаясь к критической точке.       Черт возьми, думает Ибо, ощущая легкое покалывание в затылочной части. Нейроинтерфейс посылает его телу импульсы, предупреждая о грозящей опасности.       Просто замечательно.       Он еще даже не закончил сбор итемов, а ситуация ухудшается.       Чертовы сапоги.       Теперь чтобы их получить, Ибо, для начала, придется хорошенько постараться не умереть (недопустимо) и лишь потом со спокойной душой отдать лидеру гильдии нужное количество добытых итемов для призыва.       Его же ведь для этого сюда и сослали — в саму Башню Метеоса, на самый последний уровень, сражаться со свирепыми монстрами, охраняющими печать сдерживаемого четырьмя стихиями Дракона.       По одной из легенд — Ибо, если честно, не сильно вдавался в игровую историю, куда больше увлекшись самим процессом, — его душу в плен Башни заключили сами люди после того, как могущественное существо спасло их от напасти. Людской король Бельжевит призвал его, дабы найти спасение от немилости богов, обрушивших весь свой гнев на начавших войну подданных; призвал да позабыл, что контролю столь могущественное, привыкшее сеять лишь хаос, существо не подлежит, и, следовательно, если не набросить на него ошейник, то тот самый мир, который так стремился спасти Бельжевит, окажется обреченным на погибель.       Другая же, более правдивая на взгляд самого Ибо, легенда гласит, что после смерти своего хозяина, достопочтенного Грихэнтелля, душа некогда мирного и доброго Дракона разделилась надвое, явив в мир две свирепые сущности — Черного дракона и Дракона Метеоса, сеявших лишь раздор и страдания. И альянс из людей и эльфов, еще не ушедших в земли Акры, не нашел никакого способа справиться с такой разрушительной силой и заточил обоих в Башню, построенную в землях, близ которых, по все той же легенде, и проживал достопочтенный Грихэнтелль.       И чтобы все же получить чешую для изготовления любого снаряжения, нужно убить сначала одного Дракона, а потом и второго. Но для призыва обоих нужна одна маленькая, самая важная вещь (помимо свитков снятия печати, конечно же), именуемая «Воля Грихэнтелля» и хранящаяся у охраняющих Башню монстров.       Казалось бы, такая маленькая, но очень и очень важная деталь.       Ибо пригибается, парируя удар — монстры успевают возрождаться быстрее, чем Ибо их убивает. Каждая минута сейчас на вес золота, как и зелье, и Ибо успевает сделать еще пару ударов, прокрутившись по собственной оси и поскользнувшись из-за неудобной позы, когда рядом с ним воздух рассекает точным взмахом дивного хвоста и ярчайшей вспышкой синего света магическое существо — игрок, которого Ван Ибо игнорировал с самого начала, вступает в схватку.       — Держи! — он что-то бросает, маленькое и блестящее, в багряных росчерках окружающей их местности показавшееся Ван Ибо настолько крохотным, что он едва успевает подставить руки, ловя мешочек со звенящими внутри колбочками.       Зелья восстановления здоровья — добротные, не такие, что привык приобретать сам Ибо, а намного действеннее, — приятно отяжеляют руку, заставляя его благодарно кивнуть. Правда, уже некому — ловко перепрыгнув через самого Ибо, вступивший в чужой бой игрок уже вовсю расправляется с монстрами.       Ибо невольно застывает: разноцветные, радужные вспышки мелькают перед глазами так быстро, что рассмотреть, где кто — игрок или же его противник — не представляется возможным. Слышны лишь хриплое дыхание, тихие, почти неуловимые слуху вскрики: оружие у него точно так же тяжелое, как и у самого Ван Ибо, махать таким направо и налево для хрупкого тельца аватара все же проблематично, но вполне осуществимо; Ибо точно так же «кричал» в драке — специфика его аватара, что уж поделать.       Бой заканчивается довольно-таки быстро. Спустя какое-то мгновение, короткое или же нет, — Ибо не уверен, если честно, что запомнил время, — но в некогда густонаселенном коридоре высокой Башни Метеоса не остается ни одного монстра.       Ибо хмыкает.       Игрок разворачивается к нему, утирая пот со лба — светлые волосы кое-где выпали из-под чепчика, растрепав прическу. Расплывается в улыбке, и в горящем от азарта схватки взгляде Ван Ибо чудятся огромные звезды.       Дыхание перехватывает.       Он так и стоит — посреди опустевшего коридора, держа в руках колбочки зелий здоровья; смотрит и не может насмотреться: игрок трясет головой, поднимает отброшенные в бою ножны, отчего на блестящих в сиянии огня доспехах появляются дивные узоры-образы. Языки пламени, играючи завораживают и завораживают, тянут Ибо к себе — прикоснуться, провести по четкой линии образа ладонью, впитать все то тепло, что струится внутри ответной дрожью азарта.       Ван Ибо тяжело.       Она, эта самая тяжесть, скапливается у него под самым сердцем, бежит в голове паническими мыслями-образами — Ибо чудится, будто бы снимил* оплел его всеми своими щупальцами, сдавливая настолько сильно, что не хватает воздуха.       «Связь с сервером прервана. Пожалуйста, подождите: идет повторное подключение» — строка за строкой в воспаленном сознании, и Ибо чувствует: плохо дело.       Недопустимая надпись.       Вокруг тишина. Напряженная, грузная, давящая, сковывающая. Ван Ибо не может пошевелиться, силится изо всех сил, но — ничего; перед глазами все то же сообщение.       Нет, нет, нет. Слышит ли меня кто-нибудь?..       — Эй, ты в порядке?       Ибо промаргивается, приходит в себя от одного короткого касания: игрок стоит к нему вплотную, маленькой ладошкой в перчатке касается плеча — точно такого же, как и у него самого, облаченного в серо-голубую парчовую ткань, мягкую на ощупь (Ибо знает, потому что сам трогал, в первый раз облачившись в столь непривычный для себя аватар — все же бегать девчонкой ему никогда не представлялось возможным).       — Да.       Голос звучит глухо, но отчетливо. Он может говорить — уже хорошо. Видеть — тоже: коридор покрыт полумраком, Ибо немного холодно, но это ничего, главное — надписи больше нет.       Что-то внутри Ибо скребет мыслью: ее вообще тут не должно быть.       — Спасибо, — наконец-то благодарит он. К нему подходят ближе, Ибо щурится — синие витиеватые очертания знакомого никнейма заставляют сердце под ребрами, скрытое прочными доспехами, наконец-то прекратить так сильно биться; Ван Ибо чувствует спокойствие.       Неужели, хах.       — Закончил? — интересуются у него.       — Да, — Ибо открывает скрытую панель интерфейса, заглядывает внутрь сумки и ищет искомый итем. — Двадцать пять, пойдет?       — Вполне. У меня тоже парочка имеется, — согласно кивает ему игрок, а потом снова сжимает плечо. В его светлых глазах больше нет звезд, Ибо чудится в них бескрайнее море перед штормом — волны, сильные и мечущиеся в азарте будущей стихии, накатывают и накатывают, словно бы маня к себе, словно бы просят: присоединись, станцуй с нами, будь как мы — свободен и смел, разлейся вокруг, растворись в реальности.       Шепчет и шепчет этот сладкий, немного поспешный голос.       Ибо отходит, отстраняется — шепот исчезает, наваждение проходит, будто бы и не было его вовсе, — и только потом говорит:       — Что ты здесь забыл, Орешек?       Тот перекатывается с пятки на носок, отчего вокруг разносится тихий цокот — по каменистой дороге легкая поступь каблуков звучит эхом в отдалении безликих стен, подтверждая: на много-много ли вокруг них уже никого.       — Рейд собран, — Орешек пожимает плечами. Взгляд его глаз по-прежнему устремлен на Ван Ибо, и тому кажется, что он будто пробирается внутрь него, в самую душу, тревожа настолько, что становится не по себе.       Опять это странное чувство: и правильно — Чжань-гэ должен смотреть только на меня! — и неправильно одновременно — он не настоящий, фальшивый, понимаешь? Все вокруг тебя подделка!       Потеряться среди подобных мыслей — проще простого. Ибо старается отбросить их вовсе — не нужны они, совершенно бесполезные; что-то в его голове упорно отталкивает само восприятие подобного, чтобы Ибо сохранял веру в реальность: она — настоящая.       Он трясет головой, снимает с себя непривычный аватар Рыцаря королевы, и Орешек отзеркаливает его движения в точности до самых мелочей — поправить атлас юбки, подтянуть шнурок на сапогах, а также панталоны, — или что это, Господи-боже? — убрать меч в ножны.       И все не сводит с него внимательного светлого взгляда, от которого у Ибо возникает острое желание одновременно выпалить кучу грубостей, неприятных слов и действий, и в то же время нести околесицу; лишь бы улыбнулся.       Смешно.       Кто же ты такой, Орешек?              

****

      

сейчас

             Больничная палата встречает Сяо Чжаня тишиной и мерным писком работающих приборов. Светлые шторы пускают в нее солнечные лучи, нагревая крохотную комнату так сильно, что в ней невозможно сделать и вдоха.       Это абсолютно неприемлемо. Свежий воздух полезен, и он каждый раз говорит об этом: открывайте хотя бы одну створку, что в этом сложного?       Потому что без чистого воздуха нельзя пойти на поправку.       Сяо Чжань проходит сразу к панорамному окну, ставит на тумбочку рядом спортивную сумку, выискивая взглядом вазу — отчего-то каждый раз ее словно прячут от Сяо Чжаня, заставляя его заглядывать во все углы палаты.       Будто бы она здесь лишняя.       Словно бы сам Сяо Чжань здесь — не к месту.       Стараться не обращать на подобное внимание — сложно, практически невозможно; мир вокруг сжат серостью палитры, люди в нем — безликие монстры, которых не боишься, нет: их — принимаешь как должное, смотришь на то, как они копошатся, что-то делают, будто бы муравьи.       Наблюдаешь и думаешь: зачем они здесь? Просто если вокруг никто не понимает — не слышит — то и смысла им находиться рядом нет никакого: Сяо Чжань справится сам.       Сам.       Один.       Свежий воздух — теплый в меру, охлаждающий — заполняет палату медленными порциями. Проникает осторожно, но сильными порывами. Сяо Чжань вдыхает его полной грудью, всматривается, поглаживая пальцами белые полотна, в находящийся за плотным стеклом мир — светло-зеленый сад, пруд с лотосами и извилистые и узкие дорожки, по которым приятно гулять вечерами, вдыхая свежесть наступающей ночи и слушая стрекот сверчков.       Где-то под ребрами саднит и чешется; почесать бы, но нет — нельзя, ни в коем случае нельзя. Чувство растет, охватывает внутренности, сжимает их в ледяное кольцо тоски, заставляя Сяо Чжаня дышать чаще и чаще. Один вдох — и он оборачивается назад, чуть печальным взглядом окидывая одинокую фигуру на, кажется, просто огромной кровати.       — Привет, — бодро начинает Сяо Чжань. Отходит от окна, вновь осматривается: кажется, ваза была где-то возле входа. Большая, невесомая, словно бы перышко, сделанная из белого фарфора, она вмещает в себя около литра воды. Сяо Чжань наполняет ее почти до краев, вынимает цветы из обертки и ставит на тумбочку. Мелкие капли брызгают во все стороны — букет слишком большой, и воды много, но исправлять свое маленькое упущение нисколько не спешит.       — Красивые, правда? — интересуется он, расправляя бутоны и лепестки. — Никогда не думал, что буду заниматься подобным, представляешь? Ты бы сам не поверил мне, да? — Сяо Чжань стряхивает несуществующую пыль с нежных соцветий, кусает губы, задумавшись: может, сегодня не стоило?       — Я вот все думаю, — говорит он и говорит, усаживаясь в кресло напротив. Оно до жути неудобное, ввалившееся и твердое, будто бы сидишь на камнях. Сяо Чжаню не нравится, но другого тут нет. Взгляд его тут же цепляется за съехавшее почти на пол одеяло. Он поправляет его, укрывая худые плечи, и потом продолжает: — Сильно ли ты будешь ругать Орешек, если узнаешь, что она разбила один из твоих байков в коллекции? Конечно же, это вышло случайно, но… Я не мог ее два часа достать из-за шкафа — забилась бедная, все никак не привыкнет, что тебя рядом нет. Иногда приходит ко мне ночью, ложится рядом на подушку и смотрит на дверь. Ждет тебя.       К концу монолога голос совсем садится. Сяо Чжань делает глоток воды, и становится немного легче. Но все равно неприятное ощущение пустоты и сдавленности из груди никуда не уходит. Оно только прячется на время, и окружающие звуки — монотонный шум приборов, едва слышная жизнь снаружи, стук собственного сердца и даже дыхание — все это оглушает Сяо Чжаня, бьет по ушам разрывающимися ручными гранатами.       В палате они всегда вдвоем — Сяо Чжань и его собеседник. Сяо Чжань говорит, говорит, говорит — его слушают, и в стоящей стерильной тишине иногда слышится едва уловимое согласие; Сяо Чжань говорит — ему никогда не отвечают.       Но он не обижается.       Нет, нисколько не таит в себе обиды — понимает. Когда в горле трубки, поддерживающие дыхание, когда большая часть головы скрыта нейро-шлемом — иногда в солнечных лучах он переливается, и блики, что отражаются на его гладкой поверхности, чудятся Сяо Чжаню дивными картинами той самой, правильной реальности; когда тонкие руки исколоты вдоль и поперек иглами, и синяки не сходят с некогда чистой кожи неделями, быстро превращающимися в месяцы — тогда трудно что-то говорить.       Дышать — тоже трудно.       — Но ты сильный, да? — шепчет еле слышно Сяо Чжань, держа чужую ладонь и прижимаясь к ней губами. Тонкие пальцы, изломанные, настолько холодные, что даже дыхания Сяо Чжаня не хватает, чтобы они согрелись хотя бы немного. — Сильный и смелый, мой маленький диди.       Сяо Чжань зажмуривается. Зажимает рот, сдерживаясь — крик, рвущийся наружу, не сдержать: он хлестает изнутри его всего, разрывает на части-атомы, и среди этой вакуумной тишины Сяо Чжаню ничего не остается, кроме как дышать чаще, глотать рыдания от собственного бессилия и приносить каждый день цветы.       На самом-то деле они тут совершенно неуместны. Сяо Чжань понимает, но ничего не может с собой поделать: иногда холодными и слишком долгими ночами, прижимаясь к теплому боку Орешек, он думает, что совершенно бессилен, что вокруг лишь простая клетка — два на два, полная тьмы и его страхов, он шагает по диагонали, хватает десяти шагов, чтобы сойти с ума, — а цветы эти, словно маяк. Яркий образ-спасение, держащий на плаву его крохотный корабль, разбившийся о бушующие волны мироздания.       Сяо Чжань верит, что когда-нибудь проснется, а ало-розовое солнце разольется на горизонте теплым безбрежным морем. Коснется его всего своими водами, и от нежного и робкого касания лед внутри Сяо Чжаня растает в одну секунду; его это «никак» обретет краски, яркие настолько, что можно ослепнуть — Сяо Чжань возьмет чужую руку и почувствует, наконец, слабое ответное касание и так желанное тепло.       Сяо Чжань считает вдохи и выдохи. Они совсем незаметные, медленные и почти угасающие. Расплывающиеся по воздуху, будто бы капля воды — со временем и она исчезнет, слившись с молекулами воздуха в единое целое.       Боль от подобного уже практически не ощущается. Это только поначалу Сяо Чжаню было сложно: он не верил, никак не хотел понимать и принимать, — и сейчас не верит, предпочитая не думать совершенно — и все вокруг ускользало от него, раздиралось на части и обнажалось; Сяо Чжань видел правду, но не хотел ее осознавать.       Поэтому в палате каждый день новый букет. Для этого Сяо Чжань и говорит, говорит, говорит — чтобы отрицать очевидное: ему больше не ответят.       

****

      Сяо Чжань знает цену самообмана.       Знает, что значит: жить по-другому, не принимать очевидное, отрицать его. В последнее время он выбирает это слишком часто, хотя следовало бы уже смириться; в едином пути есть только один выход — принятие всего проходит через отрицание.       Но самообман защелкивает на нем будто бы удавку. Щелчок — и ошейник сидит туго, и хочется спросить: за что, мир, за что ты так со мной, что я тебе сделал, что?       Мир не дает ответа.       Мир смотрит на него, Сяо Чжаня, очередным длинным днем, превращаясь вечером в отдушину — нейроинтерфейс приятно холодит разгоряченные ладони, он сжимает шлем пальцами так сильно, боясь отпустить.       Словно если отпустит — никогда больше не увидит; ему бы крылья, сильные и дивно прекрасные, дабы взмыть в небо, к самому горизонту или же солнцу — розовое, закатное, разлившееся посреди небосвода, оно манит его к себе необыкновенно чарующей песней-мелодией. Она проникает внутрь Сяо Чжаня, подхватывает его под руки и несет, несет ввысь — корабли-сны проплывают мимо, и он, бросивший на них мимолетный взгляд, тянет к ним руку, пытаясь продлить свое не-признание.       Сяо Чжаню снится многое: и теплые воды застывшей в одном мгновении волшебной Акры, чьи водопады славятся целебными свойствами, и могучие баобабы пустынных земель в Аллее Джаратан, в которых удобно прятаться от дождя, промозглого и тропического, и таящие в себе опасность и необычайную притягательность таинственные земли Небесного острова Эльтер; снятся смятые простыни, жаркий шепот, от которого тело становится податливым, разгоряченным, томится в страстном мареве искрящегося желания; видится счастливая улыбка, тихий и безумно очаровательный смех, родинки, разбросанные по всему телу в причудливых соцветиях, и касаясь их губами, сцеловывая и пробуя на вкус, Сяо Чжаню труднее и труднее контролировать себя.       Кажется, что снится вся его жизнь. Светлая, яркая, полная счастья, пока еще не знающая о хрупкости так оберегаемого мира. Он звенит хрустальными осколками прямо под ногами Сяо Чжаня, — гэ, я случайно, прости, хочешь купим новую? — крошится в пыль-пудру в его руках — такое количество сахара с утра, диди, очень вредно! — и растворяется в воздухе ароматом пряностей и невесомой свежести после дождя — Господи, тебе сколько лет, Бо-ди, надень уже обувь, а не разгуливай по лужам босиком!       Воспоминания-сны похожи на мозаику. Сяо Чжань собирает пазлы, они разбросаны у него по комнате, ходит из угла в угол, выискивая: вот один, большой и тяжелый, что не поднять, другой, крохотный и легкий настолько, что поднимается в воздух и кружится-кружится лишь от одного короткого вздоха — ребячество, же, Бо-ди, почему вокруг такой бардак? Уберись, прошу тебя.       Сяо Чжань сожалеет.       Сожалеет о резких и грубых словах, сказанных в пылу ссоры. Он закрывает глаза, а перед глазами упрямо сжатые губы и ясный, решительный взгляд карамельных глаз.       Упрямство.       А он — сожалеет. О многом. Но больше всего о том, что оказался таким слабым.       — У тебя новый проект? — сожаление струится по венам-проводам, неся в организм отравленное спокойствие, деформируя его в легкое раздражение, когда он вспоминает тот вечер, казавшийся одним из череды многих, мирных и спокойных; оказывается, буря уже разрушила дом, даже не оставив руин, лишь пустырь на много-много ли вокруг.       — Да, — Ибо переводит на него взгляд, и в нем Сяо Чжань видит ответ на свой следующий вопрос. Горечь скапливается у него во рту, он не хочет слышать, но Ван Ибо все равно подтверждает его опасения: — Тестирую нейроинтерфейс, разработанный Сяо-лаоши.        Где-то на фоне раздражающе жужжит муха. Противно так, пискляво, отвлекая. Сяо Чжаню, в принципе, все равно, но вот Ибо с его непереносимостью насекомых… Но тот, кажется, даже не замечает. Кажется, он вообще ничего не видит и не слышит, даже Сяо Чжаня, когда тот, вспыхнув, словно спичка, пытается остановить его. Передумать.       Все слова, что произносит Сяо Чжань — горькие, отрезвляющие, разрушительные, жестокие и обидные, — растворяются в упрямом темном взгляде, поджатых губах и решительном коротком «Я решил».       Боги всемогущие, невозможный мальчишка.       Сяо Чжань слушает его, слушает, слушает, а в голове — глухое, дико неконтролируемое раздражение. Трещит по швам выдержка, и когда Ибо в очередной раз приводит свои аргументы, — Сяо Чжаню они кажутся до смешного абсурдными — растворяется в этой слепой эмоции.       — Бо-ди, в следующий раз ты думай прежде чем соглашаться! — Сяо Чжаня трясет от гнева. Он струится по венам хаотичным потоком, сметает, наконец, разумные мысли и доводы, подчиняет своей слепой воле, и в груди, прямо под сердцем, у Сяо Чжаня тянет неприятное чувство страха. Он сглатывает ком в горле, дышит размеренно, стараясь не поддаваться панике, и тихо продолжает: — Это опасно для жизни, понимаешь? Симулятор еще не протестирован, мы с Хайкуанем не допустили его в прошлом году, а ты все равно нашел способ! Зачем?       — Потому что тогда бы вас закрыли.       — Нас закроют, если станет известно, что мы тестируем не получивший одобрение и не прошедший сертификацию продукт. И ладно, если прикроют исследования — я переживу, правда, переживу, Бо-ди, но… — он выдыхает, взгляд его становится потухшим, а голос словно бы теряет все краски, когда Сяо Чжань, подойдя ближе и пытаясь всмотреться в до боли родные глаза, все же находит в себе силы закончить свою мысль: — Я не смогу пережить, если с тобой что-нибудь случится. Не заставляй меня проходить через это.       Не заставляй меня, не заставляй меня, не заставляй, не заставляй…       Иногда Сяо Чжаню хочется спросить себя, — и окружающий его мир — крича, что есть силы: почему ты не остановил, не настоял, не предотвратил?       Это мучает его теперь постоянно. Что бы он ни сделал, что бы ни подумал — вопрос грызет изнутри черепную коробку, грызет и грызет, словно дикий зверь добычу. И слышится противный чавк и хруст ломающихся костей; Сяо Чжаню дурно.       Изломанно-переломанный, собранный заново, каждый гребанный свой сон Сяо Чжань слышит грустно-усталое «Все будет хорошо, гэ. Я же лучший в этом деле, веришь?» и больше не верит.       Вера ушла, затерялась где-то в реальности, и Сяо Чжань, мучающийся от чувства вины и зыбкого гнева, принимает решение: исправить. Переписать. Создать заново.       Да, думает он, подключая сознание к виртуальной реальности и нажимая простую кнопку «Создать нового персонажа», все исправлю.       Только он тогда еще не догадывается, что начинать придется с нуля.       

****

      

там Остров Акра Лесная чаща «Море Чудовищ»

      — Эй, Орешек!       Ван Ибо слезает с ездового дракона, завидев в густой и почти непроходимой чаще знакомый аватар — Орешек в последнее время предпочитает уникальную личину Кицуне, весьма сложную для приобретения. Чтобы получить подобный облик, сначала нужно сделать практически невыполнимую задачу: прокачать, так сказать, или же улучшить — кому какая формулировка нравится — аватар Алхимика, пребывая в нем практически все свое игровое время.       Ибо однажды как-то пробует собрать его, но выдержки хватает ненамного — все же бегать в маленькой и неповоротливой девчонке со слабыми боевыми навыками и показателями характеристик для него слишком проблемно и некомфортно, поэтому Ибо бросает эту возможность спустя где-то три часа от начала, считая это занятие полностью бесполезным. Тем более, у него и так слишком много уникальных аватаров — Темный мечник да одна Дьяволис чего стоят. Помнится, Ибо пытался добыть последнюю целый месяц, посещая Подземелье Баалбека и рыская по нему в поисках нужного сундука с сокровищами. Но все его попытки оказываются провальными — сундук вытряхивает из себя самые дорогостоящие предметы, а аватар будто бы прячет.       Пока Ван Ибо не замечает кое-что странное.       Одним утром он заглядывает в кладовку. Разобрать весь скопившийся за время игры хлам было первостепенной задачей, даже необходимостью, ведь ячейки склада хоть и являются «резиновыми» (вся добыча просто скрывается в недрах кладовки, когда места не хватает), но отыскать что-то действительно нужное или же дорогостоящее во всем этом хаосе не представлялось реальным.       И каково же его удивление, когда среди обычных магических книг Ибо находит весьма потрепанную и незнакомую книгу — она лежит поверх остальных, будто бы только и ждет, когда Ибо заметит. Ее корешок переливается в тусклом свете захламленного помещения, манит к себе золотом бликов и какой-то неведомой до сего момента Ибо энергетикой. Он берет книгу в руки, взвешивает, ощущая, как она приятно ощущается легкой тяжестью в ладони, переворачивает обложку и замирает, ничего не понимая.       «Перевоплощение в аватар Дьяволис» — так гласят витиеватые буквы латиницы. Ван Ибо хмурится, оглядывается по сторонам, только вот зачем — непонятно: в кладовой он совершенно один, доступ есть только у него и ни у кого больше (спасибо настраиваемой панели интерфейса, позволяющей поставить индификацию только на владельца с помощью одного касания).       Интересно, очень интересно.       Откуда бы в его хранилище, в котором снимил* ноги все переломает, каракатица безобразная, взяться столь редкому экземпляру?       Ибо не нравится подобное: шутки, конечно, шутками, но смешного все же мало — кто-то влез в его хранилище (что невозможно никаким образом) и оставил здесь своеобразный подарок.       Спасибо, конечно, думает Ибо, но это похоже больше на подачку. А в подачках он, Ван Ибо, знаменитый Белый Пион, игрок-одиночка — не стоит быть всегда одному, Бо-ди, это плохо, понимаешь? — не нуждался и не нуждается.       Но оставить редкий аватар все же приходится: Ибо не может же выбросить — хотя очень и очень хочется — такую реликвию посреди многолюдного Эшборна или же в какой-нибудь лесной чаще. Соблазн оставить себе огромен, но… что-то внутри будто бы противится и одновременно с этим дико требует: раскрой, прочти заклинание, облачись в личину, попробуй.       Ибо раздумывает долго — почти неделю — но все же решается, и гордо щеголяет в столице Колфортских земель в дивном и привлекающем внимание аватаре. Смотрят на него при этом все, кому не лень — от простых твинков*, стоящих в торговых рядах, до значимых игроков сильнейших гильдий, собравшихся возле центральной арены для поединков. И каждый — в различном аватаре.       Позеры, Ибо хмыкает, поправляя пышную юбку: от легкого ветра она немного задирается, бежать становится из-за этого весьма проблематично — ноги сковываются атласной тканью, а висящее за спиной тяжелое оружие неприятно давит на спину, чуть съезжая из-за цепляющейся за него ткани.       Вообще, Ибо такого не любит и не принимает — бегать в чем-то, привлекающем внимание, предпочитая сливаться с остальными и более слабыми игроками, используя при этом тот или иной соответствующий аватар по доступности. Темный мечник, к примеру, может позволить себе каждый достигший девяносто пятого уровеня пользователь — только потрудись самостоятельно получить аватар или же купить его в торговых рядах на всеобщем аукционе.       И когда на глаза ему попадаются те или иные игроки, за много ли от которых просто несет пафосом и нахальностью от значимости собственной персоны, то он чувствует отвращение и презрение.       Конечно же, в том, что они позволяют себе подобное, совершенно ничего страшного и противозаконного — какие законы в виртуальной реальности? — нет, но внутри Ван Ибо словно бы каждый раз что-то щелкает. И это никак, никак нельзя контролировать.       Внешне он, естественно, не показывает. Ледяное царствие окрестностей Эртеса* и обитающая в его чертогах Снежная Королева покажутся чудным пристанищем адского Ифрита в Башне огня* — с таким равнодушием Ибо смотрит обычно на подобных игроков, и иногда ему действительно кажется, что те превращаются в покрывшиеся инеем статуи.       Внутри же все иначе — жжется, немного остро и непривычно, чешется, и Ван Ибо хочется вызывать на поединок столь неординарного соигрока, проверить, а действительно ли тот имеет хорошую экипировку, чтобы разбрасываться игровым серебром и приобретать подобные дорогие штучки.       Если честно, для него большим показателем силы и уважения к игроку являются хорошая обмундировка, отличная ориентировка в собственном классе, боевые навыки и еще некоторые мелочи, на которые, по обыкновению, даже никто не обращает внимания. Просто если ты находишься посреди опасных пустынь Острова Демоджар, то аватар никак не спасет тебя от смерти посреди боя в отличие от тех же крепких доспехов, щита и твоего умения махать оружием.       Правда, не все понимают подобное, и когда Ибо впервые встречает того же Орешка, то в последующем у него нередко возникает подобная мысль. Пока, конечно же, Ибо не видит его в бою (тот крохотный недо-бой в одни руки в лесах Эльтера Ибо отчего-то практически не помнит, отбрасывая его куда-то на задворки своей памяти, и очень зря): Орешек действительно оказывается ловким и умелым воином для своего класса — Ибо не особо любит Призывателей, считая, что от них, на самом деле, больше проблем, чем пользы. Но сам Орешек рушит его мнение каждый раз, когда они встречаются на локациях.       Так же происходит и с аватарами.       Орешку нравится — он и демонстрирует всем вокруг прелести того или иного аватара: величественность и недоступность Сильфиды, чье оперение вызывает восторг — когда Ибо впервые видит подобную личину, ему чудится неведомая дивная птица с бескрайних земель Акры; суровое и немного надменное от Орферсины, чей палаш рассекает воздух с тихим звоном, будто бы колокольчик поет, тихо-тихо и дивно переливаясь легкой трелью, но Ибо все равно не нравится — она похожа на какое-то слишком большое насекомое, гэ; мягкость и нежность, плавно сочетающиеся с опасностью и хитростью, Алхимика — Ибо отчего-то нравится кролик-талисман этого аватара, и он, полный азарта и немного решающий поддразнить иногда слишком уж занудного Орешка, позволяет себе некоторые вольности; хорошее умение владеть могущественным оружием и отличные навыки ближнего боя Ангелис — Ибо иногда задумывается, а как в таком наряде вообще можно так ловко размахивать алебардой и стоять на такой тонкой шпильке?       И вот Кицуне. Если честно, Ибо не видит в ней ничего необычного: аватар как аватар, ну немного красивый, да, хвосты пушистые — в первый раз, когда Орешек демонстрирует ему свой новый облик, то случайно (а так ли?) мажет одним из хвостов по лицу Ибо, когда тот в кои-то веки решает снять с себя личину и побыть в обычном для персонажа облике.       Он отплевывается, кашляет, перед глазами плывет немного от рези из-за попавших шерстинок, промаргивается, наконец, и пытается возмутиться, но Орешек — ох, снимилья каракатица! — подскакивает к нему с виноватым лицом и извиняется. В тоне его голоса, немного вкрадчивом и мягком, Ибо действительно слышит беспокойство и легкую панику.       Слышит и думает: с чего бы?       По сути, они знакомы лишь условно: да-да, то самое «спасение», потом общая гильдия на несколько недель — будь она проклята, думает, Ибо, когда теперь его приглашают на всякие массовые мероприятия, хотя, казалось бы с чего, раз Ибо уже не является членом их маленького «кружка»? — и все, больше ничего такого. Пару раз пересекаются на локациях — а кто нет-то? — но Орешек все равно мельтешит у Ван Ибо перед глазами то тут, то там, вежливо кивая при этом и приходя на помощь, даже если Ибо она не нужна.       И вот сейчас, завидев застывшего посреди лесной чащи игрока, Ибо просто не может проехать мимо. Дракон фырчит, издает легкое возмущенное рычание, когда Ибо привязывает его к одному из деревьев и пытается пробиться ближе.       — Эй, хвостатый! — привлекает внимание Ибо, но в ответ не слышит ни привычного ворчания, ни чего-либо другого — тишина и только, нарушаемая лишь шелестом листвы да хрустом сухих веток под ногами.       Ван Ибо это не нравится.       Судя по всему Орешек либо вылетел*, либо занимается ерундой. Но зная его — о, серьезно, теперь ты так думаешь, да? — второй вариант совершенно отпадает за ненадобностью. Тогда в чем же дело? Серьезно, что ли, вылет?       Ибо хмурится, аккуратно трогает его за плечо, из-за чего Орешек покачивается, падает почти наземь, — Ибо успевает подставить руки и поймать его, а сам думает: дурень, не смертельно же! — и от этого его хвосты в который раз мажут Ибо по лицу, обвивают и руки, и ноги, мешая двигаться, а вычурная шапка слетает с головы, заставляя Ибо пожалеть и тихо чертыхнуться: черный ореол волос подхватывает усилившийся вдруг ветер, и пряди, оплетая и Ибо, и самого Орешка, словно бы укрывают их в некий защитный барьер.       Вот же… ситуация.       Ибо пытается отодвинуться, но, кажется, делает только хуже: пряди натягиваются, путаясь окончательно в узорах его экипировки, Ибо пробует двинуть рукой — ни черта, словно бы намертво приклеен каким-то неизведанным ему заклинанием. Чужой хвост пробирается по ноге выше, осторожно, будто бы боясь спугнуть, и в то же время невыносимо ласково и нежно, отчего все внутри Ван Ибо как-то застывает. Он сам сейчас словно бы побывал в нижнем Эртесе без меховой накидки — холодно настолько, что невозможно шевельнуться, но это не мешает разрастаться непонятному спасительному огню в его груди.       Кажется, такое уже было. Словно бы не тут, не с ними, но все же было — Ибо отчего-то понимает, что тепло в груди правильное, желанное; трогательно-нежное, оно заставляет его сжать чужие плечи сильнее, самому приблизиться почти вплотную, обхватить руками, — у Чжань-гэ такие узкие плечи, что я могу обхватить их одной рукой! — и когда уже Ибо готов совершить нечто необдуманно глупое, Орешек тихо выдыхает и издает глухой звук.       — Привет? — как будто бы сквозь пелену слышит он его голос. — Эй, здоровяк, чего ты делаешь?       Вопрос застает Ван Ибо врасплох. От него он начинает паниковать — не сильно, но ощутимо для самого себя, скорее, чем для окружающих; аккуратно высвобождается — о, будь прокляты разработчики, кто придумывает аватарам столь длинные косы! — и скорее больше смущенный собственными действиями, чем недовольный, отвечает:       — Ты лагал*.       Орешек расплывается в улыбке, смущенно убирает прядь волос за ухо — от его улыбки у Ибо голова начинает идти кругом.       — О, — пожимает плечами он, — произошло отключение от системы.       Так все же вылет, думает Ибо, а вслух опять начинает нести какую-то околесицу:       — Хреновая отмазка для смерти.       — Я не умер! — возмущается Орешек. — Я живой и… относительно в порядке.       Ибо хмыкает:       — Потому что я опять тебя спас.       — Неправда, — Орешек ведет плечами и тут же морщится — волосы, застрявшие в особо крошечных узорах, натягиваются так сильно, что Ибо слышит тихое «трунь». Он равнодушно поднимает свободную руку и начинает выпутывать их из столь причудливой сети, пока ему снова пытаются объяснить: — У меня все было под контролем.       — Просто признай, что используешь старье.       — Эй, — слышится возмущение в его голосе. — Нормальный у меня интерфейс!       Пока Ибо спокойно и неторопливо вынимает прядь за прядью из собственной брони, Орешек не двигается, конечно, но продолжает упираться. Со стороны они, наверное, выглядят весьма комично — прижавшиеся друг к другу, словно влюбленная парочка, решившаяся укрыться в лесной глуши подальше от любопытных глаз.       До нелепости… интересная ситуация.       — Так почему ты… — начинает снова Орешек, приближаясь к нему практически вплотную — Ибо чувствует своим бедром чужое бедро, и хоть на нем добротные штаны из плотной ткани, но отчего-то становится неуютно, словно он чувствует… смущение? Особенно, когда Орешек все же продолжает: — Так почему ты… трогал меня?       Ибо заканчивает столь кропотливое дело, показательно отнимает руки, будто бы говоря «вот, видишь, я не трогаю», и отступает на несколько шагов назад. Чувство, что при этом он испытывает, неприятно скребется внутри, заставляя Ибо в который раз думать, а почему, собственно, он вообще что-то чувствует? Это же все не по-настоящему.       — Так ты ответишь на вопрос?       Если бы я мог, думает Ибо, если бы я мог.       Орешек не отстает от него. Подобрав шапку и запихнув ее в карман сумки, он ловко и достаточно быстро перемещается, обгоняет самого Ибо и встает рядом с его драконом. Вид при этом у него до жути воинственный.       Явно хочет узнать.       Но Ван Ибо не зря называют одиночкой и нелюдимым. В молчании он может победить даже каменоликих гигантов в роденских землях, поэтому на пристальный и внимательный взгляд глаз соигрока он никак не реагирует. Лишь смотрит в ответ — точно так же напряженно, с некой даже опасностью.       Что ж ты никак не отстанешь, а, проносится мысль в голове. Мельтешит перед глазами, словно бы забагованная строчка из подсказок, которые каждый уважающий себя пользователь отключает еще в самом начале игрового пути.       Что ты…что ты…что ты…что ты…?       — У меня еще есть, — Ибо подбрасывает в руках специально зачарованное для таких случаев кольцо — заключенная в нем душа ездового дракона позволяет призвать существо быстро, если тебе срочно нужно слинять с места.       Вот как сейчас.       Орешек молчит. Пожимает плечами и, пока Ибо раздумывает, — зависает на вновь появившейся и выглядевшей такой до боли знакомой улыбке — отвязывает дракона и гладит того по сморщенной морде. Ведет руками по плотной и холодной коже, касается загнутых рожек, перебирая каждый рубец пальцами, почти приближает свое лицо к его морде, вглядываясь в небесно-чистые глаза. Дракон не остается в долгу — фырчит, тянется следом и высовывает шершавый язык. Лижет Орешка в щеку, отчего тот смеется и журит его пальцем, и, кажется, ему совершенно нет никакого уже дела до самого Ван Ибо и его действий.       И есть в этом что-то до жути знакомое для него самого. Отголоски чего-то родного, близкого, так случайно позабытого и стертого из воспоминаний; эхом из пустоты его памяти выныривают одна за одной картины: мягкие и короткие лапки вжимают в него свои коготки, не острые, но все равно ощутимые — Ибо тихо охает, чешет за серым ухом недовольную кошку; мокрый и шершавый язык лижет его лицо, пытаясь пробудить ото сна — Ибо отворачивается, зарываясь в подушку всем лицом, и слышит тихий смех с левой стороны кровати; теплые руки касаются его замерших ног, ведут чуть выше, по икрам к бедрам, чуть пощипывают, и движения такие уверенно-нежные, полные еще не окрепшей страсти — Ибо тихо стонет, чувствуя, как согревается все замершее тело, как глухо и сильно бьется сердце в груди.       И их, этих воспоминаний-картин, так много, так невообразимо много, что у Ибо кружится голова. Он выдыхает, сжимает в руке кольцо и пытается дышать.       Получается с трудом.       Последнее, что помнит Ибо, перед тем, как интерфейс мигает перед ним черным полотном реальности, — она же, да? — как Орешек тихо говорит «моя хорошая и добрая девочка», а в груди от этих слов у него разрывается бомба.       Дальше — только тьма.       

****

      Иногда такое случается: Ван Ибо отключается от сети, «лагает» и висит на подключении к серверу. Перед глазами черный экран и неясная, размытая надпись «вы не подключены к серверу», от которой внутри почему-то неспокойно и радостно одновременно; наконец-то, думается ему.       В такие моменты в ушах у Ибо звенит, немного душно, словно бы кто-то накинул на него плотный кусок ткани и стягивает, отчего воздух в легкие не проходит. Ибо тянется было к своему лицу, но хватает лишь пустоту — ни плотно накинутой ткани, ни самого лица; Ибо думает: пронесло.       А потом вновь все включается.       Но фантомное чувство пустоты и невозможность дышать никуда не уходят. Будто бы Ибо для них — старый обветшалый дом на пути у сбившихся путешественников, в который те укрылись от дождя; прохудившаяся крыша не спасает — капли, грузные, холодные, губительные, будто кислота, капают на прогнившие доски, из которых кое-как собран пол, и они, прижавшиеся друг к другу в поисках заветного тепла, наблюдают за тем, как дождь разрушает их единственное укрытие.       Ибо старается не обращать на них внимания — ну есть они и есть, чего уж тут теперь. Временами это даже весело — чувствовать подобное, потому что, если честно, оказывается, технологии позволяют ощущать эмоции, вообще хоть что-то чувствовать, будто бы настоящее, и это офигеть как круто. И даже если станет уж совсем невмоготу, то существует простая кнопка «выхода», в самом нижнем углу интерфейса.       Правда Ибо ее никогда особо-то и не использует — шлем разряжается быстрее, и его «выбрасывает» в реальный мир по щелчку. Голова приятно гудит и немного болит; Ибо потягивается, выдыхает и пытается заснуть — таймер на игровом счетчике замечательная вещь, если честно, и хорошо, что он позволяет ему находиться в игровой реальности только определенное время, — сколько раз я говорил тебе, ставь ты этот чертов таймер, Бо-ди! Это ни к чему хорошему не приведет — что ты снова без таймера проторчал в виртуальном потоке почти сутки! — а то близкие точно бы стали волноваться.       Только вот вновь подключаясь к системе, Ван Ибо совершенно не помнит, чем занимался по ту сторону. Будто бы используя нейроинтерфейс, он заставляет часть своего мозга отключаться от любых внешних и посторонних вещей — есть только волшебный мир, его герой и цель стать сильнее.       Уходят все воспоминания о реальной жизни, и, наверное, это должно его напугать, но почему-то Ибо ничего подобного не чувствует. Он вообще, если честно, все меньше и меньше задумывается в процессе игры о своей настоящей жизни, куда больше интересуясь, как, к примеру, можно использовать шкуру мертвой гончей для того или иного заклинания; как победить в поединке Властителя континентов, не прибегая к помощи посторонних, потому что у него уже почти получается, не хватает силы атаки, но повысить ее у Ибо пока нет никакой возможности — следующий уровень оружия для его класса стоит баснословных денег; как быстрее всех нафармить* ивентовые итемы*; как отвязаться от вечно попадающегося на его пути Орешка, чье присутствие отчего-то не раздражает по обыкновению, а наоборот, вселяет больше уверенности, заставляя Ван Ибо думать: правильно.       О кнопках «выход из системы» или же «сменить доступный сервер» он совершенно не думает, даже не подозревая, что их попросту не существует.        ____________________________________ *Пироман, Воин огня, Снимил — монстры игровой реальности R2: Reignofrevolution. (можно глянуть в альбоме образов). *Твинк — в реалиях R2: Reign of revolution это не основной персонаж ниже уровнем, экипировкой и умениями. Обычно используется для совершения сделок, если игрок не хочет «светить» основной ник в торговом чате. Практика довольно-таки распространенная среди высокоуровневых игроков, они создают отдельные аккаунты для продажи различной добычи, одновременно играя на своей основе. Единственный минус твинка в R2: Reign of revolution — нужен второй компьютер, так как в два окна игру не запустить. *Окрестности Эртеса и Башня Огня — игровые локации, противоположные друг другу: Башня огня смахивает на уровни Ада, температура там достигает до 100 по Цельсию и выше; Окрестности Эртеса — наоборот, чем-то схожи с земной Антарктидой. *Вылет — отключение игрока от сервера по независящим от него причинам: как правило, одной из причин может служить слабое оборудование или же нестабильное соединение с интернетом. *Лагать/лаги — заторможенность картинки игрового процесса или же ее полное не прогружение. Персонаж совершает какие-то действия — бежит сквозь текстуры, застывает и не двигается — но игрок не может это контролировать. Опять же, от самого игрока это никак не зависит — могут вестись работы на сервере, интернет снова нестабилен или же слабое оборудование. *Нафармить — в данном случае добыть. *Ивентовые итемы — предметы/предмет, появляющийся во время проведения в игровом пространстве события — Ивента, как правило, короткое (до нескольких дней). Итем — предмет/добыча, который получают при убийстве определенного монстра