А наутро взойдет розовое солнце

      

тогда

             Поговаривают, что в поселении акрионцев, коренном народе острова Акра, приютившего на своих землях остатки эльфов после смерти Аллатариэль, владычицы этого самого бессмертного народа, остался ценный артефакт, позволяющий подчинить себе самого Метеоса. Мол, Аллатариэль же приходилась родной бабкой самому владельцу этого могучего Дракона, и после смерти любимого внука смогла спрятать то самое невиданное и могущественное оружие, которым и подчинил себе в свое время достопочтенных Грихентелль. И хранится сейчас этот самый артефакт как знак мира у Лорда самих акрионцев — мол, все та же Аллатариэль вручила его в дар правителю полулюдей-полуживотных, когда первые переселенцы с больших Колфортских земель обустраивали деревню в глубинах острова.       Никто не знает, почему те первые переселенцы не попытались выторговать этот артефакт у коренных жителей. Видимо, он все же никогда не существовал или же сами потерянные и запуганные человеческим родом эльфы не хотели себе новых проблем — еще при жизни Аллатариэль, взошедшей на трон после людской войны и победой над их предводителем Бельжевитом, их силы и авторитет сильно обесценились и не внушали ни уважения, ни доверия. Возникали восстания, недовольства достигли своего апогея, когда Аллатариэль лишила жизни одного из их представителей — Фринис, обычный людской юноша, воспылавший к ее дочери Эрвэн самой светлой и чистой любовью, лишился жизни прямо в тронном зале объединенных королевств на глазах у своей беременной возлюбленной, и его смерть стала тем самым началом конца правления бессмертного народа.       Сяо Чжань с особой трепетной нежностью относится к этой истории: она приходит к Ибо посреди ночи, когда он, уставший и полностью обессиленный после трудного и тяжелого дня, вдруг решает поделиться собственными мыслями.       — Знаешь, Чжань-гэ, — в мягкой тиши слышен его хриплый шепот. — А почему вы не придумаете какую-нибудь сильную причину для конфликта между своими миньонами?       Сяо Чжань поворачивает голову на его голос и невольно застывает: в теплом свете ночника Ибо кажется немного моложе, уязвимее, в этой не-своей-чужой-общей растянутой футболке на три или четыре размера больше, с кошкой на коленях и безмятежной улыбкой на припухлых губах. В груди у Сяо Чжаня что-то тихо воет, скорее всего, это подступающая нежность и трогательность, будто бы превращаясь в одного из тех монстров, что создает отдел разработки этажом выше в его лаборатории.       Он собирается с мыслями, промаргивается, — резкая смена картинки помогает унять в себе бушующие чувства — и, чуть вращая в руках дужку очков, переспрашивает:       — А зачем?       Ибо хмыкает, чешет разомлевшую Орешек по животику, отчего та растягивается на его коленях в полный рост. Ее тихое тарахтенье — она урчит, Бо-ди, урчит, а не издает… эти звуки, она же кошка, а не машина! — является единственным источником звука в гостиной. Медленное, немного ленивое и успокаивающее, оно навевает морок сна, отчего Ибо зевает и перекладывает кошку на подушку рядом с собой. Она, конечно же, этим недовольна: бросает на него немного обиженный, но достаточно сонный, взгляд, вытягивает лапки вперед, задевая коготочками коленку, виднеющуюся в разрезе домашних брюк — Ибо, да они уже протерлись до такой степени, что ими даже полы стыдно мыть, не то что носить! Давай я куплю тебе новые? Ибо фыркает, аккуратно отцепляет от себя ее лапки и только потом отвечает на вопрос.       — Скучно воевать из-за богатства и добычи, — Сяо Чжань наблюдает, как он растягивается точно так же, как и Орешек, прямо на диване, ложась на живот. Футболка при этом задирается выше, открывая светлую полоску кожи, к которой тут же Сяо Чжань просто прикипает взглядом. — Вот если бы в деле было замешано что-то еще…       — Разве война ради власти не логична в подобном сеттинге?       — Это примитивно, — Ибо засовывает под живот подушку, тихо выдыхает и прогибается в спине. От его действий Сяо Чжань совершенно теряет способность работать, но сам Ван Ибо, кажется, нисколько не замечает этого, продолжая: — Куда логичнее и интереснее было бы добавить чуточку огня и страсти.       — Предлагаешь…       — …добавить любви.       Сяо Чжань молчит, кусает губы и действительно задумывается: в словах Ибо есть доля истины, но все же подобные вопросы решать не ему — он всего лишь жалкий разработчик нейроинтерфейса нового поколения, а не создатель виртуального мира с продуманной историей.       — Ты же знаешь, что это не от меня зависит, — в который раз говорит он, и Ибо поджимает губы, слыша этот ответ снова и снова. — Но, если честно, вряд ли я смогу даже добавить эту идею на очередном совещании — меня просто не станут слушать.       — Я уверен, что Сяо-лаоши достаточно умен и упрям, чтобы настоять на своем.       — Меня не послушают, — настаивает он на своем.       Ибо поворачивает к нему голову, смотрит пристальным взглядом потемневших глаз, и Сяо Чжань в который раз пропадает в нем без остатка.       — Но я все же попробую, — хрипло произносит он, поднимаясь. — Вдруг выйдет что-то.       Документы, лежащие у него на коленях и в которые он снова зарылся, пока Ибо не отвлек его — опять, но тебе же нравится, признайся, — летят под ноги, разлетаясь с тихим шелестом и плавно оседая на пол. Сяо Чжань садится прямо на махровый ковер, ставит локти на диван и тянется к Ибо всем телом, перехватывая его руку. Тот смотрит на него по-прежнему с теплотой и нежностью, и сердце Сяо Чжаня сжимается, рухнув куда-то ему в солнечное сплетение, когда этот невозможный Ван Ибо мягко говорит:       — Ради любви и ведутся все войны, Чжань-гэ. Ради и во имя любви люди совершают самые глупые, опасные, жестокие поступки. И ради нее же и умирают. Знаешь, я бы умер за Чжань-гэ, а Чжань-гэ за меня?       Невозможный дурак, думает Сяо Чжань, с шумом выдыхая. Думает и ничего не говорит, только тянется к раскрывшимся навстречу губам, вовлекая их в жадный и полный страсти поцелуй.       Самый что ни на есть невозможный.       Жаль, что тогда Сяо Чжань не ответил ему «Кончено же, да, Бо-ди, все что ты захочешь», и, возможно, эти слова заставили Ван Ибо задуматься о своих действиях и решениях. И благодаря этому можно было бы избежать кошмара реальности, Ибо был бы с ним, а не подключенным к аппаратам и не находящийся там, в чужой-своей реальности игрового процесса, без возможности достать его извне.       — Он должен вернуться сам, — говорит ему Лю Хайкуань, и у Сяо Чжаня нет основания не доверять словам коллеги. — Ты знаешь, как устроен интерфейс, Сяо-лаоши, и не мне тебе говорить, что извне достать мальчишку не получится — умрет тут же.       — Должен быть способ, — Сяо Чжань смотрит на собственные руки, и ему чудится, что они в крови. Весь он сам — в крови, густой, теплой, бордово-черной; она повсюду — и внутри, и снаружи Сяо Чжаня, будто бы сам он — кровь, а она — это он. Мир вокруг тоже кажется багряным, огненным и душным, и Сяо Чжань при каждом вдохе чувствует, как легкие заполняются этой губительной жидкостью. Он переводит взгляд с ладоней на застывшего рядом Лю Хайкуаня и как-то уж совсем беспомощно повторяет: — Должен же быть способ.       — Сяо-лаоши, вы его знаете.       Лю Хайкуань присаживается рядом с ним, и взгляд его устремлен на человека, словно бы спящего, на больничной кровати. Сяо Чжань тоже смотрит на него поначалу, все никак не может отвести взгляда — Ибо, весь перемотанный проводами, поддерживающими его жизнь, кажется ему сейчас слишком хрупким, беззащитным и ранимым. И хочется укрыть его ото всех, от этого жестокого и причиняющего только боль мира, от себя самого — в первую очередь, именно от себя самого, думается Сяо Чжаню, когда он все же не выдерживает и отводит взгляд.       Смотреть на Ибо, будто бы просто спящего, сейчас совершенно нет сил. Кажется, у Сяо Чжаня вообще ничего не осталось — ни сил, ни каких-либо знаний, лишь пустота, выжженная пустота разрушившейся сказки; по-прежнему светит солнце, мир благоухает и несет в себе горе-радости, а в груди у Сяо Чжаня блаженно-болезненная пустота, от которой никуда не скрыться.       — Анализ показал, что он ничего не помнит, — говорить трудно, но Сяо Чжань должен. Потому что слова обретают форму, слова материальны и имеют огромную сильную магию — они должны помогать. — Все его сознание полностью застряло в игре, нейроинтерфейс подчинил себе его разум и управляет им. Ибо думает, что там, в этом вычурно-прекрасном мире, полном опасности и магических реалий, его жизнь. И как, скажи мне, Лю-лаоши, он должен выбраться сам? Если у него не осталось ничего от этого мира.       Лю Хайкуань поднимается, его ладонь опускается Сяо Чжаню на плечо; тепло от нее чувствуется инородно, непривычно и дико раздражающе — Сяо Чжань ведет плечом, сбрасывая, и, наверное, это слишком грубо, но, если честно, Сяо Чжаню сейчас совершенно не до этого.       — Помнится, лет пять назад, — начинает задумчиво его коллега, — мы с одним гением придумали способ подключаться к чужому сознанию и входить в чужую иллюзию с помощью маленькой программы. Нас, конечно же, лишили финансовой поддержки на стадии разработки проекта, но первые тесты, что мы успели произвести, показывали положительный результат. И этот же самый гений взял за основу несколько ключевых кодов программы и приступил к созданию нейроинтерфейса. Так скажи мне, Сяо-лаоши, почему этот гений сейчас не видит связи?       — Потому что он боится.       Правда, горькая и противная, выливается из него словно бы неконтролируемая стихия. Сяо Чжань зажмуривается, дышит глубоко и часто, а Лю Хайкуань напротив него все еще ждет ответа. Но Сяо Чжань не знает, что ему ответить.       Он вообще ничего не знает.       Кроме как…       …бояться — нормально, Чжань-гэ, нормально и естественно быть охваченным страхом, понимаешь? Он часть тебя, он — тот, благодаря которому ты больше понимаешь себя и чувствуешь. Нельзя просто выключить в себе эмоции, спрятать их или же удалить; они — цельная часть тебя, они делают тебя тем, кто ты есть. Нужно просто научиться ими управлять, а все остальное — ну его, не бери в голову. Просто если они доставляют тебе неприятности, то набрось на них ошейник и сдави так сильно, чтобы они подчинились. И тогда ты поймешь, что делать дальше.       — Почему мой диди такой умный?       — Потому что Чжань-гэ делает меня таким.       Он слышит голос Ибо и вспоминает этот разговор. От него в груди так болит, так сильно болит, что Сяо Чжаню трудно справиться с собой; воспоминания помогают, и он справляется: набрасывает толстый ошейник на шею своему страху, тянет на себя незримый поводок и сжимает, глядя ему прямо в глаза — светлый янтарь темнеет, превращаясь в черное золото, расширяется и сужается, заставляя самого Сяо Чжаня покрываться потом. У него влажнеют ладони, поводок выскальзывает из ослабевших вмиг пальцев — он перехватывает его, наматывает на запястья, приближается к нему, к этому чертовому страху в знакомом лице, и тихо говорит: я не боюсь, я тут хозяин.       Существо смотрит на него в ответ, улыбается, и улыбка эта так похожа на чуть кривую усмешку Ван Ибо, но Сяо Чжань не поддается — лишь сжимает сильнее, тянет настойчивее вниз, к вообразимой клетке возле ног. Запихнуть в нее почти безвольное нечто удается даже с первого раза, он отряхивает руки от невидимой пыли и грязи, а потом переводит решительный взгляд на все еще ожидающего от него хоть какой-либо реакции Лю Хайкуаня и говорит:       — Хорошо, — Сяо Чжань поднимается, настроенный куда решительнее, — я все исправлю.       И приступает к долгому, терзающему душу и сердце процессу. А когда Ван Ибо смотрит на него сквозь черные глаза Гремлина, и в них Сяо Чжаню чудится легкая, едва уловимая нотка узнавания, то понимает: не зря.       

****

      

там Остров Акра Вход к подземелью Валлефора

             В виртуальной реальности ночь — довольно-таки редкое явление.       Обычно, это что-то похожее, неполноценное — солнце закрывают большие почти серо-черные тучи, сгущаются сумерки, и воздух будто бы становится тяжелее, прохладнее, словно бы все тепло в раз уходит; россыпь светлых, ярчайших точек на небе притягивает взор каждый раз, разжигает где-то внутри теплое, светлое, немного робкое чувство спокойствия и едва ощутимой эйфории, Мир, уязвимый, яркий, скрытый сейчас мраком полуно́чи, сияет мягким светом луны-солнца, что Сяо Чжань, поднявшийся на скалу дабы посмотреть на столь дивное чудо виртуальной реальности, полностью заворожен.       Он смотрит на гладь полусонного неба: звезды манят к себе ослепительными бликами, пульсируют, готовые высыпаться в его руку крупными бриллиантами; черное солнце не греет, не жжется, а лишь плавно освещает пространство вокруг, и тихий шум водопада чуть позади мерно убаюкивает его, завлекая в ловкие сети полусна.       Сяо Чжань смотрит на все это — бесшумное, безмерное, всепоглощающее — и оно пронзает каждую клеточку его тела; в сознании против воли вспыхивают новыми сверхновыми прочные картины воспоминаний — не стереть их из памяти, никак не удалить. Они со временем сами исчезнут, конечно же, но знаки все равно рано или поздно приведут к ним.       Знаков этих, на самом деле, бесчисленное множество.       Фламинго внизу тихой реки, распустившие крылья; в быстро скрывающемся за черными тучами солнце они сливаются с оранжевым светом его лучей, расчерчивая реальность вокруг персиковыми волнами. Их тонкий стан и черный клюв привлекают внимание, и Сяо Чжань, опускает на них свой взор; хвосты аватара за спиной пушатся, игриво касаются лиан позади, и ласково обхватывают запястье.       Щекотно.       Немного щекотно.       На губах у него появляется короткая и мягкая улыбка, Сяо Чжань видит: маленький фламинго тычется в клюв к собрату побольше, а тот отмахивается от него своим большим крылом — Чжань-гэ, ну посмотри же на меня, неужели, я тебе совсем не нравлюсь?       Нравишься.       Прозрачная гладь горного водопада, — да, я не умею плавать, Бо-ди, не надо смеяться! — влекущая к себе теплой испариной и обещающей свежестью — Сяо Чжань в этот раз не пользуется телепортом и решает добраться до родного для расы его персонажа (полуэльфы, потомки того самого Грихэнтелля) острова через пустынные роденские степи.       Он закрывает глаза, теперь уже слушает.       Легкий шелест крон деревьев; большие, необъятные, больше похожие на дома неких существ, могучие и стойкие, они как будто бы шепчут: нет, нет, Чжань-гэ, никакого леса, там же… они, понимаешь?       Сяо Чжань кивает, улыбается и протягивает руки к сжавшемуся в плотный кокон из одеял Ван Ибо — вверху торчит лишь клочок его волос, Сяо Чжань аккуратно и несильно тянет за пряди, заставляя того высунуть лицо. Сонное, немного припухшее, недовольное, оно появляется в поле зрения Сяо Чжаня спустя секунду или две, и тот тут же приступает к задуманному: тянется всем телом, вдыхая чужой запах и обнимая, а потом дарит короткий поцелуй, едва-едва касаясь пухлых губ. И просто тихо шепчет, не разрывая контакта:       — Чжань-гэ спасет своего диди.       Воспоминание ядом просачивается в сознание, заставляя его резко выдохнуть. Сяо Чжань жмурится — перед глазами стоит разворошенная постель и лицо Ибо, его растянутые в игривой усмешке губы и чуть поплывший взгляд темных глаз; золото постельного белья сливается с его волосами и бледной кожей, и последняя словно бы светится вся, делая его совершенно невозможным.       Невозможный мальчишка.       Какой же невозможный…       Резкий крик птицы оглушает и вытаскивает его из омута памяти. Сяо Чжань осматривается, тяжело дышит, смотря на руки, стискивающие атласную ткань одеяния — хвосты взметнулись, беспокойные, словно бы обнимают его, распространяя по телу желанное тепло. Становится немного легче, но под ребрами что-то все равно неприятно тянет и болит, словно бы ковыряют болячку, содрав только-только появившуюся корку; чужая-не-своя реальность давит окружающим миром, заставляя его дышать чаще и размеренно.       Просто дышит.       Вдох; смотрит на руки-лапы, царапает аккуратными ноготочками собственное запястье. Фантомное ощущение боли в разы сильнее, он хмурит лоб и пытается запихнуть его глубже в сознание — не нужно оно здесь, нужно собраться, он же как-то справлялся раньше, так почему же сейчас?..       Сейчас внутри Сяо Чжаня словно бы что-то сломалось.       В нем каждый раз что-то ломается, когда он оказывается здесь, в этой чертовой игре на выживание. По-другому и не скажешь, серьезно: Ибо нужно выжить тут, чтобы открыть глаза там, в настоящем.       Им всем надо выжить, да?       Если бы они были умнее.       Если бы он, Сяо Чжань, был настойчивее…       Ввысь взмывает очередная птица, встревожив водную гладь реки внизу крупными всполохами. Рябь идет большими кругами, не затихает, и Сяо Чжань прислушивается: тихо постукивая по большим каменным валунам сапогами из добротного материала, к нему кто-то приближается.       Он ведет ушами, хвосты мечутся в заинтересованном беспокойстве — есть что-то лисье в нем, грызущее сейчас любопытством нутро и заставляющее его нетерпеливо ерзать; сохраняй равнодушие, думает Сяо Чжань, пытаясь принять невозмутимый вид.       — Опять ты?       «Опять я», — уголки губ приподнимаются в легкой улыбке, ясные, светлые глаза смотрят на застывшего на расстоянии вытянутой руки соигрока: Белый пион отходит на несколько шагов назад, снимает аватар — грузные парные мечи издают глухой звук, складываясь в ножны, и через мгновение, короткое и почти незаметное, перед Сяо Чжанем стоит в своем привычно-игровом облике причина его нахождения здесь.       — Кажется, это судьба.       Он придвигается ближе к левому краю, освобождая место рядом с собой. Сцепляет руки в замок под так кстати укрывшими их хвостами и смотрит украдкой, моля внутренне: останься.       Это всегда сложно — сдерживаться и делать вид, что они незнакомы. Что просто случайно встретившиеся игроки в одном виртуальном мире, и ничего больше — никаких тебе, Сяо Чжань, друзей и — уж тем более! — близких друг другу душ.       Поначалу он думает, что сможет справиться. Давит в себе глухое чувство разочарования — не узнал, господи-боже, не узнал, почему же, Бо-ди? — и думает: ничего не выйдет. Думает, гадает: а как же сделать иначе, как заставить Ибо обратить на себя внимание — и не знает.       Пока Ибо сам не подсказывает ему.       — Мне кажется, что игра сводит нас, — замечает он однажды прямо посреди боя. — И я почему-то не могу пройти мимо. Что за магию ты используешь, Орешек?       Сяо Чжань тогда лишь тихо хмыкает, пожимает плечами и сильнее замахивается алебардой — рассекая воздух, она разит монстров направо и налево, хватает одного взмаха. Ибо рядом с ним — Белый Пион, Чжань-Чжань, помни об этом; сам думает и запоминает: игра.       — Иногда мне кажется, что диди преследует меня, — смеется Сяо Чжань, подставляя лицо под короткие поцелуи. Ибо жмурится, целует куда придется, и Сяо Чжань продолжает: — Верно?       — Никто ничего не докажет, — загадочно отвечают ему, и этот ответ заставляет Сяо Чжаня громко засмеяться.       И вот он теперь, поглядите, явно недоволен таким раскладом.       Сяо Чжань хмыкает, хвосты лениво, словно бы нехотя, приподнимаются, обвивают хозяина аватара, словно бы плед, пушистый и теплый; Сяо Чжань дрожит, надеясь, что это все же незаметно.       Черно-серые тучи начинают рассеиваться. Небо вновь приобретает чарующие краски. Ярко-синее, с росчерками розового моря вокруг восходящего солнца, оно притягивает взор снова, и Сяо Чжань застывает, полностью завороженный: Ибо стоит прямо под его лучами, его узорчатый доспех истончается, становится почти прозрачным, и свет словно бы проходит через него — необычайно красивая картина, от которой у Сяо Чжаня полностью перехватывает дыхание.       Ибо склоняет голову на плечо, его чуть синие на кончиках пряди волос размеренно покачиваются, оголяют тонкую шею и уши; Сяо Чжаню плохо — движение настолько привычно знакомое, болезненное, что ему хочется схватить Ибо за плечи и хорошенько так встряхнуть.       Слышишь меня, хочется вскричать ему, слышишь? Это я, посмотри на меня, посмотри внимательно, Бо-ди, пожалуйста… прошу тебя, посмотри на меня, улыбнись своей невозможной улыбкой и скажи: Чжань-гэ, ну чего ты в самом-то деле? Все же хорошо.       Невыносимо.       Это слишком даже для него.       В горле ком, оно сухое, будто бы он роденских степях в самый разгар бури — песок летит ему в лицо, попадает за шиворот и в рот, Сяо Чжань отплевывается, кашляет, а перед глазами все еще стоит хмурое лицо Белого Пиона.       Видение исчезает, а вот ощущение — остается.       — Знаешь, — вдруг начинает Сяо Чжань, когда Ибо-Пион присаживается рядом с ним, — тут очень красивый восход. Говорят, в его лучах можно увидеть яркую звезду, самую последнюю на небе, и она укажет тебе на то, в чем нуждаешься больше всего.       Поднявшийся легкий ветер проникает под легкую тунику его аватара, и Сяо Чжань чуть вздрагивает — доспехи, скрытые личиной, плотно защищают, но особенности внешнего вида все равно берут свое. Он переводит задумчивый взгляд на линию горизонта, вслушивается в окружающие звуки, но не слышит ничего, кроме шороха справа. Ибо ерзает, ему явно неудобно на голых камнях, он поворачивается вполоборота, на его лице смешное выражение, — то ли недовольное, то ли растерянное и полное недоумения, — и Сяо Чжань сдерживает себя, чтобы никак не отреагировать.       Потому что в памяти тут же всплывает другое, до боли знакомое и родное лицо, но с точно такими же эмоциями. Ибо еще всегда поджимает губы, выпячивая нижнюю чуть вперед, и когда персонаж Белого Пиона делает то же самое, кажется, что сковывающие все тело Сяо Чжаня цепи рвутся. Звон стоит в ушах оглушительный, хвосты мечутся из стороны в сторону, закрывают его от окружающей реальности, словно бы защищая; до самой последней мысли Сяо Чжань надеется, что всему виной его разыгравшееся воображение.       — Не собираю сплетни.       Голос у Ибо-Пиона немного ниже — сказывается искаженное восприятие, но все равно Сяо Чжаню слышится то родное, немного обидчивое и недовольное, зовущее его, Сяо Чжаня, за собой. И ведомый этими интонациями, он идет, идет, идет, спотыкаясь прямо у самого края, а потом падает — Бездна раскрывает свою пасть, цепляет его острыми зубами прямо за одежду и проглатывает, захлопываясь с утробным рычанием.       Невыносимо сложно.       — Тогда что ты тут делаешь?       — Не твое дело.       Сам же говорит — слова бьют наотмашь, берут сердце, глупое и отчего-то все равно быстро-быстро бьющееся, тоскующее, в стальной захват, держат крепко-накрепко, что Сяо Чжаню в который раз кажется, будто бы и без сердца вовсе; сам же говорит такие слова, а взгляда — немного любопытного, с нотками робкой радости, — скрыть не может.       Сяо Чжань думает: Ибо, Ибо, что же ты медлишь, смелее, Бо-ди, будь смелее и открыт в своих желаниях, прошу тебя.       Мысли эти не дают покоя, чудится, словно он сам — эти мысли, хаотичные, жадные, эгоистичные; Сяо Чжань выдыхает, хвосты успокаиваются, вновь укрывают его теплым и пушистым одеялом, и только один игриво будто бы выбивается от своих собратьев — невесомо, словно бы невзначай, ложится рядом с чужим бедром, легонько вплетаясь в ажурный узор плотной обмундировки.       Сяо Чжань делает вид, что не замечает.       — Хорошо, — кивает он, накручивая прядь темных волос на палец. Рассвет вот-вот закончится, небо вновь станет чистым и непорочным, манящим своей лазурью и обещанием Свободы.       — Что ты делаешь?       — Любуюсь восходом. А ты?       — Я не об этом, — Сяо Чжань слышит тихий шорох и затем его снова спрашивают: — Что ты делаешь сейчас?       Чужая речь звучит глухо. С неуверенностью и как-то надрывно. Как будто бы ему и нравится, и нет — двоякое ощущение, на самом деле, Сяо Чжань знает его, оно с любопытством нового жильца поселяется внутри, осматривается по сторонам, вдумчиво и тревожа сознание, от чего по телу неприятная дрожь и скованность.       И ничем не унять ее, становится холодно, очень и очень холодно, будто бы ты снова посреди заснеженных земель Эртеса; замерзнуть там навечно, застрять во льдах, — проще простого.       Как все же хорошо, что они не в тех губительных землях. Было бы достаточно неприятно замерзнуть до смерти в виртуальной реальности, так и не достигнув своей цели.       Сяо Чжань пожимает плечами:       — Ничего.       — А это тогда что?       Ибо тянет к нему руку, хватает за подбородок, заставляя посмотреть вниз.       О, думает Сяо Чжань, о.       Воздух вокруг них густой, насыщенный влагой, и шерсть, по обыкновению, должна сваляться и стать мокрой настолько, что хоть выжимай, но хвосты, наоборот, распушившись от крохотных капель воды, такими и не выглядят. Они, ставшие еще больше и будто бы живущие своей жизнью, бесцеремонно трогают, гладят Ибо по бедру, касаются запястья, обвивают его, словно бы наручи; Ибо дрожит, едва-едва, дышит чуть размеренней и приоткрыв рот, явно чувствуя.       О, прикрывает глаза Сяо Чжань, это хорошо.       — Ты им нравишься, — он издает смешок, видя, как Ибо вздрагивает. — И, похоже, что даже слишком.       Ты нравишься мне, чуть не вырывается у Сяо Чжаня, нравишься, нравишься… Я люблю тебя, знаешь?       — Глупости. Убери их.       — Я не могу, — Сяо Чжань вздыхает, не делая никакой попытки отстраниться. — Они вольны делать, что хотят. Мне они не подчиняются.       — Это аватар, — Ибо пытается отцепить от себя игривый хвост, но тот, словно бы почуяв, что хотят с ним сотворить, ловко исчезает, а потом появляется с другой стороны, обхватывая уже другое запястье, задевая кончиком-кисточкой безымянный палец на руке. — Твой аватар, а значит, и действия твои.       Сердце Сяо Чжаня пропускает удар. Он поднимает на Ибо, сейчас совершенно не дышащего, теплый взгляд и вновь повторяет, чувствуя, как в груди разливается приятной сладостью вновь ожившее чувство:       — Да, — согласиться с этим легче легкого. И как же приятно и смешно видеть выражение чужого лица, когда легкий ветер все же доносит его слова: — Возможно, ты нравишься нам.       

****

             Иногда Ван Ибо кажется, что у него два сердца.       Одно свое собственное, сшитое грубыми нитками реальности — он сшивает его долгими ночами в полном одиночестве, терпит боль, думая только: быстрее, быстрее, еще один стежок, еще один прокол и — готово.       Другое же, хрустальное, хрупкое настолько, что даже страшно на него дышать, почти остывшее и не бьющееся, у него в руках для того, чтобы запустить в него жизнь, вдохнуть любовь и смысл; Ван Ибо страшно.       Страшно разбить его, потому что он не знает, кому оно принадлежит; свое-чужое-родное-незнакомое — оно ли для него или его нужно кому-то отдать?       Вопросов в голове много, Ибо старается разобрать их по полочкам-отсекам, чтобы было проще, но, кажется, проще не становится: сердце в его руках сжимается и разжимается, будто бы в конвульсиях, и глядя на него, поместившееся на половине ладони, Ибо ощущает такую тоску и боль, от которой хочется выть.       Тоска ведет его темными дорогами, путает в их пересечении, и Ибо понятия не имеет, какую выбрать: кажется, что все они ведут к неизбежности.       Первая дорога — трудная и непроходимая совершенно, скрывающаяся в темных чащах Храма Метеоса, — манит сильнее всех. Словно в ней сокрыто что-то нечто важное, незаменимое, так необходимое Ибо для дальнейшего существования; чувство внутри него такое, будто бы там, во тьме непроходимого леса, полного опасности и могучих монстров, таится крошечная частичка его души.       Тропа узкая, извилистая, утопает в зарослях высокой травы; Ибо смотрит на нее и думает: потом, как-нибудь потом.       Ведь никакого дискомфорта, будто бы действительно Ибо лишился чего-то, нет. А значит и не стоит обращать на нее внимания, хотя хочется так, что внутри все жжется и дрожит; Ибо с трудом, но преодолевает эту потребность.       Вторая — широкая, каменистая, ведущая куда-то ввысь, — приветливо распахивает для него свои объятья. По ней то и дело снуют любопытные кролики, шмыгая носами. Ибо они нравятся, иногда он подходит к ним и берет на руки — мягкая на ощупь, совершенно воздушная, шерстка приносит ему чувство спокойствия, он гладит кролика за ушами, под мордочкой, прижимая его к своей груди; ветер вокруг них отплясывает причудливый танец, поднимая ворох из сухих листьев — остров Акра приветствует Ибо дружелюбным зверьем и магическими существами, окружает его заботой и оберегает от невзгод.       На этой полной света и очарования тропе Ибо иногда чудится знакомый-незнакомый силуэт: тонкая фигура, облаченная в невероятно легкие доспехи, скрытые длинной накидкой, превращается, словно бы по велению самого острова, в образ чуть выше, жилистее, и некогда длинные волосы становятся короткими, а светлые глаза насыщаются заветной тьмой, влекущей к себе сладостными речами; улыбка на чувственных губах очаровывает, и Ибо хочется одновременно смотреть на нее вечность и в то же время целовать-целовать эти манящие губы, дабы ощутить — вспомнить — всю мягкость и нежность.       Есть еще и другие дороги, узкие и широкие, труднопроходимые, без препятствий и опасностей, но все равно, выбирая каждый раз какую-то новую, Ибо непременно оказывается либо перед первой, либо посреди второй.       Это какая-то магия, думается ему порой. Она сильнее самого Ван Ибо, сильнее всего целого мира; знать бы, как она называется, мелькает мысль у него в голове, пока он в очередной раз ступает по тропинке с кроликами.       Она-то и приводит Ибо к водопаду.       К Орешку.       В рассветном тусклом мареве солнечного света силуэт Орешка идет рябью, словно бы текстуры не прогружаются — такое случается, если интерфейс имеет слабое соединение с сервером и сетью. У самого Ибо было такое только один раз, когда только он очнулся посреди густонасыщенной поляны пионов; тонкий цветочный аромат проникал тогда в легкие с каждым вдохом, наполняя Ибо легкостью и желанной эйфорией.       С Орешком же это происходит чаще. Ибо пару раз пытается сказать ему об этом, открывает рот, но слова не идут. Лишь какой-то жалкий глухой звук, заставляющий Орешка хмурить красивые брови своего аватара и переспрашивать.       А Ибо думает: что ты такое, кто ты, симнилл тебя задери, такой, почему от тебя сердце не на месте, почему, почему, почему…       Множество таких вот «почему» никогда не находят ответа, заставляя Ибо вести себя по-детски глупо и капризно; ерунда.       И вот сейчас вместо того, чтобы возмутиться на действия Орешка и проигнорировать его слова, Ибо поступает совершенно иначе. Взгляд его прикипает к творящим безобразие хвостам, он ловит один, сжимает пальцами чуть ощутимо, слыша, как Орешек тихо выдыхает; ага.       Мимо них проплывает стая небесных скатов — большие, грузные, переливающиеся зелено-синим светом, они отвлекают на себя внимание: Орешек, завороженный причудливой игрой бликов на чешуе, тянет к ним руку, гладит хвосты и плавники, отчего скат издает тихое посвистывание — урчит, думается Ибо, смотрите-ка, какой довольный.       Ван Ибо ворчит — по-другому и не скажешь — ощущая внутри себя едкое и непривычное чувство. Оно накатывает волнами, словно море в период приливов и отливов, оседает во рту кислым привкусом и ярко выраженной мыслью: посмотри на меня, посмотри-посмотри, убери от него свои руки, ну же.       Это неправильно.       Это не должно быть так.       Ван Ибо не волнует какой-то там игрок — ну да, подумаешь, «может, ты нравишься нам», глупости какие, себя-то слышишь?..       Слышу, думает Ибо, слышу. И говорит:       — На Копейщика пойдешь?       Орешек, не отнимая руки от существа рядом с собой, как-то затихает. Тишина эта немного приятная, волнующая, будто бы от ответа зависит существования этого мира — конечно же, нет, игровая реальность не держится на чужом решении, но самому Ван Ибо кажется это до трясущихся рук важным.       — Они будут здесь раньше, — Орешек пожимает плечами, и Ван Ибо хочется спросить «кто это, они?», прекрасно зная ответ — они, то есть, конкурирующая с гильдией Орешка гильдия других игроков, — поэтому вместо этого он наблюдает, как его собеседник чешет в последний раз ската по плоской голове и плавникам, а потом отпускает. Скат делает сальто, мажет по его лицу хвостом-нитью, а потом догоняет своих собратьев. Ван Ибо наблюдает за этим с легкой улыбкой на губах, и она становится лишь шире, когда до его слуха доносится:  — Что теперь ты делаешь?       Ван Ибо нечего скрывать.       — Трогаю твои хвосты.       — Хвост, — поправляют его тут же. В чужом голосе слышится явная растерянность, и Ибо тянет этот самый хвост на себя, мнет шерстку, слушая чужое возмущение; в груди, прямо под ребрами, скрытое тяжелыми доспехами сердце заполошно бьется, будто бы радуется.       — Так пойдешь? — повторяет Ибо, когда Орешек, отвоевав наконец-то хвост себе обратно, прижимает его к коленям и расчесывает спутанную шерстку пальцами.       — Мы будем первыми, — заверяет он, когда Орешек вновь отрицательно мотает головой. — Выбьем тебе очередную примочку, а?       Ну же, соглашайся, кричит все внутри Ван Ибо, ну же, ну же.       — Хорошо, — вздохнув, его собеседник потряхивает ушами. — Твоя взяла.       Он поднимается, потягивается, разминая затекшие мышцы — это, конечно же, не обязательно и совершенно бессмысленно, но отказываться от столь привычных в реальном мире вещей сложно, особенно когда сам мир вокруг тебя заставляет чувствовать; Ван Ибо чувствует.