high tides

26 мая 1950 г. Утро Чонина началось с ровного дыхания Кёнсу. Офицер поднялся в половине пятого, как всегда, сел на матрасе и потянулся, повернув голову налево, туда, где лежал До. Тот был повёрнут лицом к нему, и солдат мимолётно взглянул на спящую фигуру: старший мужчина подложил обе руки под щёку, и, вот так, Чонин почувствовал, будто за пределами этой спальни не было никакой войны. В пять пятнадцать старший лейтенант уже был одет и сидел в гостиной с включённой лампой и хорошей книгой. Кёнсу проснётся не раньше половины шестого. Ким смаковал тоску, которой автор книги пропитал свои слова, когда услышал три стука в дверь, твёрдые и знакомые. Чонин знал, кто это был, даже в кромешной темноте, ещё до того, как посетитель позвал его. Оставив свою книгу, он быстро направился к выходу, стараясь не издавать ни звука и не разбудить хозяина дома. Когда он снял защёлку, то тут же встретился с бодрым Сехуном. Лицо его помощника было мрачным, но Ким не был уверен, было ли это из-за теней, превращающих и без того суровое лицо лейтенанта в нечто более зловещее, или из-за плохих новостей, с которыми он сюда пришёл. - В чём дело? - спросил Ким. Другой мужчина был одет в форму, но Чонин не увидел при нём ни пистолета, ни хоть какого-то спрятанного огнестрельного оружия. - Войска двинутся вниз через месяц, плюс-минус несколько дней, - прошептал другой лейтенант – прямо и чётко по делу. Его голос был тихим, спокойным и бесстрастным. - Новость так медленно шла– радист разбудил меня меньше часа назад… Помощник замолчал, и Чонин вгляделся в напрягшегося мужчину, заметив как слегка опустились его плечи. О выглядел утомлённым, что было привычным для всех солдат, независимо от их принадлежности. Сехун добавил: - Мао перемещал своих китайских солдат с помощью КНА*. А советские генералы на севере закончили то, зачем просиживали там свои задницы. Чонин подошёл ближе. Слова Сехуна были холодными, даже наглыми. Дул прохладный ветер, но это было ничто по сравнению с тем, что его заместитель только что доложил. Ким знал, но он должен был убедиться, поэтому ужасающим голосом из-за нахлынувшей ледяной волны понимания он переспросил: - Я полагаю, что СССР останется в стороне? - Да, - ответил Сехун. - Они финансируют кампанию. Продукты питания. Деньги. Вооружение. Консультативная группа. Но не самих людей– мы не получим подкрепление откуда-то кроме Китая, пока что. Чонин знал, что Советский Союз может за раз поменять всё – к лучшему, к худшему. Пока что было напоминанием о том, что вся война может растянуться на год или более. - Они не будут рисковать тотальной ядерной войной против Соединенных Штатов, - и затем, выплёвывая едкий вкус осознания, Чонин продолжил. - Они переместят свою собственную войну куда-то в другое место. - Сюда, - согласился молодой человек, грозно кивнув. - Полуостров станет военной зоной Бог знает на сколько. Старший лейтенант почувствовал, как чётки на его шее вмиг потяжелели из-за богохульства, и сказал: - Чёрт возьми, Сехун. Нас отправили сюда из-за близости деревни к границе. Я бы дал меньше месяца; кто-то с юга прознает, что мы здесь, и это будет чёртова резня. - Разве ты не знал? - спросил лейтенант после взвешенной паузы. О войне, о будущем оставалось ясным, хотя не произнесённым. - У меня было своё предположение, чёрт возьми! - сердце Кима стучало в груди, и он чувствовал, как воздух медленно покидал его лёгкие. Он вдруг ощутил, что горит. - Я уверен, что у всех нас. Мы в деревне, которая ниже 38-й параллели. - Не совсем, - поправил О. Деревня была как раз прямо посередине и не принадлежала ни одному конкретному государству. Можно создать границу, но горы никуда не сдвинуть. - Мы будем ждать, сэр? - Конечно, - резко ответил Чонин. - Я предполагаю, что рота прибудет примерно в то же время. И снова, как и всегда, всё пойдёт к чёрту. - Сехун прогудел в подтверждение и уже собирался открыть рот, когда старший лейтенант прервал его, подняв руку вверх. - Скажи остальным ребятам, что по нашему следу пойдут несколько друзей. Не стрелять, пока они не удостоверятся, что это противник. Тишина между ними была спокойной, но это было не что иное, как плохое предзнаменование. Тонкие губы О были поджаты, и взгляд Чонина опустился вниз на его кулаки, до того сильно сжатые, что ещё чуть-чуть, и он повредит кожу. - Мы заляжем на дно и будем вести себя тихо, - добавил старший лейтенант. - Ждать чего угодно. День за днём. Он прислонился правым плечом к дверному проёму и устало продолжил: - Они планировали внезапную атаку. Завязать перестрелку возле границы, возможно, в Онджине или Кэсоне, а затем запустить счётчик на захват Сеула. Переместить войска и захватить юг, включая порты– порт в Пусане станет решающим фактором для капитуляции. Или для мирного договора. - Они не сказали ничего, сэр, - ответил Сехун и добавил. - Они не хотят договора о мире. - Никто из них не хочет. Это война за абсолютную власть, - Ким мрачно и упреждающе улыбнулся – по-своему нездорово, словно предчувствуя. - Никто ничего не говорит, потому что все боятся, что кто-то из них предатель. Впрочем, им и не нужно издавать официальный приказ прямо сейчас. Быстрая война с применением обычных вооружений – самая логичная вещь, если они хотят закончить всё быстро. - Они могли бы затянуть это, - без спеха парировал его заместитель. - Да, - признался Чонин. - Но для этого потребуется больше припасов. И больше поставок значит больше поддержки со стороны Китая и Советского Союза. – Старший лейтенант фыркнул и наклонил голову в сторону. - Никто из них не сможет долго нам это поставлять. У Юга есть свои интервенты – Организация Объединённых Наций, и они могут вмешаться в любое время. Ким позволил тяжести его слов опасть на плечи обоих. Младший, казалось, пошатнулся, и его черты лица немного сместились, прежде чем все эмоции сменились лёгким беспокойством. Сехун прикусил нижнюю губу и быстро моргнул. Его горло завибрировало, когда он хмыкнул, а затем повернулся к Чонину, серьёзный, и с лёгким страхом спросил: - Это сработает? Мы возьмём юг? Старший лейтенант покачал головой, ответив: - Это не имеет значения. В этом сценарии они все были на стороне проигравших.

***

Кёнсу уже некоторое время смотрел на него. Час тянулся неимоверно долго под пристальным взглядом старшего мужчины. Чонин чувствовал, как его горло сжималось каждый раз, когда он вытягивал шею, только чтобы увидеть, как До прожигал в его спине дыры. Или в его профиле. Холод рассвета сохранил в себе слова Сехуна, нёс тишину, которую разбавляли прерывистые петушиные крики. Тайна, что Чонин держал в своих ладонях и в барабане своего револьвера, вмёрзла в его внутренности. В его сумке был спрятан свёрнутый листок бумаги с военными секретами, написанными шифрами и стенограммой; почерк их связиста был почти как у безграмотного ребёнка, а не как у образованного человека. Чётки на его шее были тяжёлыми и в любой момент могли стать верёвкой, которая раздавит его горло, если он проговорится о том, что знает о предстоящей войне. Взгляд Кёнсу никогда не отрывался от него, словно он мог читать то, что было у него на уме. До выглядел так, как будто мог медленно, с механической точностью, разбирать узлы и болты, удерживающие душу Чонина. Старший лейтенант только что закончил переносить маленькие саженцы на плодородную почву, готовую для очередной посадки, когда к нему присоединился Кёнсу с Чондэ и, к его удивлению, Сехун. Офицер кратко улыбнулся им троим, и О решительно смотрел куда-то справа от него, но не прямо. - Старший лейтенант, - игриво проскулил Чондэ и бесцеремонно упал на траву, небрежно растягиваясь. На его острой левой скуле был лёгкий налёт пыли, оставшейся от тяжёлой работы. Он улыбнулся им троим и жестом пригласил Сехуна и Кёнсу сесть на землю. В отличие от него, двое мужчин сделали это более сдержанно, расположившись так, чтобы они были в небольшом кругу. У Чондэ была нервирующая улыбка, и уголки его губ изгибались, как у кошки, когда он задиристо произнёс: - Старший лейтенант Ким, похоже, глубоко задумался, - его брови пошевелились, и он толкнул Чонина в дружеском жесте. Офицер не возразил. - Просто… - начал он, прежде чем остановиться, не зная, что сказать. Зная, в первую очередь, что он не должен ничего говорить. - Просто… - Чондэ ухватился за слово, побуждая его продолжить. В его глазах было любопытство, отражающееся в необычной арке бровей. - Ничего, - ответил Чонин. - Пустяк. Кёнсу, который наблюдал за разворачивающимися событиями с нейтральным выражением, заметил: - Для меня это не похоже на пустяк. - А на что похоже? - выпалил в ответ старший лейтенант. Он видел, как глаза Сехуна мгновенно расширились – небольшое изменение в стоическом выражении лица мужчины, которое можно было не заметить, если бы он не работал с этим человеком годами. Чонин знал, что он и Кёнсу теперь по-другому относились друг к другу в глазах других людей. - Похоже на то, что… - До остановился, прикусив губу. Глаза офицера упали на обнажённые зубы мужчины, впившиеся в мягкую плоть, - …ты что-то скрываешь от нас. - Он наклонил голову, и внезапно Чонин почувствовал, как у него сжалась грудь, а сердце забилось, беспорядочно и дико. Глаза старшего были прищурены, как будто он хотел лучше разглядеть Кима, пытаясь выяснить значение маленьких английских букв и цифр, состоящих из широт и координат, военных баз. Краем глаза он увидел, как Сехун напрягся и сел слишком прямо. Офицер ссутулился расслабившись. До продолжил: - Ты выглядишь так, словно знаешь ужасную историю, ждущую рассказа, Чонин. Он произнёс имя Чонина медленно, лениво, не торопясь, как будто смакуя спираль слогов во рту, на языке, что Ким задался вопросом, каково это – хотя бы на мгновение побыть этим словом. Офицер мог ясно видеть и слышать реакцию других мужчин в их небольшой группе. Пристальный взгляд Сехуна метнулся к нему, а Чондэ издал громкий вздох, переводя взгляд с лица Кёнсу, вздёрнувшего подбородок, к Чонину с пустым выражением и призраком зарождающейся удивлённой ухмылки. Солдат ответил непроизвольно, уже готовый выложить всё, как есть от одного только взгляда старшего: - У меня много страшных историй, Кёнсу. - Я знаю, - ответил До. Его взгляд переместился с лица офицера на его шею и задержался там. - У тебя их много для одного человека. - Часть работы, - старший лейтенант пожал плечами и поднял обе брови в направлении своего помощника, кивая один раз в подтверждение. - Сехуна и мои, наши страшнее, чем у большинства людей. - Страх относителен, - парировал Кёнсу, бросая свои пять копеек, - у каждого он свой. Прежде чем До смог открыть рот, Чондэ уже опередил его. Игривость, которая, раньше думал Чонин, была постоянно в его чертах, исчезла, оставив мужчину с двусмысленным тоном и полу-вздёрнутыми губами. Чондэ произнёс: - Ваши ужасные истории это и истории других людей, офицер, - выдержанная пауза; шёпот ветра. - Вещи, которые вы делали с другими людьми. Они помнят. За исключением, конечно… - губы мужчины дёрнулись в отвращении, его слова были пропитаны кислотой, когда он продолжил, - …если нет. Потому что они на два метра под землёй. Или вы вообще их не закапываете, старший лейтенант? Может быть, вы просто оставляете их там, чтобы их разлагающимися телами пировали мухи? Это единственное, для чего сгодится мёртвое тело, верно? Пища для стервятников. Чонин наблюдал, как Чондэ трансформировался прямо перед ним: беззаботный парень превращался в подобие человека. Мгновение, и очарование деревни спало, когда ему напомнили, словно резким ударом по лицу, что никто никогда не оставался прежним после войны. Офицер взглянул на Кёнсу и обнаружил, что мужчина молчал и смотрел вниз. Его руки дрожали. - Не всегда. Мы не всегда позволяем трупам гнить, - прервал Сехун. Его глаза пылали, тонкие губы были поджаты, и худые руки сжались в кулаки на коленях. Он продолжил. - Иногда мы их сжигаем. Мы собираемся у костра и наблюдаем, как тело превращается в пепел. - Он перевёл взгляд на Чонина, и тот мог почти наизусть повторить слова, исходившие изо рта Сехуна, убийственные и правдивые. Чондэ просто сидел там, замерев в ожидании дальнейших слов. Кёнсу и он были не лучше. С ухмылкой и беспечным отношением к своим следующим словам, О задиристо произнёс, повышая тон: - Знаешь ли ты, что мёртвые тела, когда ты поджигаешь их и позволяешь медленно томиться в дыму, пахнут так же, как свежеприготовленное мясо? Чондэ резко вздохнул, и Кёнсу сильно задрожал. Чонин остался на месте, молча слушая эту трагедию. Сехун облизал губы, медленно прижимая язык к потрескавшейся коже: - Знаешь, что? Когда ты там, убиваешь ублюдков, которых не знаешь, и не ешь целыми днями, пойдёт всё, чтобы не отморозить свою задницу. И, чёрт возьми, Чондэ, тащить тела в огонь легче, чем искать дерево, это точно, - насмешка исчезла в мгновение ока. - Так что да, у всех нас есть ужасные истории, и это была моя– наша. Страшно? Старший лейтенант закрыл глаза; истина обрушилась на него, и он услышал, почувствовал треск земли под ногами – он ужасно походил на вздохи Кёнсу и его фразу: - Лейтенант О, остановитесь. Ким распахнул глаза и увидел, что Сехун смотрит вдаль – оставив их троих наедине с его признанием, этот ублюдок – когда Чондэ открыл рот, поддавшись рвотному позыву. Кёнсу взволнованно взглянул на мужчину и похлопал того по спине, даже если его лицо ясно говорило о таком же состоянии; его глаза целенаправленно метнулись на Сехуна и Чонина, а потом на Чондэ и на зелёную траву. Взгляд старшего офицера – он всё время был прикован к До. Боже правый, действительно. Напряжение не покидало Чонина с того самого утреннего разговора с его помощником, а сейчас не было и трёх дня, а они затронули эту тему. Он повернулся к О и обнаружил, что его мысли были в другом месте и он глядел куда-то вдаль на тысячу ярдов, куда могло достать его зрение. - Сехун, - позвал Ким. - Сэр, - ответил помощник, весь во внимании – как бы то ни было, он оставался солдатом. Чонин кивнул ему, одновременно и задавая вопрос, и давая разрешение и шанс. Спустя мгновение молодой солдат встал, покидая их троих. Его спина была прямая, а рука была прижата к бедру, как будто пытаясь найти что-то, чего там не было. Ким, кто, по сути, был таким же, знал, что О искал свой пистолет, который лежал где-то без кобуры, обменённый на плуг. Когда Чондэ успокоился, он тоже покинул Кёнсу и Чонина. Не говоря ни слова и бросив взгляд в сторону До, этот человек просто развернулся в противоположную сторону ушедшего несколько минут назад Сехуна. Оставшись наедине со старшим и с мыслями, и потрескивающим в воздухе электричеством, и всем, что осталось невысказанным, Чонин вздохнул, спросив: - Ты в порядке, Кёнсу? Старший мужчина вздрогнул, глядя на офицера, как будто видел его впервые – и это было впервые, когда он видел в нём не только человеческое, но и животное начало. Он сказал: - Да, - а затем мягче, - нет. Его глубокий вздох сотряс грудь. - Нет, я… - он глотнул воздуха, проглотив свою гордость. - Не в порядке. Мне жаль, подумал Чонин, и если бы я только мог помочь. Кёнсу заставил себя подняться, и, как глупец под дулом пистолета, прижатым к пояснице или ко рту, Ким последовал за ним. Они отряхнулись от пыли, и До повернулся к нему, сообщив: - Я пойду первый. Младший закусил нижнюю губу. - Куда? - Кое-куда, - был неопределённый ответ. И затем, отчаянно колеблясь и заламывая пальцы (то ли из-за своих собственных слов, то ли из-за ответа офицера), старший задал вопрос. - Ты хочешь пойти со мной, Чонин? Если бы Чонин был в одном из тех романов, украденных у мёртвых, или в одном из тех роликов о женщинах, тоскующих по своих мужьям или своим партнёрам, он бы ответил: С тобой куда угодно. Но Кёнсу был мужчиной, как и он, а ещё Ким был солдатом, не заслуживавшим такого рода счастливых моментов, поэтому он ответил: - Если ты хочешь. До кивнул, и старший лейтенант подумал о тишине. Может, мужчина тоже хотел что-то сказать, но вместо этого его съедали границы, установленные ещё до их рождения, строгие ограничения абстрактной неизбежности. Чонин почувствовал, как чётки вокруг его шеи обожгли кожу на затылке, грудь, распространяясь, как дикий огонь. Как напоминание: «Да упокоит Бог душу матери», подумал он. - Сюда, - сказал Кёнсу, сразу же делая большие шаги. - Следуй за мной. Чонин ничего не произнёс, зная, что всё равно сделает, как сказано. Первое, что он заметил – это было дальше, чем он думал. Второе – что то, куда Кёнсу вёл его, быстро ступая и замедляясь на неровных тропках, – было секретом. Что-то, о чём старший не рассказывал. Оттуда, где они теперь находились, деревня стала не более, чем точка на карте, которую мысленно нарисовал Ким. Он не знал, что в нескольких милях от рисовых полей, скрытых зеленью деревьев, было бездорожье. Карта немного сместилась, но Чонин запомнил это место, зная, как много оно значило для Кёнсу, с тем как он оглядывался вокруг, словно возвращаясь домой. Иногда во время их прогулки До поворачивался к нему, и на его губах всегда был вопрос. Ты в порядке, Чонин? Тебе нужен перерыв? Ты когда-нибудь был так далеко от деревни? Мы почти на месте, ещё несколько минут. Старший лейтенант просто кивал или качал головой. Иногда он просил Кёнсу быть помедленнее и осторожнее. И как раз во время этого старший мужчина в очередной раз споткнулся, его маленькая ступня заскользила по грязной поверхности неровного камня и чуть не соскользнула. Чонин поймал его за предплечье, и мужчина выпрямился, благодарно улыбаясь. Когда Кёнсу отвернулся, Ким внутренне проклял себя за то, что не схватил того за талию, обхватив руками пологие изгибы его тела. А потом, когда понял, о чём подумал, он снова выругался, на этот раз вслух. Его внутренности дрожали, в горле чувствовалась горечь, что офицер был наполовину уверен, что его вырвет на обувь. Они достигли более тихой части леса, и, немного истерично, Ким подумал: До может убить его здесь, и никто об этом не узнает. Он наблюдал, как Кёнсу искусно прошёл по несуществующей тропе. Иногда старший позволял своим пальцам ласкать ухабистую кору деревьев. Чонин шёл за ним, беспомощный и слепой, не зная, куда они направляются. - Мы пришли, - сообщил старший. Словно проснувшись ото сна, офицер глубоко вздохнул. До опустился на землю, не заботясь о непокрытом грунте и редкой траве, и прислонился спиной к большому стволу широкого старого дерева. Над их головами шелестели листья, и солнечный свет просачивался сквозь них, кидая размытые лучи на лицо Кёнсу и его обнажённую кожу. Чонин взглянул вокруг другими глазами, вдохнул запах влажной почвы. Там, где они остановились, был неглубокий ров, и когда он заглянул вниз, то понял, что там был практически иссякший ручей. - Каждое лето, - начал Кёнсу. Он жестом указал младшему сесть рядом с ним, похлопав по пустому месту справа, и офицер опустился на землю, тоже прислонившись к стволу. Их плечи столкнулись, а бёдра – нет. До протянул свои короткие ноги, вывернув их наружу, и продолжил. - Раньше этот ручей был популярен у местных. Мы ходили сюда, когда жара была невыносимой, мальчики и девочки играли. Иногда это кажется нереальным. Это было так давно. - Ты скучаешь по этому? - спросил офицер. Ностальгия кровоточила в тоне До вместе с тихим выдохом сквозь зубы. - По лету, которое провёл здесь? - Да, - ответил старший. - Иногда. Ким немного наклонил голову в сторону, чтобы ясно видеть профиль Кёнсу – высокую переносицу, мягкую округлость кончика носа, пухлые губы, выступающие скулы. Он видел, как медленно двигался рот мужчины, формируя слова. - Я попал сюда ребёнком, мне было около семи лет. Ручей был кристально чист, и вода достигала моих бёдер. Мы и Чондэ часто играли здесь. Вопрос покоился на языке Чонина. Любопытство зудело под его кожей, и его пульс был бешеный. Если бы он не сжал челюсти до боли, его зубы стучали бы. - Спрашивай, - Кёнсу повернулся к нему. Его глаза были цвета необработанного мёда из-за солнечного света. Ким заметил, что в них были пятна светло-зелёного цвета, как одинокая травинка в море почти увядающих подсолнухов. Вздохнув, старший мужчина добавил. - Похоже, ты очень хотел узнать. Как солдат, Чонин решил, к чёрту это и спросил: - Почему ты и Чондэ так… - он остановился замолчав и глотнул воздуха, а затем попытался найти слово и неуклюже выдал. - Близки? - Потому что мы, - начал До. - Мы были соседями. Ещё до того, как я попал в эту деревню. Мы были из поселения, более крупного и населённого, чем это, полного японцев, которых не было здесь. - Кёнсу посмотрел на высохший ручей, и Чонин подумал, не является ли он метафорой чего-то в жизни старшего. Чувствовал ли он связь с чем-то, что он давным-давно любил, но что оставил из-за ненадобности? Ким снова вгляделся в До – в его исключительность, а затем – бесконечность. Он смотрел куда-то далеко, не на ручей, который высох, а куда-то ещё. Куда-то, где раньше бывал Чонин, как и все дети войны. Его взгляд не действовал на нервы. Горло Кёнсу было сжато, как будто в нём застрял комок. Интересно, старший мужчина дышал? - Они убили наших родителей, знаешь? - через мгновение произнёс До. Деревья затихли, словно позволяя Кёнсу говорить и быть услышанным. - Чондэ и я– их убили прямо перед нами. Мне не было даже семи лет. Чондэ было. Мы были слишком молоды. - Последовала ещё одна пауза. Листья деревьев пошевелились, засвистели. Кёнсу слегка наклонил голову в сторону Чонина, и его макушка почти опустилась на плечо офицера. На этот раз ему было трудно дышать. - Все были слишком молоды во время войны. - Мы, - произнёс старший лейтенант, - продукты передовой. С каждым днём он убеждался в этом всё сильнее. День за днем ​​Чонин чувствовал, что не может существовать без войны. Как будто она была тем, кем был он. Это была война, которая определила Ким Чонина, украла человека и создала солдата из того, что осталось. Он думал о Кёнсу и о том, что из него сделала война. Офицер не задал вопрос. До не ответил. Была целая вселенная, состоящая из вещей, которые оставались невысказанными между ними двумя. Звук дыхания старшего действовал на Кима расслабляюще – ровные вдохи и прерывистые выдохи, как будто было труднее отпустить, и легче держать всё, что было внутри. Его дыхание слилось с дыханием старшего человека, и Чонин почувствовал себя спокойным. Впервые за долгое время в его голове было тихо. Не было взрывов, и на коже под ноздрями он не чувствовал резкий сернистый запах пороха или ржавчины пролитой в грязь крови. Вместо этого Ким ощущал запах лета, острый, но нежный. Через минуту, которая растянулась в вечность, Кёнсу спросил: - Это правда? Офицер знал, что имел в виду старший, но он был корейцем, не верящим в Бога, поэтому он ответил вопросом на вопрос, просто так. - Что именно? Кёнсу, казалось, не замешкался – просто продолжил смотреть вдаль, на тысячу ярдов, на миллион. - Что вы сжигаете трупы, чтобы согреться? Старший лейтенант закрыл глаза и открыл их после того, как выдохнул. Он ощутил тяжесть в груди и понял: Это был общий вес всех моих грехов. Он просто ответил: - Да. До недоверчиво усмехнулся, и всё же, было похоже, как будто он наконец получил подтверждение, которое хотел. Он произнёс: - Они сожгли наших родителей. Моих и Чондэ. Прямо у нас на глазах. Я не могу вспомнить много, но я слышал крик. Офицер наблюдал, как тот медленно моргнул, вновь переживая воспоминания, которые были практически забыты и держались вместе только горечью и тоской. Мужчина добавил: - Я представлял себе это иногда, когда был перед огнём. Каково было бы страдать так же, как они, - а потом спросил прямо у Чонина. - Как ты думаешь, это было больно? - Да, - ответил он. У офицера был небольшой ожог на бедре, и он чертовски болел, когда четыре года назад он, юный и высокомерный, заработал его. Сразу после этого высокомерие быстро исчезло. - Это медленная боль. Невыносимая. - Он переплёл пальцы над коленями, спрашивая. - Они были живы, когда их– это случилось? От Кёнсу не ускользнула эта заминка в вопросе и он случайно взглянул на офицера – краткий взгляд, в котором были все ответы, прежде чем снова отвести глаза. - Я думаю да. Помню, как моя мать кричала Чондэ и мне бежать. Или, может быть, это была его мать. Сейчас уже и не припомню. Чонин подумал о семилетнем Кёнсу посреди всего хаоса. Он подумал о мерцающем огне, танцующем всполохами на коже До, о том, насколько вели́к он был по сравнению с обычным ребёнком. Он подумал о словах Чондэ – ваши ужасные истории это и истории других людей, офицер – и, возможно, понял. Только немного. В некотором роде – в конце концов, они всё равно были одинаковыми детьми. Однако, казалось, что Кёнсу ещё не закончил. Он прошептал, настолько тихо, что Киму пришлось приложить усилия, чтобы услышать, хотя всё его внимание уже было направлено на До: - Ты помнишь своих родителей, Чонин? Слова старшего несли в себе предположение, что его родители умерли. Офицер удивился комичности всего этого – что самым безопасным решением было предположить, что кого-то уже давно не было. Он произнёс: - Да. Но они туманные. В основном я помню ощущения. Слова. Вместо того, как они выглядели. Кёнсу кивнул и добавил: - Я чувствую вину, понимаешь? Я был так зол из-за того, что с ними случилось. Но по правде говоря, я едва мог вспомнить их лица, кроме той фотографии, которую мне удалось сохранить. Дядя Чон сказал, что я сжимал её, когда он нашёл Чондэ и меня. - Пауза. Для Чонина это была целая жизнь. - Он приютил меня без вопросов. Он был там, чтобы вытащить Чондэ, а Чондэ не отпускал меня. И он приютил меня, привёл в эту деревню. Я остался с пожилой женщиной, и мы заботились друг о друге, пока она не скончалась. До вздохнул и резко спустился по стволу. Он больше не смотрел вперёд, а опустил взгляд. Чонин заметил, что его руки были сжаты вместе, как будто он изо всех сил старался не сломаться, но терпел неудачу. Ким боялся, что каждый вздох Кёнсу заставит его развалиться на мелкие кусочки. - Войны суровые по отношению ко всем, - сказал старший лейтенант. - Тогда почему ты, - спросил Кёнсу, - солдат? - Есть вещи, за которые стоит умереть, - улыбнулся Ким. Это был простой вопрос с простым ответом. Он мягко ответил в правое ухо До, не касаясь и не оборачиваясь, надеясь, что в наступившей тишине его слова будут услышаны. - Ты можешь делать множество вещей– с любовью. Наступила тишина, и Чонин подумал, слышал ли Кёнсу или всё ещё ждал ответа, который Ким уже дал. Офицер увидел, как тёмные ресницы мужчины трепетали, тонкими густыми крыльями расплываясь на фоне фиолетовых кругов под его большими глазами. Затем До повернулся к нему с улыбкой, которую старший лейтенант не смог расшифровать. Это была ещё одна загадка, ещё одна коллекция завязанных нитей, для которых его руки были слишком неуклюжи. Разгадать загадки было легче, чем маленький изгиб губ на лице старшего. Прежде, чем Ким смог что-то сказать, смог спросить что-нибудь, другой мужчина опередил его, посылая успокоение своими быстрыми словами. - Но войны – это капризы людей. Мягкий выдох. - Ты не любишь правительство, Чонин, - объяснил Кёнсу. Улыбка не сходила с его лица, и его пальцы стучали по бёдрам в ритме, который Чонин не мог разобрать. Повисла взвешенная пауза, прежде чем он добавил. - Ты любишь людей, тех, кто составляет целую нацию. Видимо, вселенная подшучивала над ними, потому что деревья прошелестели ещё раз, смещая узоры на лице Кёнсу. Тени заставили другого мужчину выглядеть неприкасаемым. Старший лейтенант смотрел и чувствовал это. Прямо там. Точно так же, как в тот сумеречный вечер, когда всё было спокойно и над их головами не висел ультиматум, и он читал старшему книгу об убегающем заключённом, написанную на английском языке. Слова До дотянулись до офицера, до самого его существа, ещё глубже, и опять, часть чего-то внутри него зашевелилась – та, которую он до Кёнсу считал неподвижной.

***

Чонин узнал, что общее горе было похоже на бокал рисового вина или на кровавый договор. Фигурально допуск был порезом на коже человека, а история – медленной струйкой красной крови. Поминовение и обмен были подписью на бумаге, и последний вздох был стихающим шёпотом об окончании сделки. То, что случилось в тот день, проведённый с Кёнсу, когда они сидели, прислонившись спинами к большому стволу старого дерева, было их общим секретом. Это было по-своему интимно – акт обнажения друг друга таким способом, которого никто из них никогда не делал. Кёнсу заставил Чонина почувствовать, что у него спрятано бесконечное количество скелетов, и что сам До хочет поговорить о каждом из них. Общее горе, подумал офицер – поправившись – было ближе к поцелую, чем к контракту. Это было похоже на мягкое касание сомкнутых губ, нежное. Это было чувственно, медленно, с потрескивающим огнём под их кожей и электричеством в расстоянии, разделяющем их обоих. Кёнсу сделал Чонина таким: коллекция гранат с частично ослабленными предохранительными штифтами, все готовые к тому, чтобы их можно было вытащить в любой момент и подорвать; разрушение в обличье человека. Взрывоопасный объект. Офицер никогда не понимал этого до жаркого дня, когда он сидел на полу в гостиной До. Они только что закончили ужинать внутри. Снаружи земля сладко пахла дождём. Небольшая морось уже давно перешла в сильный стук капель по крыше. Влажность всё ещё была удушающей. До растянулся на полу, обмахиваясь сложенными кусочками бумаги, даже не удосужившись схватить настоящий веер. Дождь продолжал падать, и он заглушал их дыхание. Чонин сидел, и с того места, где он находился, он мог ясно видеть Кёнсу. У старшего мужчины были закрыты глаза, и его рот был слегка распахнут. Его розовый язык высунулся, чтобы облизать губы, и Ким, поддавшись инстинкту или глупости, сделал то же самое. Он сглотнул, но не отвёл взгляд. Дождь всё ещё гремел, но пульс старшего лейтенанта был громче, он звенел у него в ухе, пытаясь заглушить звук. Ким держал себя неподвижно, и его вдох был неполным, воздух застрял в его трахее, когда Кёнсу лёг на спину. Ноги мужчины были вытянуты наружу, а бёдра были немного раскрыты. Это выглядело достаточно невинно, но Чонин– Дождь был шумным, а воздух был горячим и удушающим. Чонин не отводил взгляда. Он почувствовал, как жар начинает накапливаться в его животе. До повернул голову в сторону, его глаза всё ещё были плотно закрыты, когда он обдувал свою шею. Она была бледной и безупречной. С виска по его профилю медленно стекала струйка пота, оставив след на его челюсти, прежде чем скатиться вниз, на этот участок кожи на его шее, а затем заскользить под верхнюю одежду. Дождь был шумным, а воздух был горячим и удушающим. Чонин сел поудобнее, но продолжил смотреть. - Так жарко, - проскулил старший. Последний слог разразился почти стоном. Ким прикусил губу, ожидая конца света, который лежал на кончике языка Кёнсу и на его мягких губах. На его подрагивающем кадыке. На открытой коже его тонкого запястья. - Почему так жарко, если уже идёт дождь? Офицер с трудом разобрал, что говорил До, и изо всех сил старался понять слова, исходящие изо рта другого мужчины. Он не был уверен, было ли это из-за привычки того говорить тихо, или из-за барабанящих по крыше капель. Или из-за рёва в ушах Чонина – постоянного. - Это влажность, - ответил старший лейтенант, затаив дыхание. Он не хотел, чтобы Кёнсу открыл глаза и увидел грехи на его лице, ясные как день. - Когда пройдёт дождь, будет легче дышать. До вздохнул, и глаза Чонина едва не выпали из орбит, когда тот потянулся к запахнутым складкам своего ханбока. Его взгляд следовал за движениями пальцев Кёнсу, водящих вдоль окантовки, прежде чем оттянуть одну часть. Ким мог видеть больше бледной кожи, немного порозовевшей из-за теплоты и с лёгким блеском пота. Старший лейтенант замер, когда Кёнсу начал касаться кожи под ключицей лёгким постукиванием указательного и среднего пальцев, как будто пытаясь выпустить жар и дискомфорт. Чонин наблюдал, как мужчина продолжал обмахиваться сложенными бумажками. На кончиках его пальцев были пятна краски. Когда До потянул другую сторону своего верха, и офицер увидел длину обеих ключиц старшего, он враз перестал дышать. Грудная клетка Кёнсу, его рёбра выступали из-под его мягкой кожи. Он был скорее худой, но в какой-то степени это ему шло. Мужчина вздохнул, выпустив медленный поток воздуха, который звучал так, словно он был чем-то доволен. Глаза Чонина переместились с кожи на лицо старшего. Летняя ночь подрумянила щёки Кёнсу – красное пятно на светлом холсте. Его ресницы покоились на фиолетовых синяках, порождённых ежедневными ранними пробуждениями и ночами бесконечных снов. Его губы были сухими, но они всё ещё выглядели так, как будто если бы Чонин прикоснулся к ним подушечками пальцев, то ощутил бы облака. Дождь был шумным, а воздух был горячим и удушающим. Кёнсу застонал, когда сильно обмахнулся. Резкий звук просвистел в тишине комнаты, и ни громового пульса Чонина, ни громкого дождя по крыше и по гальке не хватило, чтобы поглотить шум его стона. Офицер поднялся. - Куда ты? - спросил До. Так он выглядел более грешным – когда лежал на деревянном полу, а Чонин высился на шесть футов над ним. С этой высоты старший лейтенант мог видеть, как ноги Кёнсу были разведены в стороны. Его бёдра были слегка раздвинуты, а одна нога согнута в колене. - Я приму ванну, - ответил Ким, затаив дыхание. Он надеялся, что Кёнсу ничего не услышит. - Слишком жарко. - Точно, - хмыкнул старший в знак согласия, открыл глаза и посмотрел на офицера. Тот сглотнул и вдохнул воздух через нос, стараясь не издавать ни звука. Кёнсу всё ещё смотрел на него, и под его взглядом офицер думал, что врастёт глубоко в землю. Другой мужчина снова вяло вздохнул и попросил. - Только быстро. Я бы тоже принял ванну. Особенно с этой жарой. Чонин безмолвно кивнул и не смог заставить себя ответить должным образом, не взболтнув ничего, что заставило бы Кёнсу бежать к его взводу и старосте деревни, чтобы те его пристрелили или наказали. Он быстро вошёл в спальню – их спальню, где они отдыхали каждую ночь – и собрал всё необходимое. Если он убегал, тогда об этом должен был знать он и только он. В ванной он быстро избавился от одежды. Когда он снял чётки своей матери, он наполовину ожидал, что они вспыхнут огнём вместе с ним от мыслей, кружащихся в его голове – целые штормы, торнадо и цунами, лавины. Кёнсу по ощущениям был как стихийное бедствие, сегодня вечером, в тесных границах маленькой ванны. Казалось, что первый поток холодной воды зашипел на коже Чонина, но он не сделал ничего, чтобы облегчить жар внутри него. Холод остался на поверхности, быстро испаряясь. В небольшой комнатке тоже было влажно – в любой момент густота воздуха могла его задушить. Второй поток был холоднее первого – температура его кожи снижалась. Ким продолжал делать успокаивающие вдохи, но единственное место, где он хотел, чтобы жара не было, всё ещё горело – горячо и непрерывно. Чонин сделал ещё один вдох и попытался выдохнуть за один раз, долго и расслабленно. Когда он это сделал, образ Кёнсу атаковал его чувства как чума. Разум офицера дрогнул, и он потерял равновесие от внезапного вторжения в его воображение. В четырёх стенах ванной комнаты Ким ясно видел фигуру Кёнсу, лениво развалившегося на полу. Старший мужчина выглядел неописуемо вот так– как– Чонин не мог выразить это словами. Жар в его животе переместился южнее, даже ниже. Он почувствовал возбуждение, и его член заинтересовался направлением его мыслей. В его ушах прозвучал стон До – тот единственный, перед тем как он с поражением поднялся. Он был низкий и глубокий, и послал ледяную дрожь по позвоночнику офицера. Непроизвольно вздрогнув, старший лейтенант схватил свой полувозбуждённый член правой рукой и два раза медленно прошёлся по длине. Кожа была влажной только от воды, которую он вылил на себя менее минуты назад. Он лениво огладил плоть и прикусил губу, пытаясь удержать стон. Ким ещё несколько раз прошёлся по длине, и его член налился в его ладони. Жар ещё не спал, и мужчина опёрся свободной рукой о стену, чувствуя холодок бетона предплечьем, пока сам продолжал двигаться. Он позволил себе расслабиться – его ладонь двигалась спокойно, почти невесомо из-за того, как свободно он её держал. Он закрыл глаза и попытался прояснить свои мысли – пытался держать фантазии в стороне. Член Чонина затвердел, и он щёлкнул указательным пальцем по кончику, оставив фантомное прикосновение к уретре. Наивысшее удовольствие было в игре, в которую он играл сам с собой, дразнил, пока не смог бы терпеть. Старший лейтенант сильнее зажмурился и задвигал рукой вверх и вниз, набирая скорость. Он двигался хаотично, прикусив нижнюю губу, и размазал смазку по всей длине, сильно надавливая на головку. И приглушённо застонал, теперь свободнее скользя по коже. Медленно, пустота его разума затмилась изображением Кёнсу несколькими минутами ранее. Чонин подумал о старшем мужчине, лежащем на спине, и представил, каково это было бы лежать между этими бёдрами – каково это, если тепло кожи этого человека сожжёт его. Запястье Кима дёрнулось быстрее, и из его рта непроизвольно выскользнул стон. На задворках сознания офицера вспыхнула мысль, было ли шума дождя достаточно, чтобы Кёнсу не услышал звуки, которые он издавал. Он задвигал рукой быстрее, слегка царапнув ногтем выпуклую венку, и издал сильный шум, жалостливый и умоляющий, тут же замедлившись и обхватив себя. Пот начал усеивать его лоб и висок, и Ким чувствовал, как он скользит вниз по его спине. Чонин крепче обхватил основание своего члена, прежде чем продолжил движение руками. Разочарование быстро нарастало, и темп мужчины стал беспорядочным, когда он снова представил Кёнсу. Внезапно он почувствовал, что его рука стала меньше по размеру и мягче – меньше мозолей. Он подумал, что До не стал бы торопиться, разрушая его, разрывая его каждым дразнящим движением. Он провёл большим пальцем над уретрой, оставляя лёгкий поцелуй подушечки на чувствительной коже. Чонин упёрся лбом о стену, его дыхание стало прерывистым. - Кёнсу, - прошептал он. Его разум был беспорядочным белым шумом, а его чувства были переполнены. Теперь его рука двигалась сама собой – ритм исчез. Он мог ясно видеть Кёнсу изнутри своих век. Изогнутый бант его шикарных губ. Форма его бёдер. Внутренний угол его коленей, сомкнутых вместе. Чонин резко вздохнул и начал двигаться быстрее. Он дышал низко и тяжело и чувствовал приближающуюся разрядку. Тепло, которое тлело в его животе, теперь было полным огнём – диким и неконтролируемым. Он крепче зажмурился, имя Кёнсу, словно мантра, раздавалось с каждым толчком. - Кёнс– Имя прервалось, когда Чонин кончил толстыми струями, заляпав живот и бёдра. Семя стекло на пол, и его стон отразился эхом в маленькой ванной. Мужчина попытался замолчать, прикусив предплечье, чтобы обуздать звук. Когда он пришёл в себя, на его коже возле запястья был отпечаток зубов, и на стене перед ним были потёки семени. Офицер быстро вымылся, намылив каждую часть своего тела, ощущая тяжесть вины. Когда Ким закончил, дождь ещё не прекратился. Он быстро положил чистую одежду, которую взял с собой – одни брюки без рубашки. Ночью под тонким одеялом будет достаточно тепло, поэтому он не замёрзнет с голым торсом. Чонин вытерся, а когда держал чётки, то использовал свою левую руку. Дерево на ощупь было таким, как будто покарало бы его – будоражащие остатки того, что он сделал, исчезли с безупречной стены и мокрого пола. Мужчина надел на голову аксессуар, и крест упал на его грудную клетку. Несколько минут назад на том месте, где лежал кусок дерева, было семя. Ким вышел из ванной с одеждой, сложил её в свою корзину для белья. Он прошёл в гостиную и обнаружил, что Кёнсу уже сидит, подобрав ноги в небрежной позе лотоса, и всё ещё обмахивается. - Легче? - спросил До. Чонин чувствовал, как въелся в него взгляд старшего мужчины, как будто он знал, что именно совершил офицер. Это было немного похоже на совершение преступления – чувство вины заменило жар удовольствия и греха. Он кивнул, коротко отвечая: - Да. Вода достаточно холодная. Кёнсу прогудел и встал, кинув: «С меня хватит такой погоды», прежде чем пошёл в их общую спальню. Чонин оставил своё колючее влажное полотенце на шее, не воспользовавшись им, и задумался, пахнет ли он сексом? Он задался вопросом, заметил ли Кёнсу сильный след укуса на его предплечье, или он решил закрыть глаза? У мужчин были потребности, и старший лейтенант был таким же – за исключением очевидного факта, что вместо мягких изгибов и больших бюстов он думал о твёрдых краях и мозолистой руке, мясистых бёдрах и согнутых коленях. Звук скольжения деревянной двери привлёк внимание Чонина к выходу Кёнсу из их общей спальни, и он наблюдал, как старший мужчина направился в комнату, таща с собой спальную одежду. Его рука лежала на животе, прижимаясь, и Ким прикусил губу, когда заметил, что До уже тянул полоску ткани, скрепляющую верхнюю часть его ханбока. Прежде чем он исчез за дверью, Чонин заметил как ткань спустилась по спине До, словно водопад – бежевый по бледной коже; цвета, искажённые тьмой и светом лампы. Дождь был шумным, а воздух был горячим и удушающим.

***

Чонин проснулся от взрывов. Оглушающий грохот детонирующих бомб, глотающих звуки один за другим. Сначала каждый удар отразился внутри него громким стуком его сердца в слишком маленькой груди, а затем пробрался к голове – острой вспышкой проклятой боли. Густой и горячий пот покрывал его виски, и его лёгкие никогда не болели так – как будто в них были обломки горящего железа, засоряя его живот осколками взрывчатки, которую он проглотил. Колени Чонина тряслись, и он с глухим стуком ударил обеими руками по коленным чашечкам, чтобы удержаться в вертикальном положении. Повсюду летала пыль, его глаза слезились и не могли ничего разглядеть из-за густого дыма и его собственного неровного дыхания. Его винтовка была бесполезна, когда вокруг творился полный произвол – кажется, он застрелил кого-то из своих; Боже, упокой пропащую душу того бедняги. Он слышал громкий крик, который разразился удушьем, прежде чем исчезнуть в никуда. Взрывы не прекратились; их было бесконечно много. Обезумевший и стучавший зубами Чонин, наблюдая за адом, подумал: откуда, чёрт возьми, всё это? Он прижал винтовку к груди и чуть не споткнулся о мёртвое тело, хотя исходящего от него гнилостного запаха было достаточно, чтобы насторожить его. Офицер пнул труп, и его рука не дрогнула, когда он прицелился и выстрелил прямо в череп мёртвого человека – пуля прошла насквозь через левый висок. Как его учили, Чонин закрыл глаза и снова выстрелил. Пуля попала в живот, но в этот раз она была не в счёт его убийств, а на его совести. Что бы там от неё ни осталось. Война многое у него украла. И старший лейтенант пробормотал несуществующему Богу, выкапывая из памяти ушедшие годы сладких речей своей матери, когда она по ночам перебирала деревянные чётки:«Gloria Patri, et Filio, et Spiritui Sancto. Sicut erat in principio, et nunc, et semper, et in saecula saeculorum*». Последнее слово было подчёркнуто его падением на твёрдую землю. Почва попала ему в рот, и на вкус она была как кровь и пот, немного похожая на смерть, но ему, измученному голодом, это было похоже на чёртов пир. Он затаился, прижавшись животом к земле, как последний трус. Это была лучшая поза для молитвы, за исключением того, что он был далеко от церкви – вокруг были взрывы, боль, раны и чёртов голод. И вместо того, чтобы обвить руками бусы или священный крест, его указательный палец охотно нажимал спусковой крючок, а его тёплая винтовка грела быстро замерзающие конечности. Чонин поцеловал металл, прикоснувшись губами к боковой части оружия, смотря прямо вперёд, и его рот открылся, выпустив: «Et ne nos inducas in tentationem, sed libera nos a malo*», как раз когда он спустил курок. Пуля просвистела, и он увидел щедрые реки красного и красного и красного. Офицер прошептал: «Amen», и знал, что прямо в тот момент он уже был в аду. Упавшее тело и реки крови были прерваны ещё одним взрывом, а затем, в одно мгновение, он был там, а затем, в следующее, его не было. Чонин взял себя в руки и увидел, с беспристрастностью покойника, как на глазах у него разворачивались воспоминания – живые, слишком яркие, когда всё, что он когда-либо знал, это коричневые пигменты монохромных фотографий, собранных вместе. Он увидел свою мать и слегка раскрыл рот, потому что она была здесь, целая и живая, и смотрела на него так, будто у неё были все основания испытывать гордость, даже если на его одежде были пятна крови, и они не могли позволить себе дорогое мыло из магазина через улицу от их многоквартирного дома. - Чонин, - проворковала она. Её рука была тёплой – настоящей – на его щеке. Офицер подался навстречу прикосновению, и тоска, которую он испытывал по своей матери, вырвалась наружу. - Я скучаю по тебе, сынок. Он не ответил и позволил женскому голосу полностью окутать его. Тот момент был волшебным, и он не хотел это разрушить. Она произнесла: «Война скоро закончится». Ким кивнул и снова поверил ей. Его мать добавила: «Ты вернёшься домой, Чонин». А потом он почувствовал, что мир разваливается. Его мать лежала на полу, а землю обнимал красный цвет, стекающий в маленькую лужу, медленно увеличивающуюся в размерах. Чонин сделал шаг назад и всё, что он услышал, снова были взрывы. Всё его тело дрожало, а зубы стучали. Его рука потянулась к бедру, но револьвера там не было. Чонин услышал бормотания снизу, люди, которых он убил, просили пощады и ещё одного шанса. Они смотрели на него мёртвыми глазами, но всё равно офицер как будто мог видеть себя в них. Было ли это потому, что он недалеко ушёл от трупов – одной ногой в могиле и с уже высеченным именем на надгробной плите? Да ему повезло, что его могилу вообще обозначат. Он услышал крики, и между пальцами его голых ног были грязь и песок, его голова кружилась, и он чувствовал, как каждая его рана появлялась друг за другом, от самой старой до самой последней, и Чонин дрожал и не мог дышать, его пульс гремел, его сердце застряло в горле он потел он не мог думать ни о чём кроме того как он отсюда выберется живым убей или будешь убит Чонин хотел вернуться домой но он не мог Чонин не мог дышать Чонин горел Чонин был– Первое, что он понял, было его быстрое дыхание, молитвенное «Чёрт», прежде чем он почувствовал левую руку обвёрнутой вокруг чего-то, а правой ощутил револьвер, который держал под подушкой. Находясь в своих кошмарах, наяву Чонин положил указательный палец на спусковой крючок. Его сердце билось настолько быстро, что нельзя было отследить количество ударов, и в его разуме с поразительной ясностью пронеслась мысль: спасибо, чёрт возьми, что револьвер всё ещё был холоден, как монахиня с обетом безбрачия. - Чонин, - раздался шёпот. - Чонин, всё хорошо. Он моргнул – один раз, два – и оставшиеся изображения китайских окопов и квартир из шлакоблока в полуразрушенном Вонсане потемнели, прежде чем их залил свет, яркий как дорогая фотография. Голос его матери шёпотом раздавался в его голове. Он услышал выстрел и затем её прерывистое дыхание. Чонин чувствовал, как дрожат его руки – а вдруг. Его мать умерла от недиагностированной болезни с кровью на ладонях, и старший лейтенант представил себя, в этом же возрасте, с красным на руках из-за того, что ему приходилось нажимать на курок или запускать гранаты. - Чонин, - ещё один шёпот. Он почувствовал упругую плоть в своей крепкой хватке, но его руки не разжались. Разум офицера нёсся со скоростью миля в минуту, и его пальцы из инстинкта и самосохранения обвились вокруг тонкой шеи. Человек кашлянул, подавился глотком воздуха, когда Чонин сдавил его трахею. Дуло револьвера было приставлено к трясущейся голове, и указательный палец офицера был прижат к спусковому крючку. Одно нажатие, и сегодня вечером он искупается в красном. - Чонин, - рука потянулась к его предплечью и обвила запястье. Тепло потрясло Кима, и он задрожал, когда зрение приспособилось к темноте. Ночь была безлунная, сквозь маленькое окно не проникали потоки серебряного света. - Кёнсу, - выдохнул он. До сидел напротив него со спокойным лицом, на котором предательски розовели щёки, и в его широко распахнутых глазах стояли слёзы. Чуть выше его уха был прижат револьвер. Руки Чонина снова затряслись, и на этот раз это было осознание – страх. Офицер убрал палец со спускового крючка, щёлкнув предохранителем. Его конечности утратили силу: рука вокруг горла Кёнсу ослабла, и револьвер оказался на полу, прежде чем он понял, что происходит. Его сердце работало сверхурочно, с восьми до одиннадцати вечера, а воздух был слишком вязким, чтобы он мог вдохнуть. Его зубы стучали от того, как сильно он дрожал, и он продолжал делать неглубокие вдохи – бесполезные, застрявшие в горле и никак не доходящие до его пылающих лёгких. Ночной воздух был холодным, но он сильно потел. Его внутренности замерзали, но кожа горела. Рука Чонина всё ещё была вокруг шеи До. Старший мужчина взял руку офицера и опустил её между ними. Ким прищурился и отпрянул от увиденного – красные полосы на шее Кёнсу. Если бы он поместил подушечки пальцев на отметки, они бы идеально подошли. - С тобой всё в порядке, - снова прошептал До. - Сейчас за полночь, 6 июня 1950 года. Ты находишься в моей деревне посреди границы. Мы между Онджином и Хэчжу. Чонин сделал глубокий вздох, и ещё один. Он сосредоточился на словах Кёнсу. Мужской голос был глубоким и мягким, тёплым, как свежие летние дни. Как солнечный свет ранний утром возле пляжей Вонсана. Его сёстры побежали бы за ним, и под его ногами был бы грубый песок. Чонин сделал глубокий вздох, и ещё один. Руки Кёнсу держали обе его руки между ними двумя. Расстояние между ними измерялось целой жизнью, целой историей. Офицер сделал ещё один глубокий вдох, и на этот раз он достиг его лёгких, обжигая, но пока этого было достаточно. Ким мог снова дышать, даже если это было больно. Старший лейтенант глубоко вздохнул и произнёс: - Извини. - Тебе не нужно извиняться, - прошептал Кёнсу в темноте. Он сидел на согнутых ногах, бёдрами на голенях. Между коленями старшего мужчины и кожей Чонина был дюйм или около того. Ким всё ещё потел, и его сердцебиение ещё не успокоилось. Он чувствовал запах пороха и ржавчины. Каждый раз, когда его грудь поднималась при вдохе, он прерывался и раздваивался. При каждом выдохе его пробирало дрожью. Прошли секунды, минуты. Чонин сидел, уставившись ни на что, и кратко глотал воздух. Кровь в его жилах была ледяной. - Мне снился кошмар, - сказал он – объяснение и извинение. Револьвер лежал на деревянном полу как не исполненная клятва – он мог застрелить Кёнсу. - Я мог застрелить тебя, - его голос был мягким, тихим. До наклонился, чтобы услышать, что он говорил. - Мой палец был не на стволе, Кёнсу, а рядом с курком. - Он стыдливо опустил голову, когда на него обрушилась реальность его кошмаров. По его обнажённой спине и рукам пронеслись мурашки. Он добавил – яростно, мучительно медленно, и каждое слово было свидетельством его грехов. - Я мог убить тебя просто так. Без капли сожаления. Ты бы получил пулю в череп, а у меня была бы кровь на руках. - Но ты этого не сделал, - произнёс Кёнсу. Как будто это было так просто. Чонин увидел дрожь и убрал свои руки с тёплых ладоней До. Его пальцы дёрнулись, словно скучая по тому, что было не его с самого начала. Он переплёл руки, крепко их сжав. В любой момент он мог сломаться. - Не сделал, - резко ответил он. - Но я мог. - И потом, резкие напоминания о его снах – смерти, пожарах, его матери, запахе крови – заключались в следующем: что Чонин был солдатом. Он продолжил. - Я мог убить тебя так же, как убил других до тебя. Ты был бы ещё одним среди сотен. Возможно тысячи. Я не считаю тех, кого напичкал ручными гранатами и минами. Со своей периферии он увидел дрожь Кёнсу. Губы старшего терзались ровными зубами. - Ты не сделал этого, Чонин, - повторил он, настаивая. Ким не был уверен, кого убеждал другой мужчина – себя самого или Чонина. - Важно то, что я жив. Как и ты тоже. Офицер покачал головой – этот человек был невероятным. - Ты знал, Кёнсу, - он засмеялся, коротко и рвано. - Это была моя пуля, что убивала людей? Я убивал мужчин. Женщин. Инвалидов. - Его грудь была напряжена, и молчание было оглушительным. Никто из них не издал ни звука. Никто из них не дышал. Грехи Чонина тяжело висели в воздухе – он знал, что Ад на земле был там, где был он. - Я иногда убивал даже детей. Я понимал это только тогда, когда облако рассеивалось. Дым довольно хорошо скрывает все прокля́тые вещи, которые я сотворил. Он услышал, как Кёнсу глубоко и мучительно вздохнул, но его рот уже был открыт. Он чувствовал, что не может остановиться. Комната уменьшалась в размерах со всех сторон. Было тесно, и он вспомнил об одном-единственном разе, когда пошёл на исповедь – много лет назад, поддавшись импульсу, который заставил его стать на колени и молиться другому человеку. Он произнёс: - На поле боя всё это не имело значения. Ты выдёргиваешь чеку с бомбы и убегаешь нахрен оттуда. Ещё одна бесконечность, и Чонин знал, что это будет ещё одна – та, которую они оставили недосказанной, позволили уплыть, прежде чем в конечном итоге превратиться в пепел. Кёнсу приблизился. Старший лейтенант позволил ему. А потом, к его удивлению, До заговорил. - Есть хорошие вещи и есть хорошие мужчины. Он почувствовал, как его мир наклонился от замечания старшего человека. Кёнсу был на коленях, как будто он молился перед ним, как будто Чонин был человеком, за которого он молился. Чонин знал, что Кёнсу никогда этого не делал, не так, как он и его семья. Другой мужчина поднял руку вверх, прямо у щеки офицера. В темноте он мог видеть, как тот жаждал его разрешения. Чонин так– Чонин так устал. Он взял запястье Кёнсу, обхватив его пальцами. Его рука сильно дрожала, когда он прижимал тёплую ладонь к липкой коже своего лица. Ким наклонился навстречу прикосновению и почувствовал нежную жару лета – от его щеки, до шеи, до живота, до ног, пока не закололо кончики пальцев на ногах. Кёнсу по ощущениям был как лето, сегодня вечером, и Чонин не отпускал его, даже на минуту. Он наклонился, и старший тоже. Ким позволил тишине охватить расстояние между их лицами. До подался вперёд, рукой очертив нижнюю часть его челюсти. Чонин всё ещё держал запястье Кёнсу, и его пульс учащался. Старший лейтенант чувствовал, как его сердце пропускает удары. Оно неистово гремело наряду со взрывами из его воспоминаний, посылая дрожь по внутренностям. Его горло сжалось, и он почувствовал в нём комок. Чонин наблюдал, как Кёнсу почти сонно моргнул. Его ресницы не просто трепетали, а танцевали. Если бы офицер обратил внимание, если бы он не был так одержим ощущениями, накатывающими на него со всех сторон, и давящими стенами, он мог бы сосчитать каждую ресницу на расстоянии их близости. Он подался вперёд, и кончики их носов были очень близко. Ещё миллиметр – и они прикоснутся друг к другу. Ещё пара сантиметров – и сомкнутся их губы. Сердце Чонина быстро билось из-за оставшегося адреналина от его ночных кошмаров. Сейчас, когда он находился в руках Кёнсу, оно ускорилось ещё сильнее. Оно неистово стучало в его груди, угрожая сломать рёбра и прорвать кожу и упасть перед До. Старший мужчина выглядел так, как будто то, что происходило, было невероятно. Офицер искренне разделял его чувства. Его взгляд упал на губы Кёнсу, уже слегка надувшиеся. Они как будто приглашали – казалось, что они приглашали Чонина домой. Его живот сжимался от предвкушения и смутного беспокойства. Тревога пронзила его вены, и его кровь стала по-зимнему ледяной. Его кожа всё ещё была тёплой, и он всё ещё потел. Кёнсу смотрел на него так, будто просил разрешения – или ждал, чтобы его попросили. Чонин отпрянул, достаточно, чтобы между ними возникло расстояние. Он всё ещё держал руку Кёнсу на лице. Он прислонился лбом ко лбу старшего мужчины, стараясь не коснуться ничего другого. Прямой физический контакт казался парадоксом, когда над ними витало напряжение. - Чонин, - тихо произнёс До, а потом вздохнул. Его дыхание смешалось с дыханием офицера, опаляя кожу его лица. Это было щекотно. - Я думаю, ты один из хороших мужчин, вынужденных делать плохие вещи. И в этот самый момент. Ким почувствовал влажность в глазах, прежде чем она медленно потекла вниз. Кёнсу положил другую свободную руку на его щеку, обнимая его лицо, словно оно было самой важной вещью во всём мире. Та часть Чонина, которую он ранее считал неподвижной, стойкой, рухнула в одно мгновение. Он крепче сжал запястье До, а другой рукой обхватил его свободное. Он потянул вниз руки мужчины на своём лице и почувствовал, как большие пальцы ласкают кожу, где выступали его скулы. Старший пробормотал слова, но в ушах Чонина звенело. Он сильно трясся, и его тихие крики превратились в рыдания, нарушая тишину. Он держался, сжимая руки Кёнсу. Это было почти до боли, но ему было всё равно – хватило бы и чего-то меньшего, чем оставляющая синяки хватка, и Чонин развалился бы под кончиками пальцев До.

***

В следующий раз, когда офицер открыл глаза, то чуть не вздрогнул, когда почувствовал тело рядом с собой – живое и тёплое, не похожее на холодные трупы, раскиданные и забытые на передовой. Он слегка пошевелился и услышал, как тело издаёт едва слышный скулящий звук. Он застыл. Кёнсу обнимал Чонина короткими руками. Лицо офицера прижималось к яремной вене мужчины, и резкие звуки его пульса были раскатами грома в его ушах. Чонин глубоко вздохнул и почувствовал аромат лета, влажной травы и едва созревших нектаринов размером с ладонь, упругих и с горьким послевкусием. Подушечки пальцев До были в его волосах. Чонин вспомнил ощущения – как пряди его волос оттягивались назад, а костлявые пальцы прочёсывали участки кожи. Он вспомнил звуки мягкого и тихого пения, нежного и медленного; повторяющиеся припев за припевом. Одно мгновение, и Чонин проснулся, погнавшись за своими ночными кошмарами, а в следующий момент его глаза закрылись, и не было ничего, кроме мирной темноты и тишины. Он не видел снов этой ночью, но чувствовал поверхностное дыхание и конечности вокруг себя. У Кёнсу торчали рёбра, и лежать на них было неудобно. Висок Кима находился на груди старшего. Каждый выступ – каждое углубление – туловища старшего отпечаталось на его коже. Рука Чонина покоилась на выступе бедра До, и хлопок его одежды был шероховатым под его свёрнутой ладонью. Вода будто хлынула в лёгкие Чонина, когда он попытался отодвинуться, а старший мужчина притянул его назад. - Ублюдок, - вздохнул он, сдаваясь. Руки Кёнсу были в его волосах. Кожа Кёнсу была на расстоянии от его губ. Ноги Кёнсу были переплетены с его ногами. На шее Кёнсу были пурпурные пятна, похожие на пальцы, их края уже начали желтеть. Чувство вины быстро затопило офицера, и он подумал, каково это – прижаться нежными губами к ушибленной коже, чтобы посмотреть, заживёт ли она в одно мгновение. И затем, в страхе, он снова прошептал: - О чём, чёрт возьми, я думаю. На подгибающихся руках, осторожно и нежно, он потянулся вверх и отсоединил Кёнсу там, где он сжимал свои конечности. Старший лейтенант двигался вниз, извиваясь, пока его голова больше не лежала поверх костлявой руки. Он тяжело вздохнул и вытащил нижние конечности между бёдер старшего. Когда их ноги соприкоснулись, его внутренности прошиб удар, и он почувствовал нарастающую тошноту. Он встал тихо, но быстро, и ему потребовалась минута, прежде чем всё потонуло: солнечный свет проник сквозь окна толстыми струями, и его кожа горела в тех местах, где Кёнсу прикасался к нему, везде и нигде одновременно.

***

Чонин вдохнул мелкую порошкообразную пыль. Сразу же запершило в горле, в трахее, прежде чем она взорвалась в его лёгких. На улице стояла сильная жара, которая удерживала его внутри хижины. В разгар лета он и несколько его парней собрались вокруг своего временного склада, чистя оружие. Оно было нетронуто – до сих пор, к счастью, – но Чонин всегда внушал себе и солдатам, находящимся под его командованием, важность того, чтобы всегда быть готовыми схватить оружие и просто стрелять. Он открыл барабан револьвера, опустил его и взял одну из паклей, чтобы аккуратно связать задний цилиндр. Он завязал крепкий узел и схватил тонкую щётку из набора для чистки. Офицер окунул её в растворитель и поместил в дуло, проворачивая её вдоль надрезов в канале. Метод был знаком – за пять лет он уже привык к этому. Старший лейтенант не торопился, медленно и тщательно двигая щёткой внутри. Этот звук успокаивал и почти усыплял его, а шумы, исходящие от парней, были тихим бормотанием, несмотря на оглушающую громкость. Жизнь Чонина состояла из стандартных процедур и повторяющихся дней и не менялась в течение многих лет. Вне поля боя, вдали от звонких выстрелов и выдёргивания волос со скальпов гражданских грязными пальцами, он жил так, как привык дышать – как решил дышать – с чёткостью и ритмом равномерных ударов метронома, когда тишина не нарушалась взрывами и грохотом танков. Он вытащил щётку прямо, и этот резкий свист был единственным звуком среди ленивой болтовни. Благодаря спокойному месяцу, что они провели без дела в деревне, щетинки почти не запачкались. На его коже кое-где осел порох, так как кто-то из солдат дурачился с оружием. Чонин мимолётно прошёлся пальцами вдоль барабана; пули перед ним мерцали на ярком свету. Его парни валяли дурака, но ему было всё равно. Кто-то чуть не опрокинул одну из коробок с патронами. Ким продолжил чистку лоскутком, немного пропитанным растворителем. Солнечный свет создавал радуги, преломляясь в облаке пыли, плавающей в тёплом летнем воздухе. - Старший лейтенант, - крикнул кто-то. Чонин обернулся, узнав мальчишку – все были мальчишками до своего первого убийства, а этот никогда не видел настоящей битвы. Офицер знал, что его зовут Бэкхён, он был откуда-то около Синыйджу, и ему не посчастливилось застрять здесь с остальными беднягами, потому что его отец был военным. - Что, Бён? - старший лейтенант тщательно осмотрел протирку, которую использовал, прежде чем выбрать другой лоскуток, чтобы повторить процесс ещё раз. Резкий запах растворителя прилип к воздуху, оседая вокруг ноздрей Чонина. - Никто из нас не слышал о вас сплетен, простите мой французский– - Ты не знаешь французский… - перебил другой солдат. Робкий, худой, как палка, и Ким задумался, что, чёрт возьми, делала КНА*, когда крала юношей, выглядящих так, будто они сломаются от одного звука щелчка предохранительного затвора. - Это выражение! - фыркнул Бэкхён. Ким, немного изумлённый, не прервал их веселье. Его подчинённый повернулся к нему с хищным выражением лица, ехидно ухмыляясь; его узкие глаза мерцали. Из-за смазки его руки с длинными пальцами и тупыми ногтями были тёмные. Мальчишка продолжил. - Так или иначе, сэр, мы не слышали никаких сплетен о ваших любовных похождениях с женщинами в этой блаженной чёртовой дыре. Первое, о чём подумал Чонин, – это было противоречиво. Ни один Ад не был блаженный – даже те, в котором мерцали огни и царил постоянный разврат, независимо от того, как много его солдат считали бы его самым близким к Небесам. Второе было, почему именно женщина? А потом третье– - И это заставило тебя беспокоиться? Сплетничать как прачки? - офицер бросил предупреждающий взгляд на Бэкхёна, и парень побледнел, вероятно, инстинктивно. За пять лет Чонин понял, что армейских мальчишек было легче всего пугать и угрожать – пробуждались детские инстинкты, холодные отпечатки наказаний их отцов, горящие на их коже, словно только что подожжённый уголь. Спустя мгновение он продолжил. - Я здесь не для того, чтобы воспользоваться какой-то бедной деревенской девушкой. - Эй, сэр, нет, - мальчишка поднял руки в знак капитуляции. Старший лейтенант видел это тысячу раз в и за пределами зоны боевых действий. - Я просто имел в виду, я не ожидал, что вы продержитесь так долго без дамы. - Бэкхён бросил на него похотливый взгляд, что мог означать миллион вещей, которым было не место в приличной компании. Будучи солдатом, он не стеснялся говорить вслух. - Никаких милых парней, пытающихся затмить друг друга за ваше непоколебимое «да»? Чтобы смазать болты вашего пистолета, сэр? При этих словах остальные солдаты рассмеялись – среди них пронеслись пронзительные хихиканья, разрушившие всё, что осталось от воображаемого мира Чонина. Старший лейтенант вытащил лоскуток и отложил его в сторону, а затем развязал паклю, что связывала задний цилиндр. Он видел, как некоторые из мужчин сглотнули, поглядывая на него. Храбрец, Тэён, который пошёл добровольцем младше Чонина, подал голос. На его лице была юношеская гордость, та, которая говорила, что он ещё не видел вещей, которыми не должен гордиться. Он играл со своим пистолетом, обвив пальцем курок. Чонин не стал поправлять его – пусть ублюдок учится на собственных ошибках. Тэён издевательски протянул в никуда: - Может быть, старший лейтенант Ким не может оприходовать женщину, пока живёт с этим фермером. Как его зовут? Того худышку с широкими глазами и губами для члена? Чонин почувствовал, как его внутренности вспыхнули, и кто-то другой на его месте наверняка бы покраснел. Воздух внезапно стал удушающим. Глаза его солдат были прикованы к нему, смотрели выжидающе и удивлённо, готовые к самому интересному. Шуткой здесь, в этом хаосе, был Чонин– Чонин, который думал о Кёнсу в таком ключе, который думал о Кёнсу больше, чем так. От самой верхней кости позвоночника, вниз по затылку, до самого последнего позвонка по телу офицера пронеслась ледяная волна. Холодом обхватило его копчик, прежде чем он сковал живот и поднялся к груди. Это было похоже на зиму в Аду – холодная дрожь и ожоги одновременно. Нахлынувшее отчаяние как будто тянуло его вниз – его ноги пытались найти дно моря, только чтобы понять, что там было больше воды, и больше воды, и больше воды, и он просто собирался умереть так, беспомощный, с каждой секундой чувствуя каждую частичку соли, которую вдыхал и глотал. - Тэён, - кто-то резко и громко гаркнул, и в этом замечании были следы смеха. - Кое-кто выстрелил бы в тебя в упор, если бы услышал это. Мальчишка пожал плечами, и его линия челюсти уловила отражение солнечного света на огнестрельном оружии – сплава бронзы и цинка. Тень высекала и аккуратно подчёркивала его рельеф. Тэён вяло произнёс: - Если бы этот кто-то видел соседа по дому старшего лейтенанта Кима, он сказал бы, что я прав, - он повернул голову к Чонину с искренней серьёзностью глупого новорождённого щенка. Тэён, словно стремясь к одобрению, взмахнул ресницами, ожидая подтверждения своих слов. - Я прав, сэр? Старший лейтенант вздрогнул – мальчишка глубоко копнул. Были вещи, которые офицер мог открыто подтвердить, но были и те, которые он даже не мог признать, даже не хотел признать. Были вещи, которые он тщательно скрывал – военные секреты о пролитой крови и потраченной впустую жизни, неуклонно росшее количество ужасных злодеяний – и были вещи, которые заставляли его грудь болеть от груза непринятия. Когда оружие и собственные солдаты были его свидетелями, Чонин произнёс: - Я никогда не замечал, - прежде чем переключил своё внимание на револьвер в руке. Кончики его пальцев заскользили по барабану, прокручивая его на миллиметр, и он подумал о губах Кёнсу, розовых и мягких на вид. Их изгиб, маленький кончик языка принесёт Чонину его крах. В их группе послышались шепотки согласия, и с каждым кивком его рёбра ломались – кость за костью, как будто на них наступали. Этот вес был невыносим, когда все его кости были почти полыми, как двери в кабинетах на военной базе, принадлежащих солдатам без наград на груди. Это были обычные дни, и теперь они казались такими далёкими – Сехун постучал три раза, и Чонин ответил. - Не-а, - сказал кто-то. Ким поднял взгляд и увидел Ильсона, унтер-офицера, который ловко стрелял на дальние дистанции и управлялся с модифицированными винтовками, с ухмылкой на губах. Его правая нога была согнута вверх, а левая была вытянута. - Я видел его. До Кёнсу, ребята, – так зовут соседа старшего лейтенанта. Ничего не покинет этот чёртов сарай, эту чёртову деревню, но, клянусь Богом, я бы трахнул этого парня. Взял бы его сзади или на коленях. Эти губы заслуживают того, чтобы за них застрелили. - Рука Ильсона была расслаблена, когда он ласкал ствол оружия сбоку. Он облизнул губы, и его веки на мгновение затрепетали. Галдёж начал превращаться в нечто более любопытное. Два или три солдата ухнули. Среди всего этого шума Чонин оставался застывшим, как будто стоит ему сделать хотя бы вдох – и все его секреты потекут, как кровь убитых им людей – красным фонтаном сквозь пробитую главную артерию. Его солдаты становились более шумными и вульгарными. - Ты бы засунул свой член в задницу мужика? - кто-то задал вопрос. - Если в мире больше не останется женщин, почему бы и нет, - был один из ответов. - Если я чертовски возбуждён, то все вопросы отпадут сами собой. - Мой член скоро отсохнет, старик. Когда творится такая чертовщина, то тут не до разборчивости, - один из любимых ответов Чонина. А также: «Дырка – есть дырка, когда достаточно темно». А потом кто-то вмешался: «Я видел губы этого парня и позвольте мне сказать вам вот что: эта удивительная дырка не сравнится ни с чем, что я видел до этого». Бэкхён посмотрел на старшего лейтенанта, и тот взглянул в ответ. В этом помещении офицер был хищником, лидером. Альфа-самцом. Но солдат свернул правую руку в небрежное кольцо и сделал грубый жест перед своим ртом под хихиканья остальных мужчин. Чонин был на пределе, когда Бён спросил: - Как насчёт вас, сэр? Вы бы позволили другому мужчине отсосать вам? Он бы замешкался, но Чонин – нет. Револьвер всё ещё был разобран, но у него не заняло бы и двух минут, чтобы собрать его и перевести в направлении Бэкхёна. И меньше секунды понадобилось бы на то, чтобы спустить курок. Из-за прямой наглости, приведшей к насилию, его не исключили бы из армии, особенно в эти критические месяцы. Офицер оскалился и поднял бровь, ответив: - Это отвратительно, - и выдал издевательский смешок. Чонин был благодарен, что этот воздушный поток не принёс с собой правду. В его сознании его пальцы дрожали, но в реальности они не двигались и были тёплыми. Он наигранно задумчиво растянул свои следующие слова. - Было бы меньше волос, за которые можно схватить, но если темно, и другого выхода нет, тогда кого судить? Они все будут стонать в конце ночи. Большинство его солдат завопили, а у кого-то хватило смелости просвистеть, ошеломлённо и одобрительно растягивая ноту. Кто-то поднял пистолет, который чистил, как в тосте, и произнёс: - Если ночь закончится, сэр. Другой солдат справа от этого мужчины похлопал его по плечу и хитрым тоном подметил: - Я уверен, что закончится. Это всё между нами. Найдите себе какую-нибудь сучку на ночь и покончите с этим. Среди них прокатились звуки согласия; внутренности Чонина бурлили в дискомфорте. Его лоб был покрыт тяжёлыми каплями пота. Впервые чётки его матери у него на шее были лёгкими и почти забытыми. Он прокрутил барабан револьвера между указательным и большим пальцами. Кёнсу, словно густой дым, мелькнул у него в голове, душа своим надоедливым присутствием. Нежелательным. Новым. Пугающим. В конце концов, одно дело – хотеть трахнуть мужчину посреди войны, просто ещё одно тёплое тело ночью или на рассвете, и другое – хотеть уложить его в объятия и нежно поцеловать, как будто в первый и последний раз.

***

Две вещи. Чонин знал, что он состоял из двух вещей. Религия его матери была первой. Армия была второй. Ким Чонин был пустой оболочкой, наполненной доктринами – во-первых, Бога, в которого он перестал верить, и, во-вторых, многих офицеров, запутавшихся в командах и военных планах. Он был одной из марионеток, ещё одной фарфоровой куклой, которую можно было легко сломать и выбросить из списка. Текущий фаворит, да, но ничто не продлится долго. Если Чонин не потерпит неудачу на днях, то его владельцы сами сделают его бесполезным и сломают. Такова была судьба таких людей, как Чонин – немыслимая череда ужасов, завершающаяся помойкой с грязным мусором, вымытыми хромированными пластинами и помятой бронёй, устаревшим огнестрельным оружием и вооружением, запахом дерьмовых жизней и воспоминаний. Солнце припекало его спину, когда он смотрел куда-то вдаль. Это место в деревне было не подвластно времени – низкая деревянная кушетка Кёнсу посреди его небольшого внутреннего двора с видом на всё неизвестное, которое даже он не смог охватить взглядом. Всё простиралось к бесконечному горизонту с разломами горы. Это было красиво, мирно в какой-то степени. Что-то новое для кого-то вроде Чонина. Практически загадка. - До Кёнсу, - прошептал он. Поток воздуха пронёсся по коже между его губами, оставив мягкость на его языке. Имя Кёнсу было лёгким выдохом, первым вздохом в его словах. Его рот образовал круг, а затем второй слог скрылся за сомкнутыми зубами, ударившись об нёбо и закатившись обратно в горло. Офицер произнёс имя хрипло, тем не менее тихо; он звучал так, будто только что проснулся, даже если время обеда уже истекло. Проверяя податливость благородного имени он повторил. - Кёнсу. Кёнсу. А потом ещё «Кёнсу», и старший лейтенант вздохнул. Четырёх раз произнесённого вслух было более чем достаточно – даже слишком много. Ветер украл из его лёгких и ушей звуки, и он на какое-то время мог притвориться, что ничего не слышал и вообще никогда не говорил этого. Имя было красивым, и оно было ещё красивее, когда произносилось вслух. Ким подумал, что у него хорошо получается притворяться. Чонин был в противоречии с собой, чувствовал отвращение к себе и своим мыслям. Это было хуже, чем его ночные кошмары. По крайней мере, те приносили ему оружие и кровь, а чаще всего – смерть. Старший лейтенант был знаком с ними. Он жил с ними в течение пяти лет, нёс звенящие крики мужчин и женщин и маленькие руки детей, сжимающие его форму, когда они просили пощадить их. У этого не было огнестрельного оружия. Не было ни смерти, ни криков, ни пустых окопов, ни пустых столов, стульев, которые были не заняты и останутся такими до конца времён. У этого только были Кёнсу и Чонин, – но это было страшнее. Это была совершенно другая ужасная история, в которой офицер оставался слепым, глухим, немым и бесчувственным. Солнце ужалило его обнажённую кожу напоминанием. Чонин иногда чувствовал, что время ело его живьём. Он был забытой реликвией, которую оставили где-то гнить, даже если ему не было и двадцати пяти. Жара была кульминацией его дня; Ким любил лето именно потому, что он никогда не чувствовал себя более живым, чем когда был под солнцем. С болью в груди старший лейтенант с глубоким вздохом ударился спиной о широкую кушетку. Его свисающие ноги твёрдо стояли на земле как якорь. Потоки тепла разрисовывали его кожу золотом, и он повернул голову в сторону, устремляя взгляд в никуда, а солнечный свет упал на его профиль, припекая кожу от челюсти до его открытой ключицы. Деревянные чётки матери были константой вокруг его шеи. Рука офицера потянулась к крестику, и между его большим и указательным пальцами он казался таким маленьким. Он был гладким и покрыт тёмным лаком; кое-где вишнёво-красный цвет истёрся и посветлел. Его мать по ночам перебирала чётки и бормотала молитвы за свою семью. Может быть, цвет пропал из-за её слёз, Чонин никогда не узнает; его мать больше не могла ответить на его вопросы. Офицер повернул голову обратно – резкий солнечный свет спрятался за облачным покрывалом. Он снял чётки и поднял крест к небу, выставляя его перед собой. Распятие отбрасывало тень на его лицо, а бусы свисали, покачиваясь от лёгкого движения. Вероятно, он был не достоин держать и носить их. Если бы это что-то значило. - Ты просто ожерелье, - сказал он никому. Чёткам. Ему казалось, что он сходит с ума, разговаривая с неодушевлённым предметом, который был символом воображаемого существа. - И всё же… - он замолчал. Казалось, дерево подмигнуло ему так, как мог только металл. Это было насмешливо. Он усмехнулся: - Я грешник, - и замолчал, наклоняя крест влево. - Подумаешь, одним грехом больше, верно? Ким приблизил распятие, которое практически ничего не весило. Казалось, что там, где пальцы прикасались к бусинам, его кожа горела. - Я знаю, - прошептал он. Подул ветерок, и его признание потонуло в нём. - Это ещё один грех среди всех гробов, которые я собрал. Я даже не верю в Тебя. - Офицер протянул немного плаксиво, и потёр дерево подушечками пальцев. - Ты ничего не сделал для меня и для моей страны. Я не верю в Тебя. Но небольшая часть меня всё ещё желает, чтобы Ты был– настоящим. Правда. Чонин вздохнул. Он чувствовал себя глупо. Солнце медленно выходило из-за облаков, но он продолжил. На этот раз его слова были приглушены биением сердца. - Я воровал. Я убивал. В Твоём длинном грёбаном списке заповедей нет ничего, что я бы оставил нетронутым. Но я не смог заставить себя… - он с силой втянул воздух и вдруг понял, как это больно. Дышать. Или не дышать. Вдох потянулся резкой линией к его лёгким, пока не наполнил их тяжестью. - …принять. Что происходит. Что уже случилось. Я думаю о нём и я не знаю– Чонин разочарованно простонал, гортанно и низко, и разжал пальцы, выпустив чётки. Они упали прямо поверх его сердца, и он знал, насколько лёгкими они были, насколько невесомыми, но всё же чувствовал себя так, будто находился под большим валуном или целым армейским танком. Он произнёс, иронично усмехнувшись: - Так вот что чувствуешь после молитвы? Это глупо, вот что это, - единственный раз, когда офицер попробовал молиться, и вот – он осмеивал основы религии. - Неудивительно, что у Тебя есть неверующие во время войны. Ты, чёрт возьми, не отвечаешь ни на один вопрос. Ким закрыл глаза – они были горячими – и солнечный свет проникал сквозь его веки. Он видел оранжевые и красно-зелёные пятна, танцующие в темноте. Его ресницы были влажными, и он плотнее зажмурился. Чётки лежали на его туловище, идеально уместившись в углублении между двумя рёбрами, а часть бусин щекотали бок. - Чонин? Старший лейтенант услышал это и немного испуганно распахнул глаза; вначале его зрение было размытым, и ему пришлось несколько раз моргнуть. Когда взгляд прояснился, то его заполнило лицо Кёнсу. Старший мужчина был бесконечно больше креста, который офицер держал некоторое время назад. Своей тенью он создал купол, который полностью окутал Чонина. - Что? - Ким попытался звучать безразличным. Его руки вспотели, и он сжал их в кулаки по бокам. Его спина как будто прилипла к кушетке. - Я слышал, как ты разговаривал сам с собой, - произнёс До и низко наклонился, поэтому его лицо было в поле зрения старшего лейтенанта. Его губы были изогнуты, и в его тоне и радужной оболочке плескалось беспокойство. Чётки постепенно утяжелялись, почти хороня офицера. - Просто мысли вслух, - Ким был благодарен, что его голос не дрожал. Кёнсу гортанно хмыкнул, растягивая звук, и с лёгкой улыбкой спросил: - О чём ты думал? В другом мире Чонин ответил бы: «о тебе», и уголки его губ сначала дёрнулись, прежде чем расплылись бы в широкой улыбке во все зубы. В другом мире Кёнсу бы рассмеялся и назвал Чонина дураком, прежде чем лечь рядом с младшим. В другом мире вечер прошёл бы так. Солнце исчезло бы, ​​и небо окрасилось светло-лазурным, а потом оттенками оранжевого, и в конце покрылось бы цветом индиго. Луна была бы полной, и серебро красиво целовало бы кожу Кёнсу. Но это было бы в том мире, а они находились в этом, – и в реальности Чонин ответил: - Ни о чём. Просто всякий бред. Мне было просто скучно. Чётки были невыносимо тяжёлыми, угрожая продавить офицера через деревянную кушетку в землю. В этом мире Кёнсу не ложился рядом с ним. Их бёдра не соприкасались, как и тыльные стороны их рук. Старший мужчина сел рядом, и Чонин знал, что между ними было приличное расстояние. Воздух потрескивал, и, возможно, офицеру это показалось, но земля пахла дождём. Ким был дождём, а Кёнсу долгим летом, тёплым и приятным. - Чонин, - снова заговорил До. Для ушей старшего лейтенанта он звучал нерешительно и робко. - Хм? - Ким повернул голову в сторону Кёнсу. Старший мужчина смотрел не на него, а куда-то вперёд, и офицер заскользил взглядом по его спине. Его позвоночник слегка выпирал; тонкий хлопок ханбока обтянул каждый его позвонок до поясницы. - Мы– мы в порядке, верно? Чонин заметил как Кёнсу рвано передёрнул плечами, когда запнулся, но ничего не сказал, вместо этого ответив: - Да. Мы в порядке, Кёнсу. Старший лейтенант хватил воздух, который отдался горечью и спёртостью на языке, сухостью, а потом влажностью на губах. Он добавил, пытаясь заставить себя звучать так, будто он дразнил: - Почему должно быть иначе? Кёнсу выпустил смешок, который звучал вынужденно, и повторил: - Я просто подумал– когда тебе снился тот кошмар, но… Ты прав. Почему должно быть иначе? Чонин снова закрыл глаза, и Кёнсу исчез в темноте. Офицер почувствовал, как тонкая трещина под его ногами медленно раскалывает ровную поверхность. Он задался вопросом, когда это произойдёт – разрушительное землетрясение, которое затаилось в узкой расщелине.